332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Елена Арсеньева » Звезда моя единственная » Текст книги (страница 14)
Звезда моя единственная
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 01:54

Текст книги "Звезда моя единственная"


Автор книги: Елена Арсеньева






сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Мари ожидала его приезда не радостно, а злорадно. Она любила Барятинского, конечно, любила, но слишком уж настрадалась по его, как ей казалось, милости, вернее немилости, чтобы оставались силы на сочувствие. Ей плохо – пусть и ему плохо будет!

А ей было плохо…

Перепархивая из одной постели в другую, она как-то вдруг, не тотчас, заметила, что ее презирают в свете. Нет, третировать ее за дурную славу никто не осмеливался: все-таки Мэри, герцогиня Лейхтенбергская, продолжала дарить ее своей дружбой, не желая слышать (и не слыша – никто не осмеливался с особой из царствующего дома сплетничать!) о ней ничего плохого, да и императорская чета неплохо к ней относилась. Александра Федоровна – за то, что Мари была сестрой незабываемого Бархата. Николай Александрович – за то, что она в своем тщеславии помогла избавить наследника престола от очень многих неприятностей. Кроме того, Николай, «первый кавалер империи», всегда извинительно относился к слабостям хорошеньких женщин, а Мари Столыпина была не просто хорошенькая – она была красавица!

Итак, никто вслух не осуждал Мари Столыпину за ее неоткровенное распутство и не осмеливался от нее отвернуться. О ней не судачили громко. Однако слава, дурная слава, вилась за ней, подобно дымку за огнем. Наверняка доходило что-то и до Столыпина, однако он предпочитал ничего не знать, ничего не слышать и не видеть.

Подарок судьбы, а не супруг!

Но Мари часто задумывалась: а что у нее есть, кроме этого «подарка судьбы»? Не продешевила ли она, продавшись Столыпину? О да, удалось отдать многие долги Трубецких, ее семья больше не бедствует, а сама она – одна из самых состоятельных женщин Петербурга, но… но у нее нет даже намека на счастье! У нее нет детей.

Посещения Мэри Лейхтенбергской, которая уже стала матерью, были для нее и радостны, и мучительны. Сначала Мари думала, что беда в ней, ведь она не беременела не только от Столыпина, но и ни от одного из своих любовников. Что характерно, она нарочно их подбирала среди самых красивых мужчин, как если бы надеялась на беременность, чтобы ребенок, буде он заведется во чреве ее, родился красавцем.

Не было никакого!

«Вот если бы Барятинский…» – упорно думала Мари, хотя совершенно непонятно, конечно, откуда бралась эта слепая вера и почему Барятинскому удалось бы засеять то поле, которое упорно оставалось неплодородным, несмотря на усилия столь многих сеятелей.

Так или иначе, мечтать Мари могла сколько угодно: Барятинского в Петербурге не было, и лишь только слухи долетали о нем с Кавказа. Но вот – но вот пришло известие о том, что он возвращается! Опять раненый, опять покрытый славой…

Правда, ходили слухи, что он должен ехать для поправления здоровья за границу, но увидеться все равно удастся.

Удалось.

Произошло это в доме графа Льва Сайн-Витгенштейна, за которого вышла замуж сестра Барятинского, подруга детских лет Мари – Леонилла. За это замужество Мари необычайно злилась на бывшую подругу. Во-первых, это было внешнее объяснение, «для других», – потому что Леонилла предпочла Сайн-Витгенштейна брату Мари, Александру Трубецкому, тому самому Бархату, к которому так благоволила императрица. Впрочем, злиться на это было тем более смешно, что Бархат уже был женат. Во-вторых – и в-главных, – злить Мари заставляла обыкновенная зависть. Леонилла, которая была, конечно, прелестна, но все уже уступала Мари красотой, стала женой высокородного графа, причем из прославленной семьи: Леонилла стала ее сиятельством, графиней Сайн-Витгенштейн, а она, Мари, – просто какая-то Столыпина…

К тому же Алексей Григорьевич постоянно болел, и Мари все чаще являлась на светские торжества одна. С одной стороны, это было удобно – не мешало кружить головы мужчинам. С другой – создавалось впечатление, будто муж просто не хочет ее сопровождать: не станешь же объяснять всем и каждому, что он вечно нездоров!

У самой Мари было здоровье отменное, она вообще не понимала, не знала, что такое болезни, и в глубине души была убеждена: мужчина должен страдать не от хворей, а только от последствий разбитого женщиной (преимущественно ею, Мари Столыпиной!) сердца. Или, на худой конец, от ран, полученных на войне. Как Александр Барятинский…

Мари думала о нем так много и так упорно, что даже не сразу поверила своим глазам, когда увидела. Подумала, что это – призрак, явившийся ей в игре зеркал, когда она вальсировала в бальной, огромной зале дома Сайн-Витгенштейна. Однако призрак мелькнул снова и снова, а потом и склонился перед Мари, приглашая на вальс.

…Если бы ей было пятнадцать, она непременно отказала бы. Нет, не навовсе – но соврала бы, что ближайшие два вальса у нее уже расписаны, вот разве что третий… и записала бы его в программку, заслоняясь ладонью, чтобы не выдать свое вранье. Когда Мари было пятнадцать, она отлично умела проделывать такие штучки с многочисленными поклонниками своей красоты!

Но сейчас ей было гораздо больше. И перед ней стоял человек, который был к ней равнодушен… но она не была равнодушна к нему! Что-то подсказало Мари: этот вальс будет не простым. Он будет для нее судьбоносным!

Не тратя время на слова, не отрывая глаз от глаз Барятинского, она положила руку ему на плечо.

Что случилось с ним, почему его вдруг повлекло к Мари, которую прежде он считал только достойной презрения, Барятинский и сам не знал. Неведомо, какие там причины вели его, но привели они их с Мари в общую постель, и если он давно позабыл их первый поцелуй на балконе дома Трубецких на Гагаринской набережной, то не скоро смог забыть о той буре зрелой, вызывающей чувственности, которую обрушила на него эта опытная, сильная, страстная и безудержно влюбленная женщина.

Как и всякий мужчина, тем паче военный, он привык брать крепости штурмом и ценил – или думал, что ценит – только ту победу, которая давалась дорогой ценой. А в этой крепости ему были распахнуты настежь ворота, его осыпали лепестками роз, ему курили фимиам, пред ним склонялись смиренно, от одного его слова зависели жизнь и смерть, в его честь раздавались приветственные восклицания и гремели оркестры, каждое его желание исполнялось, словно воля Провидения.

Это было ново. Это не могло не очаровать, не могло не возбудить – это очаровывало и возбуждало Барятинского до тех пор, пока он не заметил, что приветственные оркестры гремят что-то слишком уж громко. На весь Петербург!

Такое ощущение, что все всё знали уже на другое утро после той ночи, когда Мари ему отдалась. Знали в подробностях, в деталях, во всех тонкостях.

Осознав это и полагая, что вся штука – в болтливости слуг, Барятинский начал всерьез ожидать вызова от Алексея Григорьевича Столыпина, честь которого он оскорбил… думал, оскорбил тайно, а оказывается – явно. На месте Столыпина Барятинский и сам вызвал бы обидчика на дуэль незамедлительно, а такую жену, как Мари, просто убил бы… однако Мари была вполне жива, никто другой не знал этого так хорошо, как Барятинский, а обманутый супруг… он не только не прислал вызова, но даже и уехал в деревню – якобы поправлять вконец расстроенное здоровье.

В довершение всего Мари сообщила любовнику, что она беременна.

Нет, не обманули ее предчувствия: Барятинский и впрямь совершил чудо. Не зря была убеждена Мари, что создана для него, для него одного! Она была счастлива и теперь строила планы, как разведется с мужем… конечно, государь, который к ней всегда благоволил, конечно, государыня, которая всегда была к ней милостива, конечно, великий князь Александр Николаевич, который, быть может (наверняка!), не забыл ее, конечно, они посодействуют… впереди брак с Барятинским…

Мари строила далеко идущие планы, совершенно не подозревая, что в жизненных планах Барятинского нет места ни для нее, ни для этого ребенка, который, как втихомолку думал он, мог быть прижит неизвестно от кого. Скажем, от родного мужа!

Храбрый воин до смерти боялся быть обманутым женщиной. И откуда он мог знать о бесплодных попытках Мари забеременеть раньше? И даже если она ему об этом говорила, он пропускал это мимо ушей, потому что знал, в какие сети ловят искушенные женщины доверчивых простаков.

Словом, известие о беременности, вместо того чтобы сблизить любовников, разбросало их по разным сторонам географической карты.

Барятинский внезапно вспомнил, что вообще-то он не совсем отставлен от воинской службы, а находится в отпуске для поправления здоровья. И доктора предписали ему посещение курортов в Европе. Он немедленно почувствовал, что рана его разболелась, – и уехал из Петербурга почти с неприличной поспешностью, словно речь шла о спасении жизни. И вскоре до Мари, уверенной, что последствия ранения вот-вот доведут Барятинского до смерти, дошли слухи, что во время посещения Варшавы Барятинский получил от наместника Польши Паскевича предложение принять участие в военных действиях против очередных польских мятежников. Он не отказался и немедленно разбил кавалерийский корпус повстанцев под командованием Мазараки, а потом отбросил сформированное в Краковском округе войско за границу. За этот подвиг князь Барятинский был награжден орденом Анны 2-й степени. И отбыл наконец на предписанные ему европейские курорты. Там до него и дошел слух, что в Петербурге появилась еще одна молодая и красивая вдова: бывший полковник лейб-гвардии Гусарского полка Алексей Григорьевич Столыпин умер в Саратове от холеры.

Барятинский понял, что за этим последует, и решил отступить от Мари с наименьшим уроном и сохранив достоинство. Он принял пост, о котором знал и прежде, но колебался в решении, вступить ли на него: князь Воронцов, наместник Кавказа, назначал его командующим кабардинскими войсками. Барятинский колебался прежде, не слишком веря в расположение Воронцова, опасаясь, что наместник слишком будет диктовать ему свою волю. Однако тут было не до хорошего.

Барятинский, едва оказавшись в Петербурге, был принят государем, которому и сообщил о своем согласии принять новое звание, получил приказ о своем назначении флигель-адъютантом и командиром Кабардинского полка и начал собираться окончательно переехать на Кавказ.

Мари была в трауре, приличия не позволяли им видеться, к тому же она очень плохо переносила беременность, даже ее железное здоровье дало слабину. Она каждый день ждала, что Барятинский даст о себе знать, что намекнет ей на будущее… то есть она не сомневалась в этом! – а он делал все от него зависящее, чтобы уехать как можно скорее.

Между тем решение блестящего князя расстаться с придворной жизнью вызвало сожаление в Петербурге. Отъезд сопровождался долгими задушевными прощаниями с товарищами и знакомыми, а по Волге отправился огромный багаж: всю свою роскошную обстановку столичной жизни Барятинский решил перенести на свою полковую квартиру. Мари он отправил официальное и сухое прощальное послание с выражением соболезнования. Ни встречи, ни слов любви… их не было потому, что не было любви, а значит, он не мог подать ей и надежду на будущее.

На Кавказе он получил известие, что Мария Столыпина, после пяти лет бездетного брака, вскоре после смерти мужа, родила ребенка, которого назвала Николаем. В честь государя.

Теоретически можно было допустить, что это законный ребенок Столыпина: ведь он был зачат в то время, когда Алексей Григорьевич был еще жив. Но те, кто видел мальчика (Мари звала его Булькой, Бог знает почему, может быть, хотя бы первой буквой этого прозвища напоминая себе об истинном отце ребенка), с первого взгляда узнавали и голубые глаза, и золото волос, и прекрасные черты. Булька с первого дня жизни был совершенным портретом Александра Барятинского, и сходство сие со временем должно было только усугубиться. В то время портрет Мари с сыном писал художник Петр Федорович Соколов, и те, кому приходилось видеть портрет Барятинского кисти Ораса Вернье, поражались сходству.

Между тем жизнь Мари состояла не только из радостей материнства, но и из множества забот. Как это часто бывает, состояние Столыпина оказалось после его смерти и приведения в порядок всех дел не столь велико, как можно было ожидать, и очень скоро Мари обнаружила, что она не просто не богата, но прямой дорогой идет к бедности. Ни у родителей, ни у братьев, ни у сестер она не могла искать помощи, у них самих ничего не было. Еще слава Богу, что к ним снисходительна была императорская семья. Они словно говорили своим поведением обществу: ну ладно, следом за Мари плетется дурная слава, но она так прекрасна, что ей многое можно простить. Похоже, в глубине души и Николай, и Александра Федоровна чувствовали себя отчасти виноватыми в ее загубленной жизни…

И Мари решила воспользоваться их помощью. Она пожаловалась государыне, как трудно жить одной, как она хотела бы снова выйти замуж… она открыла ей правду о своем ребенке (строго говоря, Александра Федоровна об этом и сама догадывалась, да и сплетен много ходило!) и сказала, что ничего так не жаждет, как соединиться с любимым ею уже много лет Александром Барятинским.

Императрица оживилась. Как и все женщины, она обожала сводить людей. Кроме того, это позволит отдать старые долги. И удалит прекрасную Мари на Кавказ – с глаз цесаревича, который, уже пресытясь жизнью с благонравной, но болезненной и унылой женой, Марией Александровной, был, такое впечатление, не прочь вспомнить молодость с прелестной вдовушкой…

Потом, когда станет императором, он сможет сам решать свою судьбу. А сейчас Николай не может позволить, чтобы об Александре говорили как о легкомысленном ловеласе…

Ну и женатый Барятинский меньше будет напоминать о том, как он некогда, будучи холостым, пленял сердца Мэри и Олли… конечно, дело забывчиво, а тело заплывчиво, как говорится, а все же говорится и так: на месте старого пожарища жди нового пожара!

Император пригласил во дворец мать Барятинского, княгиню Марью Федоровну, пока еще не для сватовства, но для приватной беседы. И попросил вызвать сына в Петербург под любым предлогом…

Строго говоря, Барятинский и сам собирался в столицу, к тому были веские причины. Неумеренная, беспорядочная жизнь в юности, последствия ранений начинали сказываться на его здоровье. У него начались приступы подагры – сперва легкие, потом все усиливающиеся, которые вызвали жестокие страдания, оказывали удручающее влияние на душевное состояние князя и вынудили его снова ходатайствовать об отпуске, который и был охотно разрешен ему. И тут он получил письмо от матери…

Кто его знает, может быть, если бы он приехал в Петербург и случайно увидел ребенка, и понял бы все сам… и сам захотел бы дать своему сыну свое имя… Но Мари сама себе напортила этим сватовством.

Жениться по государевой указке на бывшей любовнице великого князя?! Ну нет! Гордость Барятинского взыграла. Он и думать не мог больше о Мари! Видеть ее казалось ему сущей казнью. Однако ответить отказом на приглашение государя в столицу было невозможно.

И тогда он выбрал дипломатичный ход. Он двинулся в Петербург, но, достигнув Тулы, остановился там под видом обострившегося нездоровья.

Его ждали в столице со дня на день, однако все время своего отпуска Барятинский протянул в Туле, а лишь только официально отпуск завершился, как Барятинский послал об этом сообщение в Петербург вместе со своими сожалениями, – и спешно отправился в обратный путь, на Кавказ.

Вслед ему был отправлен фельдъегерь, однако князь не воротился, а отправил еще одно письмо, в котором указал на свою болезнь, усталость и необходимость пребывания в полку. Этим он отсрочил свой приезд в Петербург еще на год…

Барятинский вернулся на Кавказ – и начал думать, как жить дальше, прекрасно понимая, что Мари от него не отстанет. Сначала он даже не обратил внимания на то, как изменилось отношение к нему наместника Воронцова. А до того дошли вести, что царская семья была оскорблена откровенным пренебрежением Барятинского к приглашению в Петербург. О несостоявшемся сватовстве Воронцов не знал, конечно, об этом пока никто не знал, но он умел держать нос по ветру. Кроме того, ему стали известны отзывы Барятинского о его деятельности как наместника, а отзывы эти были, мягко говоря, неприятные…

Впервые Барятинский почувствовал себя неуютно при князе Воронцове. К тому же всполошившаяся охлаждением к нему императора петербургская родня, опасавшаяся охлаждения и ко всему семейству Барятинских, бомбардировала его посланиями о необходимости прибыть все же в столицу…

Ну что ж, делать было нечего. И накануне Рождества при дворе явился Барятинский… совершенно новый, неузнаваемый Барятинский!

Неузнаваемый – в прямом смысле слова.

Обворожительный, обаятельный прежде, теперь он каждым словом и взглядом подчеркивал, что не ищет больше милости государя и высочайшего расположения. Подразумевалось также, что не ищет и милости двора и расположения общества. Чтобы подчеркнуть свое равнодушие к свету, он изменил даже наружность! Князь Александр Иванович обстриг свои роскошные кудри, придававшие ему романтический вид, и отпустил бакенбарды. Загорелое, обветренное, огрубевшее лицо, вид бравого служаки, новая походка и стать – он ходил теперь немного сгорбившись, опираясь на палку, – все это уничтожало прежнее представление об изящном царедворце. Мари он совершенно не замечал! И, словно опасаясь, что намек на его отвращение к бывшей фаворитке великого князя, которая, конечно, годилась князю Барятинскому в любовницы, но совершенно не годилась в жены, – словно опасаясь, что этот намек останется кем-то все же недопонят, он решил уничтожить славу о себе как о богатейшем женихе России.

Рождество он встречал в семье, у матери, и на елку был повешен пакет с сюрпризом: передача майората брату, князю Владимиру Ивановичу Барятинскому. Теперь из богатейшего человека Александр Иванович превратился в обычного военного, служаку на государственном жалованье, которому, конечно, не по карману было содержать столь блистательную особу, как Мари Столыпина, урожденная Трубецкая. В свете являться он совершенно перестал, и теперь сватам, а также несостоявшейся невесте оставалось только развести руками и затаить обиду.

Разумеется, у императора доставало государственного ума не обрушить на наглеца Барятинского какие-то там кары. Но озлобленность, которая охватила Мари Столыпину, не поддавалась описанию.

Теперь она знала одно: ей нужно, необходимо немедленно выйти замуж… причем выйти замуж не абы как, а за человека, принадлежащего к лучшим фамилиям России, к тому же за такого, от которого Барятинский находился бы в зависимости. Этим браком Мари должна была возвыситься над ним. И был на свете только один человек, который мог дать ей желаемое возвышение и утешение уязвленному самолюбию.

Звали этого человека князь Семен Михайлович Воронцов, и он был… он был сыном наместника Кавказа.

* * *

Из-за достопамятного пожара свадьба великой княгини Марии Николаевны и герцога Лейхтенбергского была отсрочена. Император непременно хотел, чтобы они венчались в церкви Зимнего дворца. Она была освящена вскоре после пожара, в Страстную субботу 1838 года, но о переезде во дворец нечего было и думать – пока это были сплошные обугленные руины. Потом, после свадьбы Мэри и Максимилиана, которая состоялась 2 июля 1839 года, семья провела в Зимнем всего одну ночь, а переехала туда окончательно только в ноябре этого года.

Фактически за год дворец был восстановлен благодаря усердию графа Петра Андреевича Клейнмихеля, который руководил работами. Перед переездом царской семьи во дворце топили день и ночь, чтобы изгнать из него сырость. В нем устроили новое отопление, наподобие центрального, которое совершенно высушило воздух. Чтобы устранить этот недостаток, во все комнаты внесли лоханки со снегом и водой.

Одновременно с окончанием восстановительных работ император отдал приказ начать постройку Мариинского дворца, в котором должна была жить Мэри с мужем. Этот подарок он давно намеревался преподнести дочери.

Строить его на Исаакиевской площади пригласили архитектора Штакеншнейдера. Некогда, чуть ли не сто лет назад, этот участок приобрел граф Иван Григорьевич Чернышев – генерал-поручик, действительный камергер. Для него здесь к 1765 году был построен дворец с садом. После его смерти дворец из-за долгов был заложен и взят в казну. Часть помещений стала сдаваться в аренду. Здесь торговали картинами, табаком, колбасами. На втором этаже и в саду расположилось мещанское общество «Шустер-клуб». Некоторое время во дворце Чернышева проживал эмигрировавший из Франции принц Конде. При этом на фасаде здания появилась надпись «Отель Конде».

В конце 1810-х годов этот участок предполагалось отдать для строительства дворца великого князя Михаила Павловича, однако позже для Михаила Павловича был построен Михайловский дворец.

Наконец в этом помещении была учреждена Школа гвардейских подпрапорщиков. Именно здесь в свое время превесело проводили время Мишель Лермонтов и его приятель Александр Барятинский.

Но вот бывшему Чернышевскому дворцу пробил час: его снесли, и на этом месте начали возводить новый.

Торжественная закладка здания состоялась 1 октября 1839 года. Мариинский дворец занял участок не только дома Чернышева, но и трех ближайших. Рядом был проложен Новый переулок. А чтобы дом вписался в ансамбль Исаакиевской площади, значительно расширили Синий мост. С этих пор он стал самым широким в городе.

На площадь выходили в основном служебные помещения, а жилые комнаты были со стороны внутреннего двора. Стены обработали не мрамором, а песчаником. Поэтому в жилых комнатах было не только тихо, но и всегда тепло.

В 1845 году дворец был окончательно достроен, однако обставлять его начали гораздо раньше, чуть ли не за год, лишь только были отстроены помещения герцога и герцогини. Все это время Мэри, чтобы ничего не забыть в Зимнем, заботливо собирала и отправляла в свой новый дом мелочи своей прежней, детской, девичьей жизни и старые книги, которые она особенно любила и которые были спасены при пожаре.

Многих книг она не могла найти на обычном месте. Потом поняла почему. Их потихоньку перенесла в свои комнаты Олли и поставила в шкаф во второй ряд.

Чтобы избежать скандалов, Мэри решила так же потихоньку, по одной, перенести книжки к себе. И вот вытащив первую – это была чудесная книга Михаила Дмитриевича Чулкова «Пересмешник, или Славенские сказки», она увидела в глубине шкафа тетрадь. Достала, открыла – да и ахнула: это был дневник Олли!

Мэри никогда не обладала достаточным терпением для того, чтобы вести дневник, однако Олли в детстве что-то такое записывала… Потом усидчивость изменила и этой emmerdeuse. То, что попало сейчас в руки Мэри, было не столько дневником в обычном понимании этого слова, а записями воспоминаний о тех или иных событиях. Олли писала по-французски. Мэри перелистала страницы и обнаружила, что ее имя повторяется там очень часто. Редкостная возможность узнать, что на самом деле думает о ней сестра! Стоять около шкафа и читать было невозможно, ее могли застигнуть. Поэтому, старательно пряча под шалью и книжку, и тетрадь, она перебежала в свои комнаты и, воспользовавшись одиночеством и тишиной, поспешно начала читать.

Насколько ей удалось понять, тетрадка начиналась с событий, которые предшествовали ее свадьбе.

Олли писала:

«Из любви к Саше и Мэри, которые не могли жить без развлечений, мы выезжали ежедневно, будь то театр или же балы. Иногда устраивались спектакли во дворце, и я могла, если не было ничего предосудительного в содержании пьесы, в виде исключения присутствовать при ее постановке. Примерно двадцать балов, в том числе и детские, на которых появлялись мы, все семеро: Саша – в казачьем мундире, Мэри – в бальном туалете, Адини и я – с лиловыми бантами в волосах, она – в коротком платьице и кружевных штанишках, я – в длинном платье, с закрученными локонами, – состоялись этой зимой. Я была уже ростом с мама́. Костя появлялся в матросском костюме, два маленьких брата – в русских рубашках.

В два часа, после обеда, за которым подавались блины с икрой, начинались танцы и продолжались до двух часов ночи. Чтобы внести разнообразие, танцевали, кроме вальса и контрданса, танец, называвшийся «снежной бурей», очень несложный. Его ввел Петр Великий для своих ассамблей, которые он навязал боярам, державшим до тех пор своих жен и дочерей в теремах. Когда темнело, зажигались свечи в люстрах. Это было в то время, когда танцы, и особенно мазурка, достигали своего апогея. Никогда на этих празднествах не присутствовало больше ста человек, и они считались самыми интимными и элегантными праздниками. Только лучшие танцоры и танцорки, цвет молодежи, принимали в них участие. В пять часов бывал парадный обед, после которого появлялись еще некоторые приглашенные. Мама́ тогда немного отдыхала, меняла туалет и появлялась, чтобы поздороваться с вновь прибывшими. После этого общество следовало из Белого зала в длинную галерею, и празднество продолжалось с новым воодушевлением. Мама́ любила танцевать и была прелестна. Легкая как перышко, гибкая как лебедь – такой еще я вижу ее перед собой в белоснежном платье, с веером из страусовых перьев в руках.

Папа́ танцевал, в виде исключения, только в кадрили. В воскресенье перед постом на Масленице, ровно в двенадцать часов ночи, трубач трубил отбой, и по желанию папа́ танцы прекращались, даже если это было среди фигуры котильона. Папа́ принимал балы как неприятную необходимость, не любил их. Ему больше нравились маскарады в театре, которые были подражанием балам в парижской «Опера́». Как Гарун-аль-Рашид, он мог там появляться и говорить с кем угодно. Благодаря этому ему удавалось узнать многое, о чем он даже не подозревал, в том числе и о недостатках, которые он мог устранить, и о необходимости кому-то помочь и даже облегчить чью-нибудь участь, так как ему случалось слышать о том, что родители иногда выдавали своих детей замуж или женили, руководствуясь только материальным расчетом. Это было так прекрасно в папа́, что он всех людей оценивал по себе самому. Этим он действительно притягивал к себе людей. Кто пользовался его доверием, тот пользовался им неограниченно. Конечно, были и разочарования, – в конце концов, нет совершенства, – но ему было приятнее разочаровываться, чем жить не доверяя.

На одном из этих маскарадов папа́ познакомился с Варенькой Нелидовой, бедной сиротой, младшей из пяти сестер, жившей на даче в предместье Петербурга и никогда почти не выезжавшей. Ее единственной родственницей была старая тетка, бывшая фрейлина Императрицы Екатерины Великой, пользовавшаяся также дружбой Бабушки. От этой тетки она знала всякие подробности о юности папа́, которые она рассказала ему во время танца, пока была в маске. Под конец вечера она сказала, кто она. Ее пригласили ко Двору, и она понравилась мама́. Весной она была назначена фрейлиной».

Мэри усмехнулась не без ехидства: благонравная Олли вовремя поставила точку. Как будто папа́ не лишился рассудка из-за этой вроде бы некрасивой, но поистине очаровательной девушки! Его все втихомолку осуждают и делают вид, что он не навещает комнаты Варвары Аркадьевны и днем, среди дел, и среди ночи. Ничего не происходит! Но Мэри видела правду в лице отца. И сочувствовала ему, вспоминая слова, сказанные ей когда-то, сказанные с такой горечью: «Ты слишком похожа на меня… я должен винить только себя, нашу природу…»

Все втихомолку жалели мать. А она жалела отца… и себя. Сколько воды утекло со времен того разговора! Сколько раз ей казалось, что вот оно, счастье, так близко! А оно обмануло, так и прошло мимо…

Мысли потекли было привычной печальной чередой, но Мэри отмахнулась от них и продолжала читать, торопясь найти свое имя и пропуская те страницы, где не видела его:

«6 декабря в Петербурге, в церкви Эрмитажа, была торжественно объявлена помолвка. Мэри в русском парадном платье была очень хороша: белый тюль, затканный серебром и осыпанный розами, обволакивал ее. Мама́ сама придумала ее наряд. Он был так прекрасен, что с тех пор стало традицией надевать его во всех парадных случаях.

Мэри и в самом деле осталась в России; не потерять ее и приобрести такого милого и хорошего зятя делало нас всех счастливыми. Все, казалось, было к лучшему. Но общественность судила иначе: внук Богарне, принц по милости Наполеона, смесь французской и немецкой крови – что за странные элементы проникали в царскую семью! И Саша не видел тоже ничего хорошего в этом и писал о своих сомнениях из Италии, где он должен был оставаться еще некоторое время. Даже одна из теток разделяла его заботу о том, что великая княжна, остававшаяся со своим мужем в России, может только повредить благодаря своему влиянию. Бедный Макс! Он отдал сердце и душу совершенно чистосердечно, безо всякой мысли о том, что за заботы может вызвать этот его шаг. Он был красивым мужчиной, хорошим танцором и любезным кавалером, живым и веселым. Вначале гарнизонная жизнь причиняла ему некоторые трудности, так же как и более строгие правила жизни в Петербурге; у него дома царило гораздо больше свободы в общении людей из различных классов. До свадьбы оставалось еще шесть месяцев.

Мэри и Макс, эта совершенно откровенно друг в друга влюбленная пара, были для младших членов семьи постоянным предметом любопытства. Я, назначенная к ним «жандармом», видела свои обязанности в том, чтобы главным образом отвлекать от них внимание. Я располагалась, например, в другом конце комнаты таким образом, чтобы Костя и Адини сидели спиной к жениху с невестой, и рассказывала им необычайно длинную и интересную историю, которая тянулась все время, пока Макс был в Петербурге. В то время я была исполнена самых жертвенных чувств: ничто не казалось мне прекраснее того, чтобы отдать сердце и душу за того, кого любишь. Это чувство укреплялось чтением таких книг, как «Тереза, или Маленькая христолюбивая сестра», и ей подобных. История одной девочки, которая во времена Французской революции пошла на эшафот, чтобы спасти жизнь своей подруги, привела меня на вершину моей жертвенности. Если обстоятельства для жертвоприношения и не совсем подходили к случаю, то мне все же удалось этой трогательной историей вызвать у моей аудитории слезы. Мой рассказ был настолько трагичен, что меня попросили даже, чтобы я как-нибудь смягчила конец. Если мои чувства и мысли и были несколько экзальтированными, то все это оправдывалось тем благородным побуждением, которым они были вызваны».

Очень забавно. Или Олли в самом деле слепая, или пишет эти заметки, нарочно искажая всю ту боль, которую испытывала ее сестра? Мэри покачала головой. Ни одной минуты непосредственности, живого чувства не было между нею и Максом. Он всегда знал, что должен жениться на обесчещенной девушке, и это придавало их отношениям особенный отпечаток. Как будто встретились продавец и покупатель, и каждый боялся недодать или передать.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю