332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Елена Арсеньева » Имидж старой девы » Текст книги (страница 12)
Имидж старой девы
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 21:06

Текст книги "Имидж старой девы"


Автор книги: Елена Арсеньева






сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Александр Бергер, 7 октября
200… года, Нижний Новгород

С того происшествия в парке Кулибина прошла неделя, а никто и никуда Бергера не вызвал – ни звонком, ни повесткой, ни в милицию, ни в прокуратуру, – никакой следователь-расследователь им и его показаниями не интересовался. Либо работа еще не началась, либо вполне хватило показаний словоохотливого хозяина Финта. А может быть, экспертиза показала какие-то неожиданные результаты… Короче, без показаний Бергера следствие решило пока обойтись.

Ну и ладно. В конце концов, какие он может дать показания? Ведь он даже не был полноценным свидетелем, он застал Симанычева уже мертвым… Другое дело, что не бывает лишних показаний, не бывает лишней информации, это Бергер по опыту своей работы знал, однако, очевидно, в УВД и в прокуратуре Нижегородского района придерживались другого мнения.

Вообще-то, честно говоря, Бергеру сейчас было не до Симанычева. Неделя выдалась суматошная, ведь бюро приобретало все более широкую известность, множество людей, недовольных работой официальных следственных органов, обращались за экспертизой к независимым расследователям. Бергер и на работе-то почти не бывал, все больше на выездах, домой возвращался поздно, поэтому совсем не удивился реплике, прозвучавшей однажды в ответ на его полусонное (было уже часов одиннадцать вечера, для кого-то время детское, а Бергер в эту пору уже норовил отрубиться) «алло»:

– До тебя совершенно невозможно дозвониться! Что происходит? Ты вообще есть или тебя нет?

Он улыбнулся. Сонливости как не бывало! Ведь Бергеру звонила его, так сказать, дама сердца. И хоть особенной сердечности в их отношениях не было, но ведь не скажешь – дама постéли! Есть, правда, такое слово – любовница, но Бергер его не терпел за острую колючесть и холодность. Поэтому пусть будет – просто дама. Или подруга. Или на худой конец – приятельница.

– Я есть, – сообщил Бергер доверительно. – Я есть здесь и сейчас. А ты когда?

На их насмешливом, сдержанном, особом языке это означало, что эмоции и желания у него в прежнем состоянии, готов встретиться когда угодно и когда удобно ей: время их свиданий всегда назначала она.

– Полнолуние нынче, – сообщила дама. – Я бы всей душой, но увы… Не раньше чем на будущей неделе. Ты как, доживешь?

– С трудом, – ответил Бергер, не покривив душой, потому что отвык от долгого воздержания. Однако против причуд женского естества не попрешь.

– Я тоже с трудом…

Голос у нее мягкий и нежный, как ванильный зефир. И сама она напоминала зефирку – небольшая, кругленькая, мягонькая. Иронизируя над собой, Бергер вспоминал своих суровых германских предков, которые обожали именно вот таких карамельных, золотисто-розовых Гретхен. Однако его дама отнюдь не исповедовала принцип «киндер, кирхен, кюхен» – это была карамелька с железной начинкой. Бергер-то ее натуру хорошо знал и именно поэтому в постели чувствовал себя как принцесса на горошине. Все мягко, все нежно… а где-то колется… Дама была адвокатом, и очень хорошим адвокатом. Не сказать, что она выигрывала все процессы подряд, но сводить наказание до минимума, как говорится, ниже низшего предела, ей все же удавалось чаще, чем другим. Да, она и впрямь была хорошим адвокатом, однако именно эта профессия мешала Бергеру влюбиться в нее. Бог его знает, что за вывернутое у него было сознание, однако он презирал адвокатов. Всех. Считал их продажными… Продажными представителями человечества, скажем так. Знал, понимал, что закон – еще не синоним слова «справедливость», что человек должен иметь право на защиту, иначе общество не может называться цивилизованным… А поделать с собой ничего не мог.

Дама, кстати сказать, о воззрениях своего любовника знала. И ничуть не обижалась на него. Более того! Когда Бергер начинал искренне недоумевать, что она в нем нашла (в самом деле! ну что?! ни красоты никакой, ни денег; обаяние, которое ему приписывают некоторые женщины, категория субъективная; вдобавок он инвалид, хотя жизненно важные органы в полном порядке), дама мурлыкала:

– Всю жизнь искала мужчину, который будет меня презирать!

Может, и не врала, кто их разберет, женщин! Не зря некоторые особо искушенные люди советуют входить к этим загадочным созданиям с плеткой!

Словом, дама сердца Бергера, сладенько помурлыкав необходимое количество времени, вдруг сказала:

– Хочу с тобой посоветоваться. Это правда, что у вас в богадельне гарантируется анонимность расследований?

Богадельней в городе называлось бюро, в котором работал Бергер. А что? Чем плохое название? Бывают же названия вообще оторви да брось: СПС, к примеру. Издевательский шип какой-то.

– Конечно, – ответил Бергер. – Гарантируется.

– И вы не требуете с клиентов оплаты?

– Ну да, не зря же нас называют богадельней. А почему ты спрашиваешь?

– Да потому, что с трудом себе представляю, как это вообще может быть. Вот, к примеру, тебе позвонит какой-то человек и скажет: я попал в безвыходное положение, не пойму, что вокруг меня происходит, умоляю, помогите, но денег у меня нет, – ты что ему скажешь?

– Да у меня как раз сегодня был такой звонок! – почти радостно воскликнул Бергер. – Ровно в полдень. Звонит мужик, говорит: я попал в безвыходное положение, не пойму, что происходит, почему они выбрали именно меня убить Валентину Терешкову, чтобы не допустить прорыва Советского Союза за пределы Солнечной системы!

– А они – это кто? – осторожно поинтересовалась собеседница.

– Я как-то не очень понял, – честно признался Бергер. – По-моему, нечто среднее между инопланетянами, чеченскими террористами и американскими империалистами.

– Кого, ты говоришь, надо убить?

– Валентину Терешкову, это первая в мире женщина-космонавт.

– Да ты что?! – восхитилась дама, которая знала все о юриспруденции и о сексе и почти ничего о вещах отвлеченных. – Ну, это психоз. Тебе псих звонил. А я говорю серьезно, о серьезном деле.

– Хорошо, давай серьезно, – согласился Бергер. – Если я смогу помочь обратившемуся ко мне человеку, не вступая в противоречие с Гражданским и Уголовным кодексами, а также с собственными принципами, то я это, без сомнения, сделаю. А называть мне имя и фамилию или псевдоним – это его личный выбор.

– Отлично! – воскликнула дама. – И что тебе надо, чтобы ты начал работу?

– Ну, как минимум просьба этого человека.

– Считай, что он попросил. Через меня.

– А сам он что, немой? Или шибко застенчивый?

– Не-а, – протянула она. – Говорить умеет. Но он не попросит. И не в застенчивости дело. Этот парень напуган до смерти.

– До смерти? – усомнился Бергер.

– Я тебе говорю! – настойчиво воскликнула дама. – Тем более что от смерти он спасся просто чудом.

– Избит или ранен?

– Избит был очень сильно, поэтому его и привезли в больницу, а не швырнули в вытрезвиловку. Но ничего, к счастью, не сломано, а синяки постепенно сходят. До свадьбы вполне заживет. Вот только не планировалось, что он вообще доживет до свадьбы. Видишь ли, его нашли ночью пьяным вусмерть, лежащим на трамвайных рельсах. Вагоновожатый заметил его каким-то чудом; вторым чудом было то, что он успел затормозить.

– И что? Ты думаешь, этот тип не сам напился и улегся на рельсы?

– Быстро сообразил, – одобрительно сказала дама. – Ты, когда на него посмотришь, сам поймешь, что дело тут очень даже нечисто.

Бергер в сомнении покачал головой. Он не очень-то верил в безгрешных агнцев, которых некое исчадие ада накачивает спиртным и укладывает под колеса движущегося транспорта. Просто так, по принципу: «Что бы такого сделать плохого?» Наверняка этот молодой человек постарался сделать чью-то жизнь невыносимой, вот и получил по заслугам. С другой стороны, его, Бергера, приятельница – особа весьма проницательная. То есть пуркуа бы и не па этому парню оказаться агнцем? Однако женщины очень жалостливы. Особенно если объект жалости – какой-нибудь красавчик…

Бергер отлично знал, кем был в прошлой жизни. Отнюдь не суровым тевтонским рыцарем! И даже не венецианским мавром, с кого писал свою трагедию великий Шекспир. Он был просто Плюшкиным. Вот ведь и не нужна тому вещь, а из рук не выпускал. Так и он, Бергер. Ну не любишь женщину – так чего бесишься от ревности? Бюргер ты, не Бергер. Мелкий собственник! И он ощутил, как неприязнь к этому якобы страдальцу и полное нежелание прийти на помощь ближнему крепнут и разрастаются в его душе.

– Он твой клиент, что ли? – спросил хмуро.

– К сожалению, нет, – кокетливо призналась дама. – Мои клиентки – две шлюхи с Автозавода, которые едва не убили одного нехорошего человека. Он с подельником подряжал их в Эмираты – зарабатывать сам понимаешь чем. Смастрячили девчонкам поддельные паспорта, но тут осечка и вышла. Скинули их с дистанции в аэропорту, одного мужика повязали, второй затеял было искать товарища и стращать девулек, которых подозревал в доносительстве, неминучей расплатой, но они оказались не из пугливых. Отняли у мужика пистолет и выпустили в него пару пулек. По счастью, не убили, только ранили. Хотя его спасение можно тоже назвать чудом, как и спасение того красавчика.

«Ага-а! – мрачно подумал Бергер. – Я так и знал, что он непременно окажется красавчиком!»

– Мои клиентки убивали этого вербовщика проституток на самой окраине Автозавода, в какой-то рощице; там и бросили. Место безлюдное – днем, а по ночам там тусуются пацаны, отрываются на полную катушку, жгут костры, засасывают пузыри и отъезжают кто как может и что кому по карману.

Бергер покачал головой. Рассказ Чехова «Душечка» – вершина постижения женской натуры. Мимикрия – вот основное ее свойство. Его подруга, это бело-розовое пирожное безе, в совершенстве владеет неформальной лексикой. Кстати, инвективной тоже, причем в таком объеме, что даже Бергер, отнюдь не пансионерка, иногда краснеет.

– Вот эти-то, не побоюсь сказать, юные пионэры и обнаружили нашего недобитка, – продолжала его «душечка». – И тотчас доказали, что на нашу молодежь льют помои совершенно напрасно, ничто человеческое ей не чуждо. Плюнули на свои криминальные игры, не поскупились включить мобилу и вызвать «Скорую». Отвезли недобитого в ближнюю больницу, а уже на другой день пострадавший смог дать первые показания милиции, поскольку обо всех случаях с огнестрельными ранениями врачи обязаны докладывать в органы, что ты и сам знаешь. Девчонок моих он описал подробнейшим образом, назвал их фамилии, имена, отчества, ну, а тамошние ребята своих лялек знают наперечет. Мигом выловили их на рабочих местах, законопатили… Правда, одна из них вымолила – уж не знаю, каким местом! – разрешение позвонить. Сообщила отцу, а отец у нее не кто-нибудь, а депутат Госдумы, ты представляешь?! Что характерно, от Нижегородской компартии.

– В семье не без урода? – хмыкнул Бергер.

– Точнее, не без двух, – уточнила дама. – Папашка – еще та какашка! Даже неизвестно, кто из них двоих хуже: эта малолетняя преступница или он, лицемер и фарисей, вдобавок записной алкаш. А впрочем, он богат до безобразия, как и все эти мизерабли, Жаны Вальжаны недоделанные, поэтому я и не отказалась на него работать, когда он начал умолять спасти доченьку. Да и знакомы мы сто лет, он ко мне когда-то клинья бил, только я терпеть не могу идейных идиотов!

– Слушай, – чуточку сконфуженно сказал Бергер, – извини, что перебиваю, но ты не объяснишь мне, кто такие эти самые мизерабли, а? Очень часто слышу последнее время это слово, а понять не могу.

У него уже вяли от словесных инвектив уши, а по опыту он знал, что вернуть даму на путь нормальной лексики можно только одним способом: спросить у нее что-нибудь этакое, заумное. Ее хамелеонская натура тут же срабатывала, и дама опять превращалась в интеллектуальную карамельку.

– Мизерабль – по-французски отверженный, – пояснила она. – У Виктора Гюго роман такой есть – «Отверженные», главный герой – раскаявшийся каторжник, благородный мизерабль Жан Вальжан, типа, невинная жертва жестокого буржуазного общества. Сделался божьим промыслом очень богат и всего себя отдал добрым деяниям. Наши, отечественные бывшие каторжники и мизерабли разбогатеть-то разбогатели, да вот никак не решатся встать на следующую ступеньку. Как говорится, труд может превратить обезьяну в человека, а богатство – наоборот.

Дама перевела дух.

– Ну вот, – проворковала она. – Я пытаюсь сделать из его дочки и ее подружки невинную жертву тех, кто обманом вывозит русских красавиц в Арабистан и Турцию, на потеху всяким черномазым развратникам. Выпросила разрешения повидаться с раненым. Поговорить с ним, выяснить, как настроен… Приехала в эту богом забытую больничку, нанюхалась жутких вонизмов типа тушеной капусты и жареной тухлой рыбы… есть, есть вечные ценности, можешь мне поверить! – вошла в палату на шестнадцать человек…

– На шестнадцать?! – в ужасе вскричал Бергер. – Быть того не может!

– Ну на восемь, какая разница? – Он просто-таки услышал , как его приятельница дернула плечиком. – Вот уж где мизерабли в полном смысле слова! И вдруг я вижу среди них знакомое лицо…

– Того самого парня? – суховато осведомился Бергер. – Значит, ты с ним знакома?

– Скажем так – я знаю, кто он и как его зовут, – дипломатично ответила дама. – У меня есть одна приятельница – местная знаменитость, детективы кропает, в Москве издается напропалую, – и ей для правды жизни нужно было побывать в ночном клубе. Сама она дама скромная, чего по ее писаниям никогда не скажешь, одна идти постеснялась, потащила меня с собой. Пошли мы в «Барбарис» – прелестное местечко, скажу я тебе! – и увидела я там распрекрасное танцевальное шоу. Особенно хорош был солист. Без преувеличения скажу – все дамы на него запали с первого взгляда, очень красивый, ну правда, очень. И вообрази – именно его я вижу в этой безумной больничке! Худой, бледный, под глазами чернота, а глазищи у него и без того черные-пречерные…

В голосе дамы зазвучали мечтательные нотки, но она тотчас вернулась к деловому тону:

– Я поговорила с тем раненым торговцем женской плотью, выяснила для себя, что хотела. Пока он, конечно, скрежещет зубами и требует самое малое четвертовать бедных шлюшек, но ладно, еще не вечер, у него и у самого рыльце в большо-ом пушку! Подделка документов, и пистолет его. Как-нибудь поладим, думаю, папа-коммуняка нажмет небось на все педали! Ну вот… Все время, пока я пробыла в палате, моя персона возбуждала живейший интерес аборигенов. Всех, кроме моего черноглазого знакомца! Он лежал, отвернувшись к стене, согнувшись – словом, завязавшись тугим узлом. Потом, когда я уходила, двое самых галантных палатников вызвались меня проводить. В благодарность я их угостила сигаретками и вскользь спросила, что-де за парень у окошка в комок сжимается. Тут-то они и поведали мне историю его приключений. А еще сказали, что у парня полная потеря памяти, ни имени, ни адреса домашнего не помнит. Но это, по их мнению, туфта, потому что он при виде каждого нового человека буквально синеет от страха, а когда пришли из милиции снимать допрос с этого, простреленного, наш парень, думали, под кровать спрячется. И лекарства, которые ему дают, все втихую выбрасывает, колоть же себя не дает, якобы боится уколов. Микстуры тоже не пьет. В этом смысле даже хорошо, что там больница такая бедная-пребедная, никто никого особо и не лечит, по принципу «здоровый и так выживет, а больной всяко не жилец». Ребята, мои осведомители, народ тертый, уверяют, мол, с парнем этим случилось что-то криминальное, а в несознанку он играет от страха. Я спросила, приходит ли к нему кто-нибудь. Нет, говорят, никого не было… Само собой, вернувшись домой, я немедленно разузнала, не было ли среди лиц, объявленных как пропавшие, Кирилла Туманова. Это его так зовут, нашего красавца, – пояснила дама как бы в скобках, – Кирилл Туманов. Нет, никто его не ищет. Ну, ты знаешь, я барышня настырная! – Подруга Бергера игриво хихикнула. – Что я сделала? Я разузнала по справочной телефон этого Кирилла и позвонила ему домой. Позовите, дескать, к трубочке… И мне отвечает какая-то вальяжная тетенька, видимо, маманя: а Кирилла нет, он неделю назад в Париж уехал на три месяца, вернется только в начале декабря. Как тебе это понравится?

– В Пари-иж?! – ошеломленно протянул Бергер, для которого это слово сверкало и сияло, как башни Изумрудного города – для Элли и ее друзей. – Ну, это не шуточки. То есть ты ошиблась, я так понимаю? Обозналась?

– Ничего я не обозналась! – обиделась его приятельница. – У меня зрительная память абсолютная, раз увидела человека – все, сфотографировала! Это он, Кирилл!

– А ты случайно не позвонила в аэропорт и не разузнала, был ли среди пассажиров на Париж такой Туманов? – хмуро спросил Бергер.

– Нет, это сделаешь ты, – ответила дама. – Мне фиг кто скажет, сам понимаешь. В смысле, по телефону. Вот если бы я туда приехала и начала обольщать направо и налево, тогда конечно! Я бы все узнала, не сомневайся! Но тащиться за тридевять земель мне совсем неохота, даже ради прекрасных черных глаз Кирилла. Вот я и решила тебе позвонить и пробудить твое чувство справедливости – выясни, что произошло. В конце концов, это твоя работа!

Бергер тяжело вздохнул. О его неприязни к чернооким смазливым особям мужского пола уже было упомянуто. Вторым раздражителем в рассказе его приятельницы стало упоминание о ночном клубе «Барбарис». Так уж вышло, что именно с этим клубом была связана история трагического самоубийства Риммы Тихоновой, о чем Бергер до сих пор не мог вспоминать спокойно.

Ему очень хотелось сказать: «Я не могу начать работу, пока меня не попросит об этом сам Туманов. У нас так не принято!» Или, к примеру – самое простое! – отговориться занятостью. Ведь он и в самом деле был занят! Не Валентиной Терешковой, понятно, а серьезными делами о подкупленном свидетеле, о беспредельщике-участковом, о шантажистке, которая не дает отцу видеться с ребенком, за каждую встречу требует безумных денег, совершенно раздела и разула мужика, который безумно любит дочку… Да мало ли! Лучше делом Симанычева на досуге заняться – в порядке, так сказать, умственного тренинга!

И тут он представил себе парня, которого кто-то накачал водкой и тащит на трамвайные рельсы, хладнокровно обрекая на смерть… Такие вещи, такие вот подлые инсценировки Бергер ненавидел. Он ведь и сам стал жертвой подобной инсценировки!

– Да, может, этому твоему Кириллу моя помощь без надобности, – пробормотал он, хватаясь за последнюю соломинку. – Я, к примеру, приеду, а он скажет: идите-ка вы, господин следователь… Его право, между прочим!

– Слушай, кстати, а когда ты вообще ко мне в гости придешь? – внезапно спросила его подруга. – Ты меня бросить решил, что ли?

Бергер на секунду поднес трубку к носу и зачем-то заглянул в нее. Потом снова осторожно приложил к уху.

– Что? – глупо спросил он. – Но ведь ты сказала… ну, у тебя полнолуние, то да се…

– Друг мой, – проворковала дама, – что-то я не припомню, чтобы нам помешало прошлое полнолуние! Да и позапрошлое тоже. В конце концов, мы люди взрослые, теоретически подкованные… да и практически тоже. Есть многое на свете, друг Горацио!

Доселе лежавший под одеялом Бергер нервно привстал. Что характерно, не он один.

– Ну и когда? – выдохнул нетерпеливо.

– А если сейчас? – услышал в ответ такой же вздох – и откинул одеяло.

Поспешно одеваясь, думал только об одном: какое счастье, что эта заводная особа живет так близко от него. Перебежишь парк Кулибина – и вот оно, лучшее в мире времяпрепровождение!

Мелькнула еще мысль о том, что насчет этого Туманова они так ничего и не решили.

Махнул досадливо рукой. Что тут решать? Ну что тут можно решать?! Как сказал кто-то очень мудрый, женщина владычит нами, и чрез нее же погибаем мы!

Из дневника Жизели де Лонгпре,
28 марта 1814 года, Мальмезон

Живем как на вулкане. Говорят, в Италии жители маленьких городков, расположенных у подножия Везувия, засыпают, не ведая, проснутся ли утром вновь, или будут погребены под слоем горячей лавы и пепла, как жители легендарных Геркуланума и Помпеи. Им ничего не остается делать, как вверять себя Пресвятой Деве. Точно так же и мы ложимся с молитвой – с нею и встаем. Каждый день тянется невыносимо долго, а между тем месяц пролетел незаметно, словно и не было его.

Пишу, нанизываю какие-то неважные слова, потому что боюсь выразить на бумаге самое страшное: путь на Париж открыт войскам союзников. О нет, наши войска не разбиты наголову. Новое предательство, подобное измене неаполитанского короля, не воткнуло нож в спину французам. Путь к столице открыл… сам император.

Меня все еще трясет, когда вспоминаю, что происходило сегодня с Мадам. Я думала, истерический припадок сведет ее в гроб. Бедняжка Гортензия, наша милая голландская королева, которая сейчас тоже живет в Мальмезоне, от беспокойства за мать едва не лишалась чувств.

– Жизель, что делать, Жизель? – беспрестанно повторяла она, заламывая руки и глядя в помертвевшее лицо Мадам, которая то рыдала так, словно у нее вырвали сердце, то впадала в мертвенное оцепенение – лишь слезы бежали по щекам, – а то вовсе лишалась чувств.

Наш толстый доктор Оро, чудится, похудел на несколько фунтов за один день и утратил свой свекольный румянец. Бедный Моршан, судя по выражению его лица, охотно вступил бы сейчас в сделку с дьяволом, лишь бы исцелить и успокоить женщину, которая всецело владеет его сердцем. Мы с мадам Ремюза [12]12
  Клер де Ремюз а – придворная дама императрицы Жозефины.


[Закрыть]
сбились с ног, однако иногда обменивались неприметными взглядами и только пожимали плечами. Держу пари, обе мы вспоминали одно и то же: тот день, когда Жозефина рыдала под дверью Наполеона, умоляя его о прощении. Я уже упоминала об этом случае в одной из предыдущих записей. Все, казалось, кончено: он не простит… И тогда я вспомнила, как он любил Евгения и Гортензию, детей Жозефины. Я, задыхаясь от жалости к Мадам, подсказала ей послать за ними. Детей привезли, они принялись молить Наполеона вместе с матерью – их моления достигли цели. Дверь открылась, Наполеон заключил всех в объятия – он простил Жозефину.

Не передать, сколь глубокий вздох облегчения испустила я! Ведь если бы примирения не удалось добиться, Талейран счел бы, что я не справилась с его заданием. Один бог знает, сколь печальное будущее ожидало бы меня.

…Перечитываю эти строки, и мне хочется их вычеркнуть. Конечно, мой дневник никому, кроме меня, не интересен, никто и никогда его не прочтет, а все-таки напрасно я здесь представляю себя этакой низкой тварью, которая заботится только лишь о собственной выгоде – и больше ни о чем. Ведь я слепо повиновалась Талейрану почему? Единственно потому, что верила: каждый шаг его направлен на благо Франции! Возможно, так оно по-прежнему и есть… Но лишь в том случае, если это соответствует интересам князя Беневентского.

Нет времени, но не могу удержаться, чтобы не описать события последних дней. Я не объяснила, чем был вызван припадок Мадам, сказала только, что путь на Париж открыл сам Наполеон. Увы, это правда! И его подтолкнула к тому слепая страсть к толстой австриячке, которую он возвел на престол, прогнав оттуда Жозефину!..

Но все по порядку. В начале марта император продвигался на юг, отбрасывая противника от Лиона, Реймса, Арси-сюр-Об. Постепенно ему стало ясно, что, если он попадет в окружение, столица останется без защиты. И тогда он придумал план – гениальный, как все его военные действия. Узнав, что неприятель двинулся к Бриену и Бар-сюр-Об, Наполеон решает идти к Марне, незаметно напасть на вражеские коммуникации и отбросить войска союзников от Парижа и Сен-Дизье. Свой план он изложил в письме к Марии Луизе, сопроводив это послание множеством телячьих нежностей. И… отправил с курьером, не зашифровав письмо !

Воистину – кого боги хотят погубить, того они лишают разума… Судьба повернулась спиной к своему бывшему любимцу. Курьер попал в плен, и письмо императора было у него найдено. Его передали маршалу Блюхеру, одному из командующих союзническими войсками. Маршал был известен своей грубоватой галантностью. Он послал курьера с белым флагом в расположение наших войск. У курьера было письмо Наполеона к Марии Луизе. Таким образом, императрица все узнала о планах супруга и посвятила в них герцога Ровиго. Увы! Галантность не помешала маршалу Блюхеру воспользоваться счастливым случаем, который ему выпал. Узнав о тайных планах императора, союзники двинулись на Париж, благо путь к нему открыл им сам император…

Не передать, что сделалось с моей госпожой, когда она узнала, что виновницей беды стала любовь Наполеона к Марии Луизе! Одну только австриячку винит она в случившемся, хотя даже я готова пожать плечами. В чем же вина императрицы? В том, что она пухлая блондинка – как раз во вкусе «маленького капрала», который всегда обожал пышнотелых женщин? Ведь и сама Жозефина пленила его когда-то своим полным, хотя и гибким, сладострастным телом. Нет, только рок, только рок виновен в преступной неосторожности, которую допустил наш повелитель!

Нетрудно представить, что сейчас творится в Тюильри. Впрочем, особенно напрягать воображение нам не приходится, поскольку князь Беневентский не преминул посетить нас в Мальмезоне и привез самые свежие новости. Разумеется, он повествовал о случившемся с глубоким негодованием, но я-то знаю его много лет, я научилась разбирать все оттенки его речи и мимики. Он наслаждался – вот верное слово! – наслаждался случившимся!

Он прекрасный рассказчик, и, слушая его, я словно бы и сама видела всю эту суматоху. Враг почти у стен императорского дворца! Русский царь уже в Бонди, военные действия идут практически в Париже – под Роменвилем, в Сен-Дени и у заставы в Клиши.

В Тюильри собирают вещи, жгут документы, укладывают чемоданы, а также упаковывают корону, скипетр и прочие атрибуты императорской власти. А между тем совет под председательством Марии Луизы решает, как быть регентше и римскому королю. Покидать Париж или оставаться? Военный министр Кларк высказался за срочный отъезд в Блуа…

– Я сделал все, что мог, – прочувствованным тоном повествовал нам князь Беневентский. – Я начал спорить, заявил, что отъезд ее императорского величества равнозначен сдаче Парижа роялистам. Они не преминут воспользоваться случаем, чтобы совершить государственный переворот и снова возвести на престол Бурбонов.

Помню, здесь Талейран сделал странную паузу и выжидательно посмотрел на Жозефину. Казалось, он ждет от нее каких-то слов. Более того! Мне почудилось, он поглядывает с опаской.

– Конечно! – воскликнула Мадам. – Если бы Мария Луиза осталась в Париже и сама встретила отца, австрийского императора Франца, который приближается вместе с союзниками, это затруднило бы реставрацию королевского дома! Она регентша при наследнике, римском короле, что вынудило бы союзников отнестись к ней как к представительнице законной власти. Неужели она выбрала долю королевы в изгнании? Не могу в это поверить.

Я вновь обратила внимание на то, как Талейран посмотрел на Мадам. С облегчением! Он не услышал от нее того, чего опасался! И заговорил легко, с каким-то даже щегольством:

– Решающую роль сыграл экс-король испанский.

– Жозеф… – прошипела с ненавистью Мадам.

– Совершенно верно, – отвесил ей полупоклон князь Беневентский. – Он панически боялся оказаться в руках у казаков, поэтому начал зачитывать письма от Наполеона. Одно было получено 8 февраля, другое – 16 марта. Смысл обоих сводился к следующему: императрица с сыном должны покинуть Париж, если им будет угрожать опасность быть захваченными австрийцами. Цитата: «Если неприятель приблизится к Парижу настолько, что сопротивление станет невозможным, отправьте регентшу с моим сыном по направлению к Луаре… Помните, я предпочитаю, чтобы римский король утонул в Сене, но не попал в руки врагов Франции!»

Жозефина тихо ахнула.

– Да, после этого уже никто не спорил, – сказал Талейран с такой глубокой печалью в голосе, что она не могла не показаться наигранной.

– Так что же… – пробормотал Жозефина. – Вы хотите сказать, что все погибло? Нам остается только ждать, когда казаки войдут в Париж и… перережут нам горло?

– Ну зачем так трагично, дорогая Мадам? – с укором произнес князь Беневентский. – Император Александр – европейски образованный человек и красивый мужчина. Уверяю вас, казаки никому из нас не страшны. Мы должны понять, что наступил конец одной эпохи, но он знаменует начало другой. Нам придется преклонить колени перед другим королем – Людовиком Восемнадцатым…

И снова эта пауза, снова эта напряженная искра в холодных серых глазах…

Мадам опустила голову на руку и даже не простилась с князем Беневентским.

Он вышел – очевидно, так и не дождавшись того, что хотел услышать.

Хотел? Или опасался? Почему мне кажется, будто он доволен молчанием Мадам? О чем же она не сказала?!

Пока не понимаю. Поговорю осторожно с Моршаном, с Клер де Ремюза – может быть, они что-нибудь поймут?

Боже, боже! Совершенно забыла о нашей трагедии: мы брошены, мы покинуты, мы не можем смотреть без страха в завтрашний день!

Казаки, боже… Татары! Они все татары! И насилуют, как я слышала, всех женщин без разбора, старых и молодых. Я не молода, но и далеко не стара еще! Минует ли меня чаша сия?..

Между прочим, у меня еще ни разу не было любовника – не француза. Интересно в связи с этим вот что: может мужчина, который тебя насилует, считаться твоим любовником?..


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю