Текст книги "Город грешных желаний (Отрава для сердец, Северная роза)"

Автор книги: Елена Арсеньева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Кожа у Пьерины была необычайно белая, матовая, без малейшего розового оттенка, но как бы светящаяся изнутри. И на этом белом лице выделялись алые губы – воистину алые! – и глаза, зеленые, как изумруды. И хотя Джилья появилась на свет черноволосой, а по венецианской моде волосы у красавицы должны быть непременно золотые (во имя чего дамы с древнейших времен шли на разнообразнейшие ухищрения!), мало кто из этих канонических красавиц мог бы соперничать с Пьериной. Более всего поражала в ее лице эта самая чистота контрастных красок: белый, алый, зеленый, черный. Она всегда держала глаза стыдливо опущенными, ведь стыдливость – свойство истинной лилии, так что впечатление, производимое этим внезапным сверканьем изумрудов, было воистину потрясающее. К тому же глаза ее казались неестественно огромными – ведь Пьерина еще не совсем оправилась после болезни, – и не просто восхищали, но и необычайно трогали сердце.

Не только в лицо ее вернулись краски жизни – ожила она вся, вся ее натура, и Троянда поразилась, какой веселой, общительной, смешливой оказалась несчастная Пьерина! К своему великому удивлению, она как-то раз обнаружила в каморке Джильи величайшую тесноту, случившуюся из-за множества набившихся туда Аретинок, безо всякого смущения болтавших с больной, будто со старой подругой. Как выяснилось, некоторые из них и впрямь свели знакомство с Пьериной два года назад, до того, как она сбежала с Лазарио, – и теперь с удовольствием посвящали ее во все перемены, случившиеся в жизни синьора Пьетро за это время, среди которых были и хорошие, и плохие, но самой ужасной, на их взгляд, стало появление «этой неотесанной Троянды».

В самый разгар перечисления своих недостатков упомянутая особа и явилась. Одна из сплетниц по имени Филумена (с некоторых пор она высоко вздымала знамя ненависти к фаворитке хозяина и считала своим долгом поливать ее грязью при всяком удобном случае) тараторила с такой скоростью, словно боялась не успеть, и поэтому Троянда успела узнать, что она – великанша, которая выше чуть ли не всех в доме; ест она столько, что с каждым днем толстеет все больше и скоро не пролезет в дверь; кудри красит – «да разве бывает на самом деле такой цвет волос? Он же совершенно неестественный!» – а нога у нее такого размера, что башмачник жалуется: на туфли этой синьоры уходит кожи чуть ли не в два раза больше, чем на туфли любой другой женщины.

Последние слова почему-то уязвили Троянду больнее всего, она даже замерла на месте, но едва чуть очнулась и приготовилась ворваться, изобличить Филумену, предложив сравнить размер их ног, и тогда еще неизвестно, кому придется стыдиться, как ее снова пригвоздил к месту осуждающий голос:

– Стыдись, Филумена! Как далеко может завести тебя злобная зависть! Тебе следовало бы получше мыть глаза по утрам. Тогда бы ты видела, что донна Троянда – истинное чудо доброты и милосердия, и любовь синьора Пьетро ею вполне заслужена. А что до меня, – продолжала Пьерина, – то я знаю: если бы не заступничество донны Троянды, синьор никогда не простил бы меня и не принял обратно. И я не выжила бы, когда бы она не ходила за мной с самоотверженностью родной сестры! Так что я обязана ей жизнью, и нет ничего на свете, чего я не сделала бы ради нее.

Гробовое молчание воцарилось за стеною. Верно, у злословиц языки прилипли к гортани от такой отповеди. Троянда же вообще впала в столбняк, ибо никак не ожидала услышать такой панегирик себе… и от кого? От Пьерины! Она сразу узнала ее низкий, хрипловатый голос, и даже слезы на ее глазах выступили, так что она едва успела их скрыть, когда дверь распахнулась и пять или шесть Аретинок вышли от Пьерины, смущенно опуская головы, чтобы не встретиться взглядом с Трояндою. Филумена шла последней и вообще сделала вид, что жертвы ее злословия здесь нет, а присутствует, скажем, некая новая статуя.

Впрочем, этим легкомысленным особам все было как с гуся вода! Едва удалившись на приличное расстояние, они разразились дружным хохотом, достигшим слуха Троянды (на что, конечно, и надеялись насмешницы), но это не поколебало ее умиления и признательности Пьерине. Впрочем, Аретинок этот случай с нею тоже не рассорил: они по-прежнему бегали к Джилье, делясь своими маленькими и большими бедами и радостями, болтая о чем попало…

С ней вообще очень легко было разговаривать – Троянда в этом сама скоро убедилась. Пьерина как-то раз спросила:

– Скажи, ради всех святых, зачем ты напала на бедного купца в той лавке?! Хотела поживиться его добром?

Троянда криво усмехнулась шутке:

– Да ничего особенного. Мой карнавальный костюм порвался, я и зашла в лавку сменить его, ну а купец просто-напросто испугался моей маски.

– Да уж, немудрено! – согласилась Пьерина. – Я и сама, увидев тебя тогда, чуть не умерла от страху. Но… но признайся: ты ведь прикончила бы беднягу, непременно прикончила бы, когда б я не помешала?

– Не думай, что я тебе за это благодарна! – взорвалась Троянда. – Ты мне и впрямь помешала! Орландини заслужил смерть, потому что убил мою мать.

Она не собиралась в этом признаваться, совсем не собиралась! Но не совладала с запальчивостью. Вдобавок в глазах Пьерины было такое участие, она смотрела так сочувственно, так понимающе, что Троянда рассказала ей о трагедии своего детства, о внезапной встрече на Мерчерие, о тщательно разработанном замысле, который… который рухнул в последний, решительный миг из-за пронзительного вопля полуживой замарашки.

– О нет, – покачала головой Пьерина, – поверь, я вовсе не считаю себя виновной! Ты думаешь, что месть твоя справедлива – но господь, верно, в этом не уверен, иначе не послал бы меня остановить тебя.

– Вот как? Значит, ты – божий посланец? Не много ли на себя берешь? – неприязненно фыркнула Троянда.

– Нет, не много! – опять покачала головой Джилья. – Я верю, что это истинно так. Ежели бы господь одобрял тебя и порицал меня, он позволил бы мне умереть в ничтожестве и всеобщем осуждении, не дал бы мне снова изведать счастья – удостоиться прощения господина и твоих милосердных забот.

Троянда даже ахнула от изумления таким поворотом дела. А эта Джилья умна, весьма умна! И, конечно, очень трогательно, что она так близко к сердцу принимает огорчение Троянды и всеми силами пытается ее поддержать.

– Не думай о том, что Орландини избежал в тот миг смерти. Поверь, он уже стократ наказан. В конце концов, что такое смерть? Пусть и мучительное, но одно мгновение. А ты его наказала мучением пожизненным, страхом таким, что он везде и всегда будет преследовать Орландини. Да спрячься он хоть в землях, где по берегам рек лежит золотой песок, а с неба вместо дождя падают жемчужины, и то не найдет себе покоя и счастья. Ужас, что перед ним вот-вот появится окровавленный призрак, будет вечно отравлять его существование!

Ну что же, звучало убедительно… И все-таки мятежной душе Троянды не хватало воображаемых страхов Марко! В характере Дарии миролюбие сочеталось с тихой созерцательностью, но Марко разрушил это гармоничное спокойствие, и, чтобы достигнуть его вновь, Троянде необходимо было насладиться местью!

Но что она могла поделать?! На следующий же день bravi Аретино вернулись в лавку, чтобы увидеть: она закрыта, и больше уже хозяин в ней не появлялся, бросив товар на произвол судьбы. Пьерина рассказала, где живет Орландини, но опоздали и здесь: купец сбежал вместе со всем своим имуществом, не сказав куда, исчез бесследно! Конечно, какие-то его торговые партнеры наверняка знали о его новом месте жительства, но где искать тех людей?.. И Троянда все чаще возвращалась к утешительным рассуждениям Пьерины, все больше времени проводила у нее, все больше радости находила в обществе раскаявшейся грешницы.

* * *

Положение Джильи в доме между тем изменилось. То ли подействовали уговоры Троянды, то ли Аретино по широте своей натуры ничего не мог делать наполовину, однако, раз выказав свое расположение Пьерине, он уже не прекращал это делать. Поскольку ее прежняя одежда годилась только на то, чтобы сжечь эти тряпки дотла, да поскорее, что тотчас и сделали, – то ей сшили несколько новых нарядов, и Пьерина о каждой мелочи подолгу и с удовольствием совещалась с Трояндою. Любимым цветом Джильи был зеленый, ну, еще серебряная парча, а золото идет золоту, говорила она, восхищаясь чудесными кудрями Троянды. У нее-то самой волосы хоть и имели красивый черный цвет, но не отличались густотой, поэтому Джилья не носила их распущенными, а укладывала вокруг головы и прикрывала серебряной сеткой с изумрудами, которую подарила ей сама дама Корреджо!

Оказывается, Вероника Гамбарра в прежние годы была очень дружна с Пьериной и, узнав о ее возвращении и выздоровлении, тут же явилась ее проведать. Но не принимать же целомудренную и благочестивую вдову великого художника в жалкой каморке, более напоминающей тюремную камеру для отъявленной преступницы! Накануне визита прекрасной Вероники Пьерину спешно переселили в другие комнаты, вполне соответствующие статусу гостьи. И единственными свободными покоями в огромном палаццо Аретино оказались бывшие комнаты Троянды… те самые, где началась ее жизнь во дворце, где началась их с Пьетро любовь.

Троянда почувствовала себя несколько задетой. Конечно, комнаты стояли пустые, прекрасная мебель, картины, статуи, вазы только зря покрывались пылью, однако она думала, что Аретино хочет сохранить их в неприкосновенности, как мавзолей любви. Сначала она утешалась тем, что, приняв даму Корреджо как подобает, Джилья вновь будет водворена в свое обиталище. Однако прекрасная Вероника зачастила к бывшей подружке, причем являлась она, как правило, не одна: отказав десятку блистательных женихов, она все же держала их в числе своих официальных поклонников, а потому ее постоянно сопровождал кто-то из знатнейших людей Венеции, а чаще всего – сам Тициан.

Оказывается, и он знавал Джилью прежде! И хоть сурово судил ее за предательство, но уж если сам Аретино смог простить заблудшую овечку, то и Тициан готов был проявить подобное же великодушие. И прошло совсем немного времени, как вдруг покои Пьерины сделались самым веселым и оживленным местом в палаццо – особенно по вечерам, когда там устраивались превеселые сборища, переходившие в ужины, которые затягивались далеко за полночь. Конечно, все эти гости были гостями Джильи, но ведь дело происходило в доме Аретино, в его покоях, и все друзья Джильи входили в число его друзей… Естественно, что он тоже стал бывать на этих ежевечерних приемах.

Однако, как и прежде, он входил в дружеский круг один, без Троянды… Но то, что прежде стало бы для нее источником обид и даже ревности, теперь успокаивало. Более того! Она была счастлива, что Аретино от нее отдалился!

9. Дьяволово отродье

Все случившееся было так страшно, что, наверное, Троянда уже давно приметила бы первые признаки надвигающейся беды, но просто боялась их замечать. Да и что она знала о себе, о своем теле? Кокон монастырской жизни был слишком тугой, а потом Аретино вспорол его одним ударом, бросив бедную скромницу Дарию в горнило такого счастья, такой беззаботности… Вот именно! В беззаботности-то и было все дело!

Она никогда не знала толком, когда приходят ее месячные дни, а потому задержки и связанные с этим недомогания не беспокоили ее. Да, стало тошнить по утрам, да, иногда рвало, ну что ж, наверное, такое бывает. Потом она начала толстеть… Тут Троянда по-настоящему огорчилась. Значит, злоязыкая Филумена не солгала: великанша, толстуха, скоро в дверь не пролезет. Может быть, все дело в том, что повара Аретино так хорошо готовят? Особенно объедалась она сладостями: рахат-лукумом, засахаренными фруктами. С каждым днем ела все больше и больше, и когда все-таки заставляла себя со стоном отвернуться от очередного блюда и, для стойкости духа, припомнить торжествующее презрение в голосе весьма стройной Филумены, в желудке у нее поднималась настоящая буря, какие-то спазмы начинали сжимать его, словно кто-то грыз, сосал Троянду изнутри и требовал, неустанно требовал пищи… Не скоро до нее дошло, что этот кто-то действительно существует.

Ребенок. Она ведь беременна, глупая!

Осознав это, Троянда даже за голову схватилась и с яростью подергала себя за волосы. Куда девался ее ум?! Да любая женщина не то что умом – сердцем учуяла бы причину того, что с ней творится! А она… Как это Пьетро не заметил, до какой степени она сделалась толста? Хотя последний месяц он стал каким-то рассеянным и усталым, реже проводит ночи у Троянды, отговариваясь делами…

Она засмеялась, предвкушая, как все теперь изменится. Да стоит Пьетро узнать, что у них будет ребенок!.. Она ничего не понимала в сроках беременности, но кое-как сообразила, что зачали они дитя чуть ли не в самый первый день, при самой первой встрече, когда благословенная мать Цецилия привела перепуганную, глупенькую Дарию в дом этого баснословного существа – мужчины, чтобы любой ценой спасти от греха самоубийства. Да, конечно, это случилось в тот же благословенный, воистину благословенный день, и Пьетро будет счастлив, узнав, что станет отцом.

И вдруг словно бы чья-то холодная рука взяла Троянду за сердце. Сжала, не давая ему биться, издевательски подождала, пока ноги жертвы не подогнулись и она не сползла по стенке… и отпустила. Снова сжала. Отпустила…

Троянда сидела в углу, задыхаясь, безотчетно смахивая со щек струйки ледяного пота и убеждая себя, что это просто тошнота, причуды беременности, не имеющие никакого отношения к течению ее мысли. Да нет, она вовсе не потрясена, не убита на месте догадкою, внезапно пришедшей в голову. Не догадка это, а полный бред, и надо поскорее собраться с силами, и забыть, и пойти к Пьетро…

Она со стоном уронила голову в колени. Пьетро! Он может быть отцом ее ребенка. Но им может быть и другой. И этот другой – дьявол.

Троянда с такой радостью забыла события той роковой ночи, всецело предавшись счастью любви, что с некоторых пор они представлялись ей просто сонным кошмаром. Да полно, неужто с нею происходило это?! Беспомощность, томление, боль, непрестанная боль, полная покорность безликому, могучему, густо поросшему шерстью существу…

Ее вывернуло наизнанку тут же, в углу. Достало сил только отползти чуть-чуть в сторонку, и она еще долго лежала в полуобморочном тумане, порою содрогаясь от новых приступов рвоты, но не в силах подняться. Тело Пьетро, с его густой курчавой порослью, внушает ей любовь и нежность, а вот волосатое тело дьявола наполняет отвращением и слепым ужасом. Она с необычайной ясностью представила себе ребенка Пьетро: такой маленький, смуглый, тугой комочек; темно-карие глазки бойко блестят, шелковистые черные завитки на головке, задорно машут крошечные кулачки… И слезы нежности смешались со слезами ужаса и горя, когда она вообразила уродца с пустым, словно бы выжженным взглядом, криво изогнутым ртом. А что, если крошечные ножки его будут оканчиваться крошечными копытцами? Или родится нечто, даже и видом своим не напоминающее человеческое существо?!

Троянда схватилась за горло, подавляя новый приступ рвоты. Вспомнила, как стояла на табурете посреди оскверненной кельи, надевая себе на шею веревочную петлю. Тогда было страшно – сейчас нет. Она даже поискала затуманенным взором крюк в потолке, но покачала головой. Это может быть дьяволово отродье. Но это может быть дитя их с Пьетро любви!

Она готова была вырвать это существо из себя, как садовник вырывает из клумбы неведомое растение – просто так, на всякий случай, не зная, сорняк это или незнакомый прекрасный цветок. Но нельзя, невозможно! Придется терпеть душераздирающую муку, пока рождение дитяти не покажет, родилось ли оно от любви или от дьявольских козней. И если верно последнее, его уничтожат. А Троянду…

А Троянду сожжет на костре святейшая инквизиция как ведьму, которая сношалась с дьяволом. Кому какое дело, по доброй воле или насильно взята была она. Вот, налицо доказательство богопротивной связи – значит, в костер обоих, и мать, и отродье!

Но не языки костра казались ей теперь самым страшным. Пьетро! С каким отвращением отринет ее Пьетро!

Троянда сжалась в комок и несколько раз ударилась головой об пол. Сострадание в зеленых глазах Джильи, злорадство в желтых глазах Филумены, ненависть во взоре Пьетро…

Нет!

Она вскинулась, села, прижимая руки к груди и напряженно вглядываясь в стену, словно там было начертано, как следует вести себя дальше.

Нет. Никто ничего не должен знать. Пусть она лишится радости увидеть, как засияет Пьетро при известии о ребенке, зато она избавит себя от зрелища ненависти на его лице. Ненависти к ней!

Ни Пьетро, ни кто-то другой ничего не должны знать до самой последней минуты. А вот когда ребенок родится… Если это будет человек, Троянда с восторгом предъявит его Пьетро, и дитя увенчает их любовь. Если же… если же не… человек, тогда Троянда убьет его, чуть только извлечет из недр своего тела, даже если это будет стоить жизни самой Троянде.

Но об этом она позаботится потом. Исхитрится, но совершит это в полном одиночестве, втайне, заглушая ладонью крики боли. Внезапное воспоминание о Молле вызвало слезы на ее глазах, но Троянда удержала их. Слезы уносят силу, а она и без того слаба. Слезы – тоже потом. Сейчас пока нужно сделать так, чтобы никто не то что не узнал – даже не заподозрил, что чрево Троянды наполнено новой жизнью! Слава богу, что Пьетро надарил ей столько нарядов. Среди них есть и затейливо-бесформенные платья, которые помогут скрыть от любопытных взоров раздавшийся стан.

И тут новое рыдание сотрясло ее до глубины души. Уберечься от взоров! Это полдела. А как уберечься от рук Пьетро? Да он сразу поймет, что произошло, – чудо, что еще не понял!

Значит… Она сидела и тихо плакала, забыв свое разумное решение оставить слезы на потом, ибо они истощают силы. О Пьетро!.. Великолепный, блистательный, сладчайший Пьетро! Как, где взять силы, чтобы отказаться от твоей любви, обидеть тебя отказом и пренебрежением?! Да ведь это все равно что вырвать сердце из своей груди!

Тихо постанывая, Троянда кое-как вспомнила все, что она когда-нибудь слышала о беременности и ее сроках, и принялась подсчитывать и высчитывать, загибая пальцы и почти не видя их сквозь слезы.

Если бог попустил осквернение тела своей рабы и она зачала от инкуба, значит, срок у нее – почти пять месяцев. О тупица! Тупица несчастная! Любая деревенщина уже поняла бы, что происходит, но только не благочестивая, невинная сестра Дария. Еще четыре месяца молчать, скрываться, избегать Пьетро? Да нет, это же просто невозможно. Немыслимо!

Вот если бы на время уехать. Или если бы уехал Пьетро…

Троянда засмеялась, но этот короткий, истерический смех тотчас сменился рыданием. Неужели это она думает? Неужели это ее мысли? Она мечтает о разлуке с Пьетро?!

Так она сидела и плакала, то придумывая какие-то нелепости, то приходя от них в отчаяние, пока не поняла: надо или признаться Пьетро и быть готовой к его отвращению, когда он увидит то, что изошло из ее тела, или… или не обойтись без помощи друга.

Друга! Да разве у нее были друзья?!

Троянда едва вновь не впала в истерический припадок, стоило ей представить, как она делится своей бедой с Филуменой или Фиордализой. Луиджи? Ну нет. Он не способен ничего скрыть от Аретино. Мать Цецилия? Помнится, кто-то говорил, будто она уехала в Рим, какие-то у нее неприятности.

Да ведь Троянда одна на свете. Совсем одна!

И вдруг ей стало легче дышать. Внезапное воспоминание осенило ее подобно благотворному дуновению в душный день. Джилья говорила, что будет благодарна Троянде всю жизнь. Ну что ж, вот теперь ей и представится случай доказать свою благодарность!

Троянда вскочила и, кое-как ополоснув зареванное лицо, ринулась из комнат. Конечно, это ужасно – все рассказать Пьерине. Но на это придется пойти, ведь та иначе не поймет, почему должна приложить все усилия, чтобы сделать свои приемы еще более заманчивыми для Аретино! Но этого мало. Надо еще что-то придумать…

Троянда бежала через пышные залы, спускалась и поднималась по лестницам, не замечая всегдашней толпы, не замечая презренных Аретинок и озабоченных слуг. И мысли бежали в ее голове, обгоняя одна другую.

Надо сделать так, чтобы Аретино не видел ее эти дни. Что может удержать его на расстоянии? Только болезнь. Скажем, у Троянды откроется какая-то женская болезнь, при которой нельзя совокупляться с мужчиной… Нет. Аретино сделается противно, он потом и не захочет к ней подойти. Лучше какие-нибудь пятна на лице, при которых, скажем, вреден солнечный свет и надо проводить время в затворничестве, полутьме и глубоком покое. Ну, что-то в этом роде. Надо хорошенько придумать, это они сейчас сделают вместе с Джильей. И Троянда попросит ее «ухаживать» за ней – как бы в благодарность. Джилья не откажет. Джилья будет стоять на страже ее одиночества, как дракон на страже принцессы! И она сумеет убедить Пьетро, ведь у них такие хорошие отношения!..

Она добежала до передней комнаты покоев Джильи и уже схватилась за край портьеры, как вдруг ее остановил презрительный голос:

– Как там зовет тебя эта вечно траурная Вероника Гамбарра, дама Корреджо? Божественный синьор Пьетро? Фу-ты ну-ты! А в это время божественный синьор изумляет всю Венецию своими похождениями. Циник ты и порнограф, а никакой не божественный!

Господи! С кем это говорит Джилья в таком тоне? Неужто с Пьетро?! Да как она осмелилась?! Да он просто убьет ее!..

Троянда от ужаса замерла на пороге, но новый голос ее немного ободрил. Аретино, похоже, не так уж и сердится.

– Да, я таков! – усмехнулся Пьетро не без самодовольства. – И ни за что не хотел бы измениться. Это, знаешь ли, несравненное искусство – распознавать у каждого самое больное место и безошибочно бить именно в него.

– Ну да, вцепляться зубами, как вцепляется собачонка, – ехидно проронила Джилья. – Да чего еще от тебя ждать? Bottoli – шавки! Так, кажется, назвал великий Данте всех вас, аретинцев?

– Других аретинцев не существует. Я – один! – огрызнулся Пьетро, и по голосу его Троянда поняла, что он закипает.

– Да полно! – бесстрашно усмехнулась Джилья. – Если ты назвался Аретино, это еще ничего не значит. На самом деле ты всего лишь Пьетро Биччи, сын сапожника Луки из Ареццо, а все твои земляки столь же безродные аретинцы!

– А тебе-то что? Можно подумать, твой род восходит, самое малое, ко времени крестовых походов! Иногда мне кажется, что жизнь выбрасывает всякую шваль в Венецию точно так же, как венецианки выбрасывают мусор в каналы. Вот и тебя занесло из неизвестно какой ямы! – фыркнул Аретино. – Ну а я… Да, я из тех самых bottoli, «более злобных, чем позволяет им сила», если продолжать цитировать Данте. Но не следует забывать, что среди аретинских шавок появлялись порою и самые настоящие волкодавы, которых природа наградила вполне достаточной силой, задором, злобностью и способностью обидеть.

– Это ты о себе, что ли? – пренебрежительно спросила Джилья. – Вот уж правда, лаешь ты громко. Обидеть?.. О да! Эти твои способности не умеряются у тебя ничем, потому что ты с детства был чужд какой-либо деликатности и изысканности.

– Чужд изысканности? – взревел Аретино. – Ну и что? Я ведь не мальчик с накрашенными губами и подведенными глазками! Зато я свободен в своих грубых удовольствиях и могу поэтому считать себя счастливым. Педанты скорее лопнут от бешенства, чем обеспечат себе такую жизнь, какой живу я! Деликатность? Изысканность? Да на кой ляд тебе эта изысканность, если мой… длиннее и толще самых высокообразованных и изысканных?

Троянду словно кипятком ошпарило. Неужто это Пьетро, сладкоречивый, любезный Пьетро ругается так грязно, словно последнее отребье?! Безумная Джилья! Зачем она так разозлила человека, которому обязана всем на свете? Да Аретино сейчас убьет ее – и будет прав, потому что такая черная неблагодарность…

– Нет деликатности? – перебил ее мысли рык Аретино. – А если без нее? А если вот так? Ну, как? Это тебе как?!

Джилья пронзительно взвыла. В ее голосе слышалась боль!

Все, поняла Троянда: разъяренный Пьетро начал ее избивать. Надо немедленно остановить это. Джилья – единственный человек, который способен помочь Троянде, и хотя она самая неблагодарная из всех…

Ох, как она кричит! Да он убьет ее до смерти!

Троянда рванула портьеру в сторону – и замерла на пороге.

Аретино не избивал Джилью, хотя, взглянув на ее одежду, изорванную в клочки и валяющуюся на полу, можно было подумать, что эта безвинная парча стала жертвой лютой злобы.

Вовсе голая, Джилья валялась поперек длинного стола, у края которого стоял одетый столь же скудно Аретино и, поддерживая Джилью под колени, с силой вонзался в ее тело своим могучим естеством, выкрикивая:

– Да, я вымогаю, клянчу, курю фимиам сильным мира сего – но и злословлю. Ну и что? Tебе не нравится? А если так? – Он ударился в тело Джильи, и та выгнулась дугой. – Это верно, но все это ходячая монета в наше время, которая приносит еще множество монет. На них можно купить все: жизнь, смерть, свободу, красоту… любую женщину, от невинной монахини до… до такой распутницы, как ты, моя Джилья!

Он схватил Джилью за маленькие острые грудки и потянул к себе с такой грубостью, что она вновь закричала, но принуждена была подняться. Чтобы снова не упасть, она обхватила Аретино за шею, и Троянда увидела ее лицо.

Джилья смеялась! Ей не было больно!

И Троянду осенило: это совсем не насилие. Аретино набросился на Джилью не по злобе. Они оба охвачены страстью, свирепой, грубой, звериной похотью, когда наслаждение тем острее, чем сильнее боль.

Да, правда! Аретино с размаху влепил Джилье пощечину, а та в отместку оставила десять кровавых полос на его смуглой, волосатой спине.

Tеперь взвыл от боли Аретино, а Джилья злорадно захохотала, с силой стискивая его чресла ногами и закинув голову. И тут она заметила Троянду.

Мгновение они смотрели в глаза друг другу, и все это бесконечное мгновение Троянда ждала, что Джилья с криком отпрянет от Пьетро, со стыдом прикроется.

Hичуть не бывало! Алые, вспухшие от поцелуев губы раздвинулись в улыбке, а тело ее задвигалось так быстро, что Аретино тяжело, учащенно задышал, ускорив в ответ свои мощные толчки.

– Эй… смотри, кто здесь! – шепнула Джилья, не сводя глаз с Троянды, но Пьетро ее уже не слышал: разверзнись пред ним бездны преисподние, он не заметил бы и их, самозабвенно извергаясь в распяленное тело любовницы и все крепче наваливаясь на нее всей своей тяжестью.

Тут и Джилья закатила глаза, забила кулачками по столу. Наслаждение настигло и ее… но дальше Троянда смотреть уже не стала.

* * *

Она не помнила, как вернулась к себе и что было потом. Какая-то тьма – без мыслей, без чувств и даже без боли – поглотила ее, и Троянда испуганно прикрыла глаза ладонью, когда вдруг три ярких, болезненно-ярких язычка пламени прорезали эту тьму и отогнали ее в углы комнаты.

Аретино поднес подсвечник к самому лицу Троянды, и та повыше подтянула колени, даже сейчас не забывая о том, что ей нужно скрывать.

Пьетро смотрел ей в глаза не без тревоги, но прямо и открыто.

– Говорил же я тебе, что эту шлюху нужно было сбросить в канал! – попытался он рассмеяться, но смеха не получилось. – А тебе не следовало идти, когда не зовут. Меньше знаешь – лучше спишь, как говорится. Я ведь не вчера родился. Я жизнь прожил до встречи с тобой! И Джилья была немалой частью этой жизни. Ох, немалой! Я когда-то нашел ее на улице: она спала на ступеньках канала. Меня заинтересовало: кучка грязного тряпья плачет во сне! Привел ее к себе, отмыл, приодел… Тогда-то ее и назвали Джильей. Ты видела, какими способностями к чудесным превращениям она обладает. К тому же она горела таким желанием выразить свою благодарность, что в знак этого едва ли не изнасиловала меня. Ну что ж, она меня крепко зацепила! И запросто очаровала всех моих друзей, потому что все они убеждены: женщину следует любить не только за фарфоровую красоту, но и за огонь, который бьется и играет в этом сосуде. А огня, ума, чувств у Джильи предостаточно! Только, бывает, этот огонь очень больно жжется… Спустя неделю девчонка исчезла, прихватив кошель с хорошей суммой. Я поверить не мог в такую черную неблагодарность! Очень страдал, но плюнул и забыл. И что, ты думаешь, было потом? Однажды Лазарио обнаружил на ступенях моего палаццо знакомую кучку лохмотьев. Оказывается, это была Джилья, которая, спустив все деньги и подцепив где-то чахотку, жестоко раскаялась и приползла ко мне умирать.

Губы Троянды чуть дрогнули, и Аретино в ответ горько усмехнулся:

– Да-да, ты сама видишь: ее уловки не больно-то разнообразны. Но хоть я тогда еще ничего о ней не знал, а все же не хотел брать ее обратно. Меня поддерживал Луиджи, но Лазарио просто из кожи вон лез, заступаясь за Джилью. Они тогда жили вместе, эти двое моих содомитов, и, казалось, никто им больше не нужен.

Я ничего не имел против. Что с того, что кому-то не нравится любовь двух мужчин? Я с недоверием смотрю на тех молодых людей, которые после четырнадцати лет все еще остаются девственниками, а с кем они занимаются любовью – с мужчиной или женщиной, – они выбирают сами. Я и заподозрить не мог, что… Ну ладно. Лазарио меня уговорил, Вероника Гамбарра тоже руку приложила: эта святая женщина почему-то любила нашу потаскушку, будто младшую сестру. В конце концов Джилья водворилась здесь – умирать, разумеется! – и я был настолько глуп, что поверил ей. Тем более что доктор подтвердил: у нее и впрямь чахотка. Знаю, ты считаешь меня вульгарным развратником, но я тринадцать месяцев изображал из себя самую заботливую сиделку! К тому времени, как Джилья выздоровела, она настолько забрала в свои руки и меня, и всех домашних, и Лазарио, и даже с Луиджи помирилась, что мы все вместе благодарили бога за ее спасение.

Не скажу, что мы все время миловались и целовались: мы ссорились, спорили, да как! Чуть не дрались! Джилья никогда не стеснялась в выражениях, но это только подстегивало мои чувства. К тому же она умна – чертовски умна! Вот был такой случай… В то время я жил еще не здесь, не в этом дворце, но уже присмотрел его для себя и яростно торговался с бывшим хозяином, чтобы купить эту древнюю груду камня, содержать которую ему было не по карману. У меня был один соперник… теперь его уже нет. Я его так отхлестал в своих giudizii, что он счел за благо покинуть Венецию! – объявил Аретино. – Но прежде он был человек могущественный и строил мне козни где только мог. И насмехался на каждом углу. Ну, купил я палаццо и первый раз явился сюда хозяином. Естественно, масса народу собралась поглядеть на это событие. Я вышел из гондолы, будто король, в сопровождении свиты… и вдруг нога моя подвернулась – и я упал чуть ли не на первой же ступеньке, да так ушиб колено, что и подняться не мог.