332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Елена Арсеньева » Компромат на кардинала » Текст книги (страница 14)
Компромат на кардинала
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 21:06

Текст книги "Компромат на кардинала"


Автор книги: Елена Арсеньева






сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Раскланялись, пошли к ступенькам. Глаза Петра азартно поблескивали, и Сергею вдруг захотелось остаться на эстраде и никуда не уходить. Танцевать, танцевать… Когда танцуешь, все уходит. Плохое, хорошее – все это перестает существовать. Отлетает! Танец – это другой мир: только счастье, синее такое, сверкающее. Музыка, движение, красота – и больше ничего в жизни не надо. Ты танцуешь в центре паркета – чемпионы танцуют в центре! – ты летишь, и все на тебя смотрят, и восхищение пронзает тебя, как стрела. За это и умереть не жалко. Если бы можно было танцевать всю жизнь и умереть на паркете!

И снова высунулся из смятения мыслей Малевич, но не такой, каким Сергей его знал, а почему-то с маленькими рожками на голове, и сказал лукавым голосом:

– Хочешь, назову навскидку пятерых почтенных людей, которые тебя сделают не просто богатым, но очень богатым человеком и откроют путь на самый гладкий паркет? И сто баксов выложить, чтобы тебя из беды выручить, – это для них легче, чем плюнуть?

И добавил, придыхая, теперь уже голосом Петра:

– Бабок у этого дядьки – нам и не снилось. Не пойдешь – пожалеешь…

Сергей на ватных ногах начал спускаться с эстрады и вздрогнул, услышав рядом:

– Добрый вечер.

От страха аж в горле пересохло – все, тот тип не стал дожидаться, пока Сергей подойдет к его столику, сам приперся, и сейчас надо будет что-то решать, не отговоришься, мол, выступать надо: программу они отработали, Сергей совершенно свободен… Но улыбающееся круглое лицо показалось ему знакомым. Да ведь это Мисюк!

– Узнаешь? Видел, видел твое выступление. Ладони отбил, хлопая. – Он смешно потряс пухлыми ладошками, и впрямь покрасневшими. – Вот это класс, я понимаю, утром-то вы с этой теткой слабовато выглядели, уж прости, довольно провинциально. А то, что я видел сейчас, – правду скажу, не ожидал! Спасибо, так сказать, за доставленное удовольствие.

Петр нетерпеливо сигналил глазами и руками, иди, мол, сюда, но Сергей старался не смотреть по сторонам: уставился на Мисюка и слушал, слушал его, радуясь ему, как спасению.

– Но знаешь, ты мне поверь, я в таких делах хорошо понимаю: ты из этой троицы выбиваешься. Девчонка – сущая оторва, этот напарник твой – у него взгляд убийцы, а ты романтический герой, тебе надо свое шоу, чтобы ты был там ведущим танцором, а не на подхвате у каких-то… как бы это помягче выразиться… – Он лукаво усмехнулся. – Ладно, извини, я тут выпил немного. Вообще стараюсь не принимать, но сегодня надо было стресс снять.

– А что у вас случилось? – спросил Сергей, радуясь возможности затянуть разговор. Конечно, немножко обидно было, что Мисюк так прохладно о них с Майей отозвался. Честно говоря, при виде его промелькнула сумасшедшая надежда: а вдруг знаменитый режиссер счел, что недоплатил танцорам, что он сейчас сунет Сергею еще сотню баксов, и тогда… Эх, как бы это было здорово! Он поменял бы эти деньги завтра с самого утра, как только сберкасса открылась бы, и сразу утром примчался бы к Майе, а про вторую сотню и словом не обмолвился, и Майя никогда не узнала бы, что им дали двести баксов, а не сто. Откуда ей узнать? Она больше не встретится с Мисюком, это же была просто случайность, их встреча, в ТЮЗ они больше не пойдут, так что никаких шансов нет, что их пути пересекутся.

– Между прочим, я тебя искал. Эта твоя училка, как ее там, Майя Андреевна, сказала, что ты сегодня в «Рэмбо» выступаешь.

Сергей даже покачнулся. Вот тебе и никаких шансов! Мир сегодня просто переполнен несчастными случайностями!

– А где вы ее видели?

– Натурально, во Дворце вашем. Там же картина экспонируется одна такая… – Мисюк лукаво покрутил головой, – интересная. Видел?

Сергей равнодушно качнул головой:

– Нет, я же не был сегодня во Дворце. Слышал, что как раз сегодня открытие, но не видел.

Странно, почему-то ему показалось, что при этих его словах в маленьких глазках Мисюка, очень напоминавших изюминки в плохо выпеченной булке, мелькнуло облегчение. Показалось, конечно.

– Кстати, а почему ты не был на занятиях? Начальница твоя очень гневалась.

– Гневалась? – У Сергея даже голос сел. – Из-за того, что я не пришел? А она…

Чуть не ляпнул: «Она ничего не говорила о деньгах?» – но удержал глупость на кончике языка.

– Слушай… – Мисюк смотрел на него нерешительно. – У меня к тебе просьба. Не выручишь?

«Вот будет номер, если он сейчас попросит взаймы! – Сергей аж поперхнулся от смешка, застрявшего в горле. – Ах да, ему же надо было снять какой-то стресс! Хочет, чтобы я с ним выпил, что ли?»

Петр прошел за его спиной, довольно чувствительно ткнул пальцем под ребро:

– Серж, ты забыл, что тебя ждут?

– Погоди, сейчас, – пробормотал Сергей.

– А, ты занят? – разочарованно пробормотал Мисюк. – Ну, извини, коли так. Я просто хотел у тебя проконсультироваться. Понимаешь, я думаю все же вернуть танцевальный номер в спектакль. Но только с тобой, без Майи Андреевны. Наверное, в принципе ты мог изобразить что-нибудь такое… – он пощелкал пальцами, – тангообразное, но один? Ну не смотрится там пара, ты понимаешь? Бал у Сатаны… Как-то не вписываетесь вы в эту команду.

Танцевать, танцевать… Он не смог сдержать улыбку:

– Конечно, я мог бы. Ведь танго – это в принципе танец мужской, то есть начинался как чисто мужской, в Аргентине там или в Бразилии, потом уже, когда в моду начал в Европе входить, туда приплелась женская партия.

– Приплелась – это хорошо сказано! – усмехнулся Мисюк. – Слушай, я понимаю, у тебя какие-то свои планы… Но у меня завтра в десять утра уже репетиция, а в связи с этой задумкой про танго мне надо весь план сцены перестроить. Нельзя ли нам с тобой хотя бы часик поговорить? Я бы тебе набросал ситуацию в общих словах, а ты бы мне подсказал, где лучше вплетать танец. И музыку подобрали бы. Да ты не думай, не думай, – вдруг засуетился он, – я же не просто так, я тебе заплачу. Сто баксов – как, нормально? Только за эту консультацию. А за каждое выступление тоже буду платить, это пойдет вполне официально, ты не думай, я тебя не кину! Понимаешь, я не могу работать кое-как, мне хочется, чтобы каждый спектакль был событием, открытием, тут каждая мелочь имеет значение, а если я так на танго зациклился, значит, что-то в этом есть, значит, оно обязательно должно быть в спектакле. Я спать не буду, если не выстрою уже сегодня эту сцену! Помоги, слушай, я тебя просто прошу.

У Сергея ноги ослабели от облегчения, от благодарности. Сейчас перед ним был словно совсем не тот человек, который утром в ТЮЗе извращался над актерами и над ним с Майей. Он не похабничал, не орал про десять часов утра, не трясся припадочно, никого не обзывал сперматозоидом. Говорят, он очень известный режиссер, Мисюк, – ну, надо думать, не просто так его из Москвы вызвали. И такой человек просит о помощи! Не Майю, хотя она там лауреат и все такое, и руководительница, и воспитательница, и «успела забыть столько, сколько ты знаешь». Не Малевича, который до сих пор купается в лучах прежней славы. Его просит, Сергея! Мисюк смотрит на Сергея не как на мальчишку с умными ногами и глупой головой, а как на равного, даже в чем-то его превосходящего. Ох, Сергей просто млел, когда на него вот так же взирали всякие великолепные дамы, которые являлись на занятия в бриллиантах и мехах, но, переодевшись в короткие юбчонки или лосины, вдруг теряли весь свой апломб. Даже их бриллианты тускнели! Дамы становились похожими на робких девочек и таращились на Сергея, как на высшее существо. Потому что он безупречен в танце, а они спотыкаются на каждом шагу. Потому что он, если даже не знает, что́ надо танцевать, то безошибочно чувствует, ка́к это делать, а им надо двадцать раз разжевать простейшее движение, да еще сколько потрудиться, чтобы его правильно исполнили! Дамы робели, дамы строили Сергею глазки, дамы платили ему. Мисюк, конечно, глазки не строит, но тоже поглядывает не без робости. И он заплатит. Вот что главное: он заплатит!

– Сережка, – прошептал Петр из-за спины, и в его голосе Сергею послышалась угроза. – Сережа, ты что делаешь? Ну нельзя же так обижать хороших людей!

Ах ты сводня!.. Только теперь до него дошло, чего так суетится Петр. Решил вернуть благосклонность бывшего любовника с помощью свежей задницы? Черта с два! Да, Сергею нужны деньги, но он хочет не просто так их получить, а заработать, сохранив уважение к себе. «Стать раком перед мужиком – да это же стать ничем!» Вот именно.

– Я с удовольствием, – сказал Сергей, кивая Мисюку. – Если могу вам помочь – я с удовольствием! Давайте поговорим. Только где? Здесь шумно, и вообще…

«И вообще» – это был Петр, который ощутимо подавился, услышав, что говорит Сергей.

– Нет, здесь никакого разговора быть не может, – с ужасом огляделся вокруг Мисюк. – Вертеп разврата! Давайте ко мне поедем. Я живу на этой вашей роскошной Верхне-Волжской набережной. Когда подписывал договор с театром, одним из условий было, что они мне квартиру на набережной снимут. Единственное место, где в этом городе может жить приличный человек!

– Так это ж рядом! – Сергей откровенно обрадовался, что сможет побывать в одном из тех домов на набережной, где, как убеждены все нижегородцы от мала до велика, обитают одни только небожители. – Зачем ехать? Мы и пешком дойдем.

Мисюк усмехнулся:

– Вот еще – ноги бить. Поехали. Меня ждет машина.

Он повернул к выходу, и Сергей пошел следом, даже не оглянувшись на Петра. А тот ни следом не бросился, ни в подсобке не появился, пока Сергей торопливо переодевался в свитер и джинсы, кое-как побросав концертные костюмы и танцевальные туфли в сумку.

Может, Петруша к полу прирос? Вот и отлично. Нехай так и остается!

Глава 29
РАСКРЫТИЕ

Из дневника Федора Ромадина, 1780 год
24 января, Рим

Так я и не смог сомкнуть глаз, хотя вторую ночь провожу без сна. Все время пытался сложить обрывки, исписанные Серджио. Как я понимаю, это было письмо на трех больших листках. Первый более или менее собран, от второго и третьего только половина.

Начал читать и остановился – отчего-то страшно. Возникает ощущение, что подходишь к краю пропасти, влекомый пагубным любопытством. Страшно манит взглянуть вниз, ничего не можешь поделать с этим желанием, чудится, не удовлетворишь его – и покоя вовек знать не будешь, однако понимаешь почти доподлинно, что со скользкого края есть великий риск сорваться и тогда костей не соберешь. Это письмо с того света. Что откроет оно?

И хочется знать тайну, и стыдно. «Нет никакой надежды, что ты когда-нибудь прочтешь мое послание» . Почему он так написал? Этот вопрос не дает мне покоя. К кому бы он ни обращался – почему не отправил письмо? Не успел его закончить – или это были просто заметки, предназначенные более для себя, чем для другого человека? По себе знаю: так легче писать, когда словно бы разговариваешь с незримым собеседником. Одно могу сказать доподлинно: это не Антонелла и не отец Филиппо. Но ведь не Джироламо, в конце концов, судя по той пылкой неприязни, которую питал к нему Серджио! Конечно, я понимаю, что у бедного юноши могли быть друзья, одному из которых он оставил сие послание, однако мне они не известны. Разве что тот старик-слуга… Нет, Серджио не упоминал о нем никогда. Я знаю только одного его друга: себя самого. Ну что же, придется счесть, что именно ко мне были обращены бессвязные, разрозненные заметки, сделанные, кажется, в момент страшного душевного напряжения и полной растерянности. Чудится, мысли Серджио были разорваны в клочки еще прежде, чем убийца изорвал сами листы, на которые записаны эти мысли! Он что-то готовился совершить, какой-то поступок… еще не знаю, какой. Не знаю, совершил ли.

Я заполнил уже страницу пустыми словами, описанием пустых размышлений. Все это лишь для того, чтобы утешить свой смутный страх и отсрочить чтение. Но я должен это сделать. Вот именно: это мой долг! Вдруг имя убийцы или намек на него мелькнет среди неразборчивых строк? Надо работать вот как: прочитывая какой-то связный обрывок, сразу переписывать его в дневник, отмечая все пропуски. А то вдруг ветер разметет клочки письма, и я обречен буду собирать их снова?

Итак…


«Нет никакой надежды, что ты когда-нибудь прочтешь мое послание. Думаю, если я смогу совершить то, что намерен, я не успею отправить это письмо. Ну а если не совершу, то, значит, я последний трус и мразь, достойная всей той низости, коя со мной свершилась, а расписываться пред тобой в этом не стоит. И без того держался я с тобой последнее время так… Мне бы только хотелось, чтобы Антонелла никогда не… Но с нею мне придется проститься. Пусть даже разорвется сердце. Смогу ли? Должен. Этого они, во всяком случае, добились».

Прочитав эти слова, я невольно остановился. Что это означает: ему придется расстаться с Антонеллой?! Неужто и правда, Серджио решил пожертвовать собой ради ее брака с богатым человеком, даже и не любимым ею? Но разве он не знал, что для Антонеллы лучше жить в нищете – но в любви с ним, чем в богатстве – но в отвращении к другому, например ко мне? Потом, Серджио не был нищим! Отец Филиппо обеспечивал ему хоть небольшое, но устойчивое содержание. Неужели священник собирался лишить его этой помощи? А вот дальше упоминается это имя:


«Разговор наш начался именно так, как начинаются все погибельные разговоры: с искушений.

– Кажется, я довольно доказал, что восхищен твоим искусством, твоим талантом, что только одного и жажду, чтобы искусство это и талант развивались без помех! – сказал отец Филиппо. – Ты знаешь: я достиг много и не остановлюсь ни перед чем, чтобы подняться еще выше. Ты должен идти со мною рука об руку. Ты мог бы стать при мне тем, кем был Лоренцо Бернини в долгое двадцатилетнее правление папы Урбана VIII. Этого человека, полного молодой и кипучей энергии, папа сделал не только придворным архитектором и полновластным распорядителем римского строительства, но своим постоянным советником и доверенным другом. И Бернини под этим высоким покровительством создал колоннаду на площади Святого Петра, фонтаны на Пьяцца Навона… Он составил себе славу и как скульптор, изваяв статую Давида и группу «Аполлон и Дафна» на вилле Боргезе. А потом достойно отблагодарил своего покровителя, воздвигнув ему великолепное надгробие!

– Я надеюсь, что вы будете жить еще очень долго, – пролепетал я.

– И я надеюсь на это, – величаво кивнул мне отец Филиппо. – А еще надеюсь, что возлюбленный сын мой не покинет меня никогда.

– Как, каким образом женитьба на любимой мною девушке помешает мне оставаться вашим сыном?! – воскликнул я в отчаянии, потому что беспрестанные разговоры на эту тему …

– Любимой? Возможно. Любящей? Неужели ты до сих пор не понял, что давно уже стал не более чем ширмой, за которой спрятан твой друг?»

Так вот откуда ветер дул! И это был не легкий, безобидный venticеllo4646
  Ветерок (ит.) .


[Закрыть]
, как мне почудилось сначала, но истинная tramontana, разрушающая человеческие жизни! Похоже, отец Филиппо не гнушался ничем, даже клеветою, только бы отвратить Серджио от мирской суеты и направить его на стезю церковного служения! А я-то возомнил, что сей человек проникся ко мне с первой же встречи симпатией такой же, какую испытывал к нему я! Значит, это была лишь светская любезность, за которой крылся холодный расчет? Уж не в тот ли самый первый день нашего знакомства он прочитал в моем сердце безнадежную любовь к Антонелле и решил воспользоваться этим, чтобы окончательно завладеть душою Серджио? Как это недостойно!

К несчастью, далее пропал довольно большой обрывок письма, поэтому мне неведомо, чем ответил Серджио. Далее, такое впечатление, что течение разговора изменилось.


«Тебе известны мудрые слова: «Multi sunt vocati, pauci vero electi!»4747
  Много званых, да мало избранных! (лат.).


[Закрыть]
А я предлагаю тебе войти именно в число избранных. Тебе кажется, что свершить сего не можешь? Но только из большой устрицы можно извлечь жемчужину! Если согласишься, не сомневайся: про тебя будут говорить: «Фортуна нашла его на чердаке!» Поверь, не я говорю эти слова. Их внушило мне Всеблагое Провидение!»

Сколько пыла, бог ты мой. Такое чувство, что отец Филиппо желал видеть Серджио служащим не святому престолу и господу, а себе лично! Похоже, ему было мало мрачной преданности Джироламо, хотелось обречь на заклание еще и этого юношу. Но сознавал ли он, что под рясою окончательно погаснет тот свет, который еще сияет в сердце Серджио и который зажжен в нем мирской любовью к Антонелле? Ох, я все время забываю, что свет сей уже погас, что его потушила страшная рука убийцы. Я все еще пытаюсь спорить с отцом Филиппо, хотя Серджио нет больше, и спор сей бессмыслен, как и увещевания отца Филиппо. Стоит ли читать письмо далее? Это лишь напрасно надрывать сердце. Я пытался найти в нем хоть какой-то след, однако ничего не нахожу. О боже мой! А это о чем?!


«…что эта любовь – скотская мерзость и…»

К чему относятся эти слова, кому принадлежат? Один из доводов отца Филиппо против Антонеллы? Или сам Серджио выкрикнул их, убежденный наконец своим наставником? Ничего не понимаю. Буду читать дальше, вдруг что-нибудь да прояснится. Вот большой отрывок и связный.

«Он сказал:

– Всякое дело, какое только ни замыслил человек, должно совершать во имя того, кто положил начало всему сущему, имя же его чудотворно и свято.

Бесспорные слова сии показались мне странно знакомыми, как и последующие:

– Если творец ниспосылает благо, было бы величайшим безумием не воспользоваться таковым!

Почему-то мне показалось страшно важным вспомнить, где я прежде слышал эти слова. Наверное, от него же? Но нет, память отказывала мне… Я мучился от невозможности вспомнить, кажется, больше, чем от той страшной пропасти, к которой вдруг приблизился наш разговор, начавшийся столь невинно.

– Твоя мать отдала мне тебя! – вдруг выкрикнул он страстно. – Она завещала мне душу твою, а ведь тело – не более чем прах, тленная оболочка души.

– Ну так отриньте этот прах! – вскричал я наконец. – Вы и так знаете, что душа моя принадлежит вам всецело, зачем вам еще моя жалкая плоть?

– Увы, сын мой, враг рода человеческого поставил на пути чистейших помыслов божиих неодолимую преграду, устроив так, что только плотское познание друг друга дает возможность осознать высшую степень духовной близости. Ты думал, несчастный, что речь идет о плотском познании женщины? Ты уже вкусил этого греха, читаю в сердце твоем. Но ты забыл главное: женщина погубила наш мир – мужчинам суждено восстановить его, но только в том случае, если они будут объединены этой высшей формой союза. Союз духа и плоти… Так суждено, и все великие мира сего изведали это. Ты отрекаешься от того, чего не испытал, уподобляясь невеждам, которые не верили божьему слову, хотя никогда не слышали его. Ты уподобляешься слепцу, который идет проторенной дорогою к гибельной пропасти, не ведая, что совсем рядом пролегает узкая тропинка, решившись ступить на которую, он выйдет к источнику животворной воды, омоет в ней очи свои и прозреет.

Он говорил снова и снова, он напомнил мне о моей матери, которая рабски следовала всем его наставлениям и завещала мне делать то же. Я подумал: «Быть может, он прав? Неужели я должен дать ему это?»

Я не постигаю… А что, если его убили потому, что он отверг?.. Нет, это не может быть то, о чем я подумал! Не может быть!

Глава 30
ДВОЙНОЙ ЛОКК-СТЕП

Россия, Нижний Новгород, ноябрь 2000 года

– Завтра танцы, – проныла Катерина. – Дядя Сережа обещал, что мы будем новое движение в самбе разучивать. А у меня туфелек тут нету. И юбочки не-ету-у…

На ее ресницах повисли слезы и посыпались на тугие румяные щеки. Они скатывались со щек подобно прозрачным камушкам, и казалось, если хоть одна слезинка долетит до пола, послышится хрустальный звон.

Дочкина способность плакать столь сказочно-красиво не раз восхищала Тоню, которая от слез резко дурнела, а оттого старалась воспитывать в себе сдержанность. Катерине же не приходилось ужиматься в столь любимом каждой женщиной деле, как слезопускание, и, конечно, со временем Тоня попривыкла и уже вполне спокойно взирала на этот процесс. Но на свежего человека Катькин плач производил сокрушительное действие!

Какое-то мгновение Федор и Людмила Михайловна смотрели на нее как завороженные, потом тетушкины глаза тоже повлажнели, она присела перед девочкой на корточки, начала что-то успокаивающе щебетать, шмыгая в то же время носом. А Федор отвернулся. Может, чтобы скрыть скупую мужскую слезу? Вон, и его плечи вдруг дрогнули… Тоня с некоторым испугом пригляделась и вдруг обнаружила, что он едва сдерживает смех. Итак, он видел насквозь ее дочку! А вот интересно, ее саму он тоже видит насквозь? Ну, если так, может рассмотреть, что Тоня сейчас – сплошное сплетение недоверия, страха, любопытства… и нетерпеливого ожидания.

Однако Катя продолжала плакать, и количество ее слез постепенно переходило в качество: носик начал краснеть. Пора успокоить эту ревушку. Однако Федор ее опередил.

Он опустился на колени, чуть подвинув расчувствовавшуюся тетушку, и, взяв Катю за плечи, негромко спросил:

– А что, разве для танцев нужны какие-то особенные туфельки? И юбочка особенная? По-моему, та юбочка, что на тебе, очень красивая.

Катерина вытаращила на него глаза с тем выражением, с каким она когда-нибудь взглянет на своего будущего мужа, задавшего какой-нибудь дурацкий вопрос, например: «Зачем тебе четвертая шуба?!» И ответ был соответствующий – чисто женски-обстоятельный:

– Конечно, особенные! Они мяконькие! И скользят хорошо. Потому что если туфельки жесткие и не скользят, танцевать будешь плохо. А та юбочка – легонькая. В этой жарко будет танцевать, она ведь теплая. А у нас в зале жарко, и когда растанцуешься, эта юбка колется. А та колокольчиком кружится! И еще я забыла, у меня новенькая маечка там, ну, которую мама из Фр-ранции пр-ривезла!

Иногда Катерина вдруг вспоминала, что только недавно научилась наконец-то выговаривать толком «р» и начинала рычать, надо или не надо.

– Там – это где? – продолжал расспрашивать Федор.

– До-ома! Я домой хочу, за туфельками и юбочкой! – снова захныкала Катерина.

– И за маечкой, – проявил удивительное понимание Федор.

– Ну да! И за ма-аечкой!

Удивительно, конечно, что Катюха так долго продержалась. Еще когда сели в такси, Федор вскользь предупредил Тоню, что дочка может внезапно расплакаться. Все-таки драка, которую она видела, явный испуг матери не могли пройти даром. Но Катя вела себя отлично, только немножко слишком громко рассказывала, что им в садике начали читать «Волшебника Изумрудного города», но прочитали совсем немножко, всего до тех пор, пока ураган унес Элли в фургоне, а хочется знать, что дальше, и она, Катерина, теперь желает такую книжку.

Тоня чуть не ляпнула, что дома эта книжка есть – она и в самом деле была, ее Тоня в свое время (она была на год постарше Катьки, когда всей душой прикипела к «Волшебнику») зачитала чуть ли не до дыр, вдобавок все страницы изрисовала собственными версиями оформления. Но поймала предостерегающий взгляд Федора, вспомнила, как он говорил: «Ну поверь же мне!», какая откровенная опаска звучала у него в голосе только при намеке на какие-то фантастические дела, – и осеклась.

Федор велел шоферу свернуть через дворы к Покровке, к книжному магазину «Дирижабль». Магазин был чудовищно дорогой, но купить там можно было все, это точно. Возможно, даже «Волшебник» отыщется. Тоня мысленно пошарила в кошельке, но Федор сказал:

– Сидите здесь.

Что-то шепнул водителю, отчего тот побелел и вытаращил глаза, но притих, когда Федор сунул ему в карман зелененькую бумажку. Федор улыбнулся Тоне:

– Минуту, – и убежал, а шофер вытащил из-под сиденья монтировку и начал озираться с видом бойца, охраняющего особо ценный груз.

Тоня только и могла, что нервно сглатывать и поглядывать в окна, не зная, то ли бояться, то ли пока подождать, а Катька замерла в трепетном ожидании.

Федор вернулся натурально через минуту, таща не одну книжку, а шесть. Огромных, ярких. Это был «Волшебник» со всеми своими продолжениями: «Урфин Джюс», и «Желтый туман», и «Семь подземных королей», и еще что-то, о чем Тоня даже понятия не имела.

Вот тут она и вправду чуточку струхнула…

– Держи, моя радость, – сказал Федор, сунув Катерине тяжеленную стопку. Она взвизгнула от счастья, полезла целоваться, нимало не смущаясь, что этого человека видит второй раз в жизни, потом потребовала, чтобы ей тут же начали читать книжку, но поладили на рассматривании картинок, этим и было занято все время пути от Покровки до магазина «Планета», рядом с которым жила тетя Люся. Ну и там практически весь вечер был посвящен ужину и «Волшебнику», так что Федор лишь бросил тете Люсе два-три слова, от которых она побледнела и стала смотреть на Тоню как на оживший призрак, а им-то с Федором так и не удалось ни о чем поговорить, Тоня так и не получила никаких объяснений, однако разнежилась душой в тепле этого дома и поуспокоилась. И вот теперь Катерина вдруг вспомнила про танцы, и страх вернулся снова.

– Ты знаешь, домой сегодня нельзя, – веско сказал Федор. – У вас отключили отопление – на время, не навсегда. Но там страшно холодно. А здесь тепло.

– Тепло… – счастливо прижмурилась Катерина, которая была ужасная мерзлячка, но тут же вспомнила о своей главной беде на настоящий момент и снова начала сыпать слезами: – Завтра танцы, а если у меня не будет туфелек и юбочки, я не пойду! И дядю Сережу не увижу!

Господи! Еще одна жертва невозможных карих очей! Это что, наследственная дурь?

– Что ж там за дядя Сережа такой? – ревниво прищурился Федор. – Завтра нарочно с тобой схожу на занятия и посмотрю на него. Если понравится, возьмем его в женихи.

– Да ты что? – хихикнула Катерина, кокетливо прикрывшись ладошкой. – Он совсем старый, он маме в женихи подходит, а не мне.

Брови Федора взлетели чуть ли не выше лба. Но ревнивый прищур тотчас вернулся.

– Христос с тобой, Катерина! – Тоня не удержалась от смеха. – Ничего себе, старый, ничего себе, жених! Да Сереженька совсем ребенок, он младше меня аж на девять лет и одиннадцать месяцев!

– Уже то, что ты эти годы и месяцы столь скрупулезно подсчитала, кое о чем говорит… – протянул Федор с тем же выражением. Внимательно посмотрел, как Тоня краснеет, как прижимает ладони к щекам, и усмехнулся – пощадил все-таки.

– А мама знает, где твои вещички танцевальные лежат? – спросил он Катю.

Тоня вскинула брови. Эти его слова кое-что открыли в нем – привычку одинокого человека самому заботиться о себе и не доверять это женщинам. «Мама знает?» Ничего себе! Да ей пришлось перед отъездом оставить Витале список из 121 пункта на тему, где что лежит, когда и что на Катю надевать! Бывшая свекровь как-то проболталась по пьяной лавочке (а потом чуть язык себе не отъела и Тоню еще больше возненавидела!), что любименький сыночек у нее до сих пор иногда спрашивает: «Мамочка, а майка вывернута?» Похоже, Федор рано начал самостоятельную жизнь, а еще похоже, в этой его жизни нет никакой женщины – кроме тети Люси, разумеется, но она в данном конкретном случае не в счет.

Почему-то Тоне это было важно – правда, она еще не могла понять почему. Вернее, понимать понимала – что уж тут понимать-то особенно?! – но делала вид, что это ну просто теорема Ферма, как минимум. Сохраняла, так сказать, лицо перед самой собой.

– Конечно, знает! – встрепенулась Катюха. – Ма, ты домой сбегаешь? Заберешь мои вещи? Тогда я не буду плакать!

– А если не заберу? – поддразнила ее Тоня, и эта малолетняя шантажистка откровенно ляпнула:

– Тогда буду.

– Успокойся, – кивнул Федор, поднимаясь. – Будут тебе и туфельки, и юбочка, и маечка. Мы сейчас вместе с твоей мамой съездим за твоими шмотками, только ты уж, Катерина, тут себя веди хорошо, договорились? Тетю Люсю не огорчай.

Катя посмотрела на него с откровенным изумлением. Какой смысл теперь капризничать, ведь туфельки и все прочее будет ей доставлено? Зачем огорчать тетю Люсю, которая печет такие потрясающие тортики и готова часами напролет читать новые книжки? Пожалуй, за дочку Тоне можно быть спокойной. Или нет?

– Слушай, – она осторожно тронула Федора за рукав, – а можно их одних оставить? Я имею в виду…

– Я понял, – кивнул Федор. – За нами не следили, это точно. Тетя Люся их не интересует – она моя родня с отцовской стороны, а отец тут ни при чем, они выбивают только прямых потомков. Однако, как это ни смешно, у меня такое впечатление создалось, причем уже не первый год, что о моем существовании они даже не подозревают. Хотя я – именно Федор Ромадин. Представляешь? Когда мама замуж выходила, она оставила свою девичью фамилию. Как ты…

Сердце р-раз! – замерло, потом снова: тук-тук. Откуда он это знает?

– И ничего, их это как бы не колышет! – продолжал Федор. – Именно я организовал выставку картины, а им хоть бы хны! Прицепились к… Леонтьеву, к тебе, а меня словно не замечают. Не зря говорят умные люди, что всего темнее под свечой. Наверное, потеряли след еще после маминой смерти, это ведь очень давно было.

У Тони снова пресеклось дыхание, но тотчас спасительное «не-может-этого-быть» промелькнуло в голове, и она даже смогла улыбнуться.

– Не веришь? – понимающе кивнул Федор. – Нормально, что не веришь. Я бы на твоем месте вообще только и знал, что крутил пальцем у виска. Однако повторю для твоего спокойствия: я не псих, а психиатр, хотя в данный конкретный момент это к делу не относится. А что мы стоим? Одевайся в темпе. Все расскажу по дороге, только сначала ответь на один вопрос: чего ты боялась?

– В каком смысле? – напряглась Тоня.

– В аэропорту в Париже я видел, как ты озиралась. Затравленно так. Ты все время чего-то боялась, я видел, я это кожей чувствовал. Когда ты сегодня рассказала про ту историю с… Леонтьевым, я подумал сначала, что ты из-за этого тряслась…

«Про ту историю с Леонтьевым», – отметила Тоня. – Не «с твоим отцом», сказал он, а «с Леонтьевым»!» И это новое свидетельство его деликатности, заботы о ней едва не вышибло слезы из ее усталых глаз. Так давно не было в жизни ничего такого, немудрено прослезиться! Но, как уже было упомянуто, она не умела плакать столь же изысканно, как ее дочь, а потому незаметно проморгалась и продолжала слушать Федора.

Они вышли из квартиры, спустились во двор, но Федор велел Тоне оставаться в подъезде, пока он издалека, с помощью пульта, запустил мотор своей «Ауди».

– Береженого бог бережет, – пояснил, когда она устроилась внутри. – Я уже привык беречься, хотя иногда опасность кажется нереальной. В нее не хочется верить… как и тебе сейчас. Но теперь, когда картина выставлена, она близко. Так вот, о тебе и о… о Леонтьеве. Строго говоря, после такого случая надолго затрясешься, тут все понятно и постижимо. Но это случилось в России, ты ни в чем не виновата, тебя никто не видел. Вряд ли ты могла опасаться, что по твоему следу пустят всех цепных псов Интерпола, да и времени с момента его гибели слишком мало прошло, да и не настолько вы с ним крупные фигуры. Во Франции ты как раз могла ощущать себя в полнейшей безопасности, однако же… Ты беспрестанно оглядывалась, причем такое впечатление, что на какого-то конкретного человека. Подозреваю, это был такой высокий мужик итальянского типа, яркий такой, глазастый. Так? Он все время толкался около столбиков с телефонами-автоматами, хотя если звонил куда-то, то по мобильному. Спрашивается, зачем человеку с мобильником в кармане, вдобавок человеку, по виду очень даже не бедному, топтаться возле телефонов-автоматов? Потом я понял: именно оттуда лучше всего видны будочки паспортного контроля. Даже если бы все рейсы перенесли на другой день и мы бы начали выметаться из аэропорта, он бы точно знал, кто ушел, а кто еще остался. В данном конкретном случае его интересовала именно ты, верно?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю