Текст книги "Роковая любовь немецкой принцессы"
Автор книги: Елена Арсеньева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Разумеется, Глафира не сразу призналась, что Павел украл ее невинность. Но Бецкой прочел это в ее лице, лишь только увидел после долгой разлуки, прочел в ее пристыженных глазах, в вороватом, уклончивом их выражении, прочел взглядом опытного мужчины – к тому же влюбленного и ревнивого мужчины. При этом он отлично понимал, что она отдалась императору не из тщеславия или страха, ее что-то терзало… но не мысль о своем падении.
Он не мог спросить, не мог ее упрекнуть, потому что чувствовал себя виноватым перед ней. Он поставил ее в совершенно неопределенное положение, держа в своем доме. Большая часть общества, конечно, убеждена, что вовсе не великий князь похитил ее невинность, а Иван Иванович Бецкой, причем значительно раньше. Вот, должно быть, удивился Павел, обнаружив в ней девицу!
Бецкой намеревался жениться на Глафире, лишь только она повзрослеет, но вскоре ему пришлось отказаться от этого намерения. Он не мог быть ей мужем в полном смысле этого слова, он не смог бы естественным путем сделать то, что сделал с нею великий князь!
Когда Бецкой смотрел на нее, когда нежно, по-отечески – чтобы не спугнуть ее! – обнимал и сдержанно – опять же чтобы не спугнуть! – целовал, вся кровь в нем кипела от возбуждения, а тело… тело не отвечало! Он стал стариком. Бессильным стариком!
Бецкой понимал, что, если все же он женится на Глафире, ее почтение и нежность скоро пройдут. Она будет смеяться над ним, издеваться – пусть не в открытую, а втихомолку; станет изменять ему. А если даже и не станет, он сведет себя с ума домыслами…
Что делать, что делать? Он не знал. Лезла в голову какая-то старинная история о французском то ли графе, то ли маркизе, который не мог овладеть сам своей юной женой, призвал для сей цели красивого пажа, а может, конюшего, этого Бецкой не мог припомнить, как и имени графа или маркиза. Красавчик исправно исполнял приказ, пока маркиза или графиня, не суть важно, не зачала… а потом, конечно, был убит своим сеньором, а ребенок сделался полноправным наследником, и никто ни о чем не узнал бы, кабы не проболталась бы сама дама, ненавидевшая мужа и любившая пажа, а может, конюшего…
А что, с тоскливой ухмылкой подумал Бецкой, не жениться ли мне на Глафире и не отдавать ли ее хоть иногда великому князю для утешения ее женского естества? Будет ребенок… несомненно, будет, ведь родился же у Чарторыжской Семен Великий… А тот, кто родится у Глафиры, получит фамилию Бецкой, будет считаться его сыном, и никто не будет знать правды… нет, ее будет знать Глафира, и ее презрение убьет Бецкого до срока, определенного ему Господом.
А что, если выдать ее замуж за какого-нибудь молодого, красивого, но ничтожного родом и общественным положением человека? Бецкой облагодетельствует молодых при одном условии: их дети будут носить фамилию Бецкого и считаться его законными внуками.
На несколько мгновений он всецело предался этой мечте… Но молодой человек должен быть непременно ничтожен, чтобы оказаться совершенно подавленным, подчиненным Бецким, чтобы Глафира продолжала любить своего опекуна, лишь его одного, а ее муж служил бы лишь этаким быком-производителем. Глафира будет любить Бецкого, ее дети будут любить и почитать Бецкого…
Мгновение ослепления мечтой ушло так же быстро, как и пришло. Иван Иванович чувствовал, что упустил время, когда мог этого добиться от Глафиры, когда она была безусловно покорной ему и состояла всецело в его духовной власти. Теперь она изменилась… Вот если бы великий князь уже после ее замужества возжелал ее и сделал своей любовницей, она бы восприняла это иначе: как исполнение долга перед будущим государем. А теперь… Бецкой чувствовал, что Павлу, этому молодому развратнику (он был хорошо осведомлен о похождениях цесаревича), удалось соблазнить девушку, разбудить в ней чувственность. И какую чувственность! Она иначе целовала опекуна, иначе обнимала его. Каждый поцелуй, каждое объятие откровенно искушали его… и при этом она держала глаза опущенными, а губы – скромно сложенными, как шлюха, которая силится казаться скромницей.
Все внутреннее существо его пылко отзывалось на эту греховную, искусительную скромность. Но тело, предательское тело вяло отмалчивалось. Руки оставались холодными, а тот самый плотоядный греховодник, усилиями которого, очень может быть, явилась на свет малышка Фикхен, государыня Екатерина тож (Бецкому льстили слухи, ходившие на сей счет, но он не мог ни подтвердить их, ни опровергнуть, потому что ничего доподлинно не знал, да и сама Иоганна-Елизавета, особа весьма-а-а легкомысленная, тоже вряд ли могла бы наверняка назвать отца своей дочери), оставался безучастным и сонным. Поэтому Бецкой предпочитал делать вид, что по-прежнему оберегает целомудрие Глафиры, хотя там уже совершенно нечего было оберегать.
Его догадка насчет Павла оказалась верной. Сама Глафира подтвердила ее на следующий день – рыдая, бросилась к ногам «отца» и повинилась в грехе. Но Бецкой чувствовал, что здесь что-то не так. Ему, истинному, прожженному царедворцу, не раз приходилось видеть девушек, удостоенных ласк великого князя. Гордыня из них перла, как тесто из дежи, они невыносимо задирали носы, делали вид, что скрывают страшную тайну, а на самом деле открывали ее каждым вздохом и каждым своим движением. Глафира мучилась, ей было противно… разбуженная чувственность вступала в противоречие с нескрываемым отвращением к тому, кто ее разбудил… Бецкой не удивился бы, если бы она просила его увезти ее из Петербурга, если бы вдруг заявила о своем желании уйти в монастырь, если бы умоляла его взять ее замуж… Он ждал чего угодно, самого невероятного поступка, но только не этой просьбы: Глафира взмолилась использовать все его влияние при дворе, чтобы пристроить ее в свиту молодой великой княгини. Раньше императрица вроде бы собиралась это сделать, а теперь почему-то переменила свое намерение. Но «дорогой, любимый батюшка» все может…
Она рыдала и билась в его ногах, а «дорогой и любимый батюшка» размышлял о том, что, оказывается, он так и не научился понимать женщин.
Мало утешало, что к этому выводу рано или поздно приходит каждый мужчина, и совершенно никакого значения не имеет, семнадцать ему лет или семьдесят семь.
* * *
– Я боюсь…
– Вы меня боитесь?! Меня, своего Поля? Своего дорогого маленького Поля, своего милого муженька? Вы теперь моя женушка, вы не забыли? А разве женушка может бояться муженька?
– Я боюсь не вас, а…
– Понимаю! Но не бойтесь! Это любовь! Это наслаждение! Я доставлю вам удовольствие, я умею это делать! Ну, не отталкивайте же меня, Натали.
– Не называйте меня так, я же просила!
– Хорошо, хорошо, Вилли! Ну позвольте мне потрогать вас. Ах, какая вы тоненькая, какая миленькая!
– Ой!
– Ну-ну, не бойтесь же, вы пугливы, как птичка. Нет, это я птичка, которая хочет полететь в гнездышко. Натали… э-э, Вилли, пустите меня в свое гнездышко!
– Не понимаю, что вы такое говорите. И не трогайте меня, мне стыдно!
– Ах, милая девочка, меня очень трогает ваша стыдливость! Как я счастлив, что мне досталась невинная, неопытная, такая стыдливая и прелестная девушка! А то, знаете, они всякие бывают: вроде девица, а ведет себя, как полковая маркитантка!
– Что?! Вы знаете, как ведут себя полковые маркитантки? И что, значит, у вас были женщины до меня?! Но как вы могли… я думала, я у вас первая! Как вы могли?! Вы меня обманули! Я думала, у меня будет муж такой же чистый, такой же невинный, как я! Оставьте меня, я не желаю! Уберите руки!
– Да вы даже не представляете, Натали, как вам повезло! Вам достался мужчина, знающий толк в любви! Но вы просто не понимаете своего счастья. Было бы ужасно, окажись на моем месте какой-нибудь невинный болван, который шарил бы руками, тупо раздумывая, куда их приложить, что и как делать. А я знаю, как приласкать эти грудки, чтобы ваши розовенькие бутончики расцвели и налились желанием, знаю, куда должна влететь моя птичка, чтобы точнехонько попасть в гнездышко. Ну, Натали, раздвиньте ваши хорошенькие ножки, что вы их так стиснули, будто я с вами какие-то гадости проделываю?
– Это и есть гадости, постыдные гадости! Нельзя ли как-нибудь обойтись без этого?
– Ну хватит, ну что за глупости?! От этих гадостей рождаются дети, между прочим, а наша с вами цель – зачать ребенка, нашего ребенка, наследника! Пустите же меня к себе. Вам понравится, Натали, даю честное слово! А уж если вы мне понравитесь, если я у вас не буду знать отказу, вы даже не представляете, какую получите надо мной власть. Я буду делать все, что вы захотите, чтобы птичка могла почаще залетать в гнездышко. Наши мужские птички это очень любят… Я тоже это очень люблю, очень… ну раздвиньте ножки, Натали… умница, вот так… потерпите, сейчас будет немножко больно…
– Ах! Мне больно! Очень больно!
– Вот и все, ничего страшного, теперь вы не девица, а дама, вы теперь в полном смысле слова женушка своего муженька, своего дорогого Поля! Ну, уже все прошло, больно больше не будет, давайте же теперь насладимся любовью!
– Но из меня течет кровь, я чувствую! Мы лежим в крови, это ужасно!
– Не дергайтесь! Кровь… меня это возбуждает! Моя маленькая невинная женушка! О, как ты хороша… как мне хорошо! Как хорошо! Ах! Я обожаю тебя! В твоем гнездышке так уютно! Никогда еще мне не было так хорошо!
Вильгельмина молча, стиснув зубы, терпела содрогания Павла. У нее сводило челюсти от кошмарной пошлости каждого его слова, каждого издаваемого им звука. Ее то разбирал смех, то начинало колотить от злобного раздражения. Все было иначе, чем то, что она успела узнать с Андре. С ним каждое мгновение было исполнено возвышенной поэзии, а здесь…
Боже! Какую дорогую цену она вынуждена платить за честь сделаться будущей императрицей!
«Вот-вот, думай именно об этом, – твердила она мысленно. – Забудь об отвращении к Павлу, думай о власти, которую приобретешь над ним! И если он влюбится в меня по уши, тем легче мне будет дурачить его и видеться с Андре! О, если бы нам удалось остаться наедине! Если бы снова оказаться в его объятиях, испытать это с ним, а не с Павлом! Как бы ухитриться? Что придумать?»
– Ну что, деточка, вам уже не так больно?
Вильгельмина так задумалась о Разумовском, что почти с изумлением услышала голос мужа и вспомнила, где находится и что с ней происходит. А еще она обнаружила, что если на месте Павла представить возлюбленного Андре, то становится не так противно терпеть прикосновения мужа. А если он молчит, то вообще хорошо!
– Вам понравилось, правда? – взволнованно бормотал Павел. – Позволите мне еще разик погулять в вашем хорошеньком садике, срывая цветы наслаждения?
«Чтоб ты провалился!» – чуть не воскликнула Вильгельмина, но прошептала игриво:
– Мне понравилось… идите же ко мне, дорогой муженек! Только ничего не говорите, умоляю! Ваш голос меня смущает!
– Ах! – воскликнул счастливый Павел. – Как же мне повезло! Я вас обожаю, Вилли!
– По-оль, ну т-с-с!
– Молчу, молчу!
Слушая пылкие вздохи мужа, его надсадное пыхтенье и иногда постанывая, словно от восторга, Вильгельмина думала о Разумовском… Андре, Андре, ах, обнять бы его вот так, вот так… И грустно улыбнулась: кажется, Павел остался вполне доволен своей «маленькой невинной женушкой»…
А Павел был в восторге. Конечно, ему было не впервой лишать невинности молоденьких девушек, но все же есть разница, проделал ты это с какой-нибудь горничной или даже Алымушкой – или с принцессой, великой княгиней, твоей собственной женой. К тому же у его женушки все внутри было так миленько устроено, так плотненько и тесненько, что даже «дружок» Павла, вовсе не отличавшийся величиной, чувствовал себя там уютно и мгновенно находил удовлетворение. А то знаете как бывает, чувствуешь себя в женских недрах, словно в какой-то пещере, не знаешь, куда податься… Обычно такое бывает у женщин, которые принимали многих мужчин, но и у невинных тоже, вот хоть Алымушку возьмите – никакого особенного восторга в момент соития Павел не ощутил, разве что от самого сознания, что еще один цветок невинности добавил в свой букет. И теперь он удовлетворенно думал, что вполне может предоставить Алымушку графу Андрею, в которого она по уши влюблена. Если Вилли не будет отказывать мужу, он вполне может перестать таскаться по другим, во всяком случае, пока не будет зачат младенец. Жаль, если это произойдет скоро – беременные женщины становятся невыносимы, к тому же в их печурках нельзя шуровать мужскими кочергами, чтобы, не дай Бог, не было выкидыша. Хорошо бы месяц-другой Вилли не зачинала, чтобы можно было в полной мере насладиться любовью с ней, ее худеньким тельцем, ее грудками… м-м-м!..
Однако в постели что-то стало довольно мокро. Неужели девственная кровь Вилли все еще сочится? У Алымушки это прекратилось довольно быстро. Впрочем, кто такая Алымушка? Просто девка. Ну, девка из хорошей семьи, а это – принцесса… У нее все должно быть по-особому!
Ладно, придется оставить ее в покое и отправиться в свою постель. Там сухие простыни. Наверняка скоро все эти женские штучки пройдут, и на следующую ночь можно будет возобновить всякие приятности.
Павел поцеловал сонную жену и вышел из ее комнаты.
Но Вилли не спала. Она вздохнула с облегчением, скорчила гримасу в сторону закрывшейся двери и перекатилась на сухую половину постели. Конечно, можно позвать камеристку, чтобы поменяла простыни, однако кровь натечет снова. Как же повезло, как невероятно повезло, что первая брачная ночь совпала с ночами ее женского нездоровья! Павла удалось одурачить легче, чем Вильгельмина ожидала. Вообще, пожалуй, его удастся дурачить и дальше. Нужно только сделать так, чтобы он покончил со всеми своими привязанностями, со всеми друзьями… кроме, само собой, графа Разумовского!
И она блаженно уснула с мыслью об Андре.
* * *
– Боже, ну и хитра девчонка! – императрица была не в силах сдержать смех.
– Что и говорить! – Прасковья Ивановна Брюс покачала головой. – Нам и не снилось! Наших мужей так одурачить не удалось! Нас-то они девицами взяли!
Екатерина посмотрела на подругу, лукаво прищурившись, и они снова захохотали.
Девицами, значит… ну-ну!
Яков Александрович Брюс отлично знал, какие слухи ходят о его невесте: она-де не в силах мимо мужчины пройти, чтобы не рухнуть перед ним навзничь и ноги не раздвинуть, а если кругом, скажем, лужи и падать некуда, раком встанет и юбки на голову забросит. Яков Александрович слухам решил не верить, потому что приданое за Прасковьей ее брат, знаменитый фельдмаршал Румянцев, давал необыкновенное; а кроме того, она была ближайшей подругой великой княгини Екатерины Алексеевны, и покровительство столь высокой особы, решил Яков Александрович, значит для него гораздо больше, чем такая мелочь, как девственность.
Однако он переоценил свое терпение, когда обнаружил, что жена, быстренько родив дочку, немедленно принялась за прежний образ жизни. Тогда-то Яков Александрович и отбыл в дальние страны.
Про себя матушка-государыня тоже кое-что знала. А именно – то, что отнюдь не с помощью супруга расставалась с девственностью. Петр иногда проводил с ней ночи, но все ограничивалось грубыми ласками, а свои супружеские обязанности – Екатерина не вполне понимала, что это такое, однако знала, что они существуют, – не исполнял. А ведь именно из-за этого неисполнения у молодой пары не было детей, что очень беспокоило императрицу Елизавету!
Когда она начинала расспрашивать молоденькую великую княгиню, та лишь уверяла, что все хорошо…
– Ну, подождем, – вздыхала Елизавета Петровна.
А между тем ждать можно было до морковкина заговенья, потому что Петр страдал небольшим телесным недостатком, мешавшим ему быть супругом в полной мере. Однако недостаток этот можно было бы устранить минутной операцией. У господ лекарей он называется заковыристым словом «фимоз»: крайняя плоть слишком узкая и мешает «мужскому орудию» принять боевую стойку. По странному совпадению таким же недостатком страдал в то время и другой принц – будущий повелитель Франции Людовик XVI. И это доставляло немало неприятностей его жене, Марии-Антуанетте, заставляя ее проводить ночи с бесполезным и унылым супругом, а днем томно поглядывать на молодых и красивых дворян (что, между прочим, во многом определило ее трагическую судьбу!). Чтобы устранить недостаток, потребовалась небольшая операция, что-то вроде обрезания.
Но если у французов нашлись доводы, чтобы убедить своего флегматичного принца встретиться с хирургом, то в России другие нравы…
И поговорить с Петром никто не решался.
В это время около Екатерины, которая была весьма общительна и нравилась мужчинам, появились камергер Сергей Салтыков и его друг Лев Нарышкин. Нарышкин стал веселым и верным другом Екатерине и оставался таким по сю пору. Салтыков же влюбился в нее и признался ей в этом. Екатерина не смогла ему противиться, они сделались любовниками.
То есть Екатерина оказалась в том же самом положении, в какое попала Вильгельмина. Вся разница лишь в том, что Павел свою жену хотел, а Петр – не слишком. Он предпочитал влюбляться в других женщин и с ними заниматься постельными играми, которые никому не приносили удовольствия. И все же он держался за свой дурацкий недостаток так, словно это было бог весть какое достоинство.
Собственно, Сергей Салтыков ничего не имел против того, чтобы обожаемая женщина принадлежала лишь ему одному. Но… но вдруг Екатерина забеременеет?
Если это случится, она будет обесчещена: ведь все знают, что Петр не способен не только сделать женщине ребенка, но даже палку бросить, как в народе говорят.
И тогда Салтыков понял, что он должен спасти возлюбленную. Спасти не только ее честь, но, может быть, и жизнь. А заодно и свою жизнь…
Спасение состояло лишь в одном: с ней должен был провести ночь ее собственный муж.
Пора дать стране наследника – так начали обработку великого князя приятели, красноречивый, вкрадчивый Салтыков и болтливый Нарышкин. Давно пора подумать о судьбе династии! Однако ради такой ерунды, как зачатие наследника, великий князь терпеть острую боль не собирался. Тогда приятели начали рассказывать о том, чего принц был всю жизнь лишен. О том, что он мог получить, но так и не получил от Лопухиной, Воронцовой, герцогини Курляндской и прочих своих фавориток. Друзья так заманчиво живописали плотские наслаждения, что великий князь подобрал капающие слюнки и решил рискнуть.
В тот же вечер Салтыков устроил пирушку, пригласив на нее самых близких друзей великого князя, и, когда все достаточно опьянели и Петру стало море по колено, в комнате появился хирург.
Все произошло мгновенно, принц даже испугаться не успел, его даже не успело замутить от вида крови, так все его поздравляли, такие сулили удовольствия. Забыв о боли, он решил немедленно испытать свои новые способности. Подвыпив, он и прежде-то почти терял разум от пьяного вожделения, а уж теперь просто спятил от нетерпения.
– Девок хочу! Зовите девок! – выкрикнул он, так и стоя с расстегнутыми штанами, не дав себе труд даже прикрыть окровавленный сором.
Этого и ждали хитрецы Салтыков и Нарышкин. Но, приняв озабоченный вид, они сказали, что нынче его высочеству пачкаться со случайными девками для здоровья неполезно. Да и зачем, ведь есть жена, которую он еще не трогал…
Воодушевленный Петр ринулся в опочивальню Екатерины… правда, его все же успели уговорить выпить напоследок – за удачу, за новую жизнь, за новые плотские восторги! В бокал вина была влита щедрая порция снотворного.
Екатерина тряслась от страха и брезгливости, однако сумела пересилить себя, когда на пороге появился муж. Она завлекала его, как могла, она пустила в ход все свое искусство обольщения… а впрочем, Петру было все равно с кем, лишь бы скорей опробовать свое обновленное орудие. Он быстренько пустил его в ход – и заснул прежде, чем испытал то райское блаженство, которое ему сулили.
Но главное было сделано. Он провел ночь с женой, на ее простыне осталась кровь… и ребенок, которого она вскоре зачала от Салтыкова, мог считаться ребенком великого князя. Дело, правда, кончилось выкидышем, но это был вполне законный выкидыш!
Екатерина отвлеклась от воспоминаний и покачала головой, не то укоряя, не то одобряя себя ту, какой была прежде. В любом случае она не могла строго судить Вильгельмину.
Благодаря наблюдательности Марфы Тимофеевны, которая каждый день проверяла белье Вильгельмины, Екатерина была прекрасно осведомлена о тайнах естества своей будущей снохи. И понимала, как именно лихой девчонке удалось ввести мужа в заблуждение.
Императрица пришла в восторг от ее женской хитрости. Чухонец сам виноват, что так глуп и неприметлив. Есть на свете мужья, которые просто-таки созданы, чтобы их водили за нос лукавые жены. Павлушка как раз из таких.
Но Вильгельмина, то есть Наталья (надо привыкать к этому имени и ни в коем случае не называть ее иначе, пусть быстрей забывает про Германию!), какова, а?! Екатерина тихонько смеялась от восхищения. Вот если бы у нее была такая дочь! Причем дочь, которую она могла бы признать, а не отдавать на воспитание на сторону, чтобы лишь издалека наблюдать, как растет и взрослеет девица такая-то, как было с Наташенькой и Лизонькой… [17]17
Имеются в виду непризнанные дочери Екатерины, Наталья Александровна Алексеева, воспитанница и «племянница» Григория Орлова, рожденная от Станислава Понятовского, и Елизавета Александровна Алексеева, дочь и воспитанница Орлова, потом принятая на воспитание доверенной фрейлиной императрицы Анной Протасовой.
[Закрыть]
Про себя Екатерина знала, что была плохой женой. Но у нее был плохой муж. У Натальи тоже плохой муж. Она заслуживает лучшего, чем этот чухонец. Жаль, конечно, что ее встреча с красавчиком Андре не принесла плодов… Но, Бог даст, все еще образуется, подумала Екатерина, которая в глубине души была и цинична, и романтична одновременно. Недаром молодые супруги нижайше просили позволить графу Андрею, этому самому fidиle et sincиre из всех amies на свете, поселиться близ отведенных им покоев. Екатерина снисходительно дала свое согласие, не сомневаясь, что скоро чухонец будет рогат, как целое стадо оленей, на которых небось ездили его предки из приснопамятной деревеньки Котлы. Да и на здоровье! Главное, чтобы дело наружу не вышло.
Наутро после знаменательного события она смотрела на томную новобрачную с искренней симпатией. И даже удостоила ее поцелуя в побледневшую щечку.
Вильгельмина была бы смертельно изумлена, узнай она, о чем в эту минуту думала императрица…
А Екатерина была бы смертельно изумлена, узнав, о чем в эту минуту думала Вильгельмина.
Вильгельмина снова и снова вспоминала гаданье богемьен. Снова и снова на все лады повторяла ее слова, которые запали ей в душу:
«Будешь, будешь королевой. Нет, императрицей! Будешь императрицей, вот помяни мое слово! Тебя полюбит несравненный красавец, и ты полюбишь его, и у вас родится сын… Ты уедешь в далекую страну, в далекую зимнюю страну!»
Она уехала в далекую страну, это правда. Она когда-нибудь станет императрицей. Ее полюбил несравненный красавец. У них родится сын… наверное, сбудется и это!
Что-то там было еще насчет старой королевы, но сейчас это не играло никакой роли. Главным было то, что основные пункты гадания сбылись. Однако Вильгельмина вовсе не чувствовала себя счастливой. Ведь она, которую любил красавец, принадлежала уроду. Урод должен был стать императором. А Вильгельмина – императрицей. Но она хотела принадлежать красавцу. Значит, надо сделать так, чтобы императором стал красавец!
Теперь цель была ясна. Вильгельмина очень любила ясные цели. У нее стало легче на душе, особенно когда она убедилась, что муженек влюблен в нее по уши и им, кажется, будет очень легко управлять. Он был доверчивый неловкий мальчишка. Она была младше Павла на год, но чувствовала себя гораздо старше, умнее и опытнее. Такой ее сделала любовь к графу Разумовскому, которому, по замыслам Вильгельмины, предстояло сделаться императором. Надо только немного подождать…
И потерпеть.
Она никогда не отличалась терпеливостью, но сейчас показывала себя просто образцом смиренности и покорности. Поскольку Екатерина ставила непременным условием брака принятие православия невестой, то гессенской принцессе пришлось изучить основы новой религии. В наставники ей был избран сам архиепископ московский Платон.
15 августа совершилось миропомазание Вильгельмины.
На следующий день после миропомазания было торжественно отпраздновано обручение Павла и Натальи, а полтора месяца спустя, 29 сентября 1773 года, состоялось бракосочетание.
Статс-дамы облачили Наталью в парчовое серебряное платье, осыпанное бриллиантами. Оно привело не знавшую такой роскоши принцессу в восторг. А на императрицу, одетую в русское платье из алого атласа, вышитого жемчугами, и в мантии, опушенной горностаями, Наталья смотрела, едва скрывая презрение и смех. Старушка, видать, совсем спятила, если разрядилась как на маскарад. И свежеиспеченная великая княгиня тотчас дала себе клятву, что никаких русских причуд при своем дворе не потерпит.
Надо сказать, Россия ее раздражала. Она была слишком большая! Неуютная. Русский язык показался ей непомерно трудным. Что за нелепая мысль – изучать его? Все нормальные люди говорят по-немецки, ну, в крайнем случае по-французски. Русский – язык дикой, отсталой нации. Чем меньше дела будет иметь Вильгельмина с этой нацией, тем лучше.
Она заранее презирала народ, над которым собиралась властвовать. Однако у нее хватило ума пока скрывать это. Тем более что празднования, устроенные в честь ее свадьбы, могли бы удовлетворить самое неистовое честолюбие. Бракосочетание было совершено с величайшей пышностью; потом следовал целый ряд праздников для придворных, для дворянства, купечества и простого народа; закончились они 11 октября фейерверком. 15 октября ландграфиня с двумя дочерьми и свитой покинула Петербург.
Вильгельмина-Наталья была довольна собой. Она превосходно разыграла убитую горем расставания сестру и дочь. Она даже выдавила из глаз несколько слезинок. И все это время она словно бы смотрела на себя со стороны – и помирала со смеху. Боже мой, до чего же просты люди! До чего доверчивы! Она подозревала это раньше – но только теперь по-настоящему поняла. Главное не быть, главное – казатьсятой, кого они хотят видеть. Жаль, жаль, что она не усвоила это прежде… Но ничего. Лучше поздно, чем никогда.
Супруг хочет видеть в Наталье нежного ангела? Да ради Бога, она и будет такой. Свекровь хочет видеть в ней веселую, милую, покорную дочь? Сколько угодно! Наталья старалась быть приветливой со всеми и угождать всякому. Даже своей новой гофмейстерине, статс-даме графине Екатерине Михайловне Румянцевой, которая показалась Наталье довольно противной. Даже фрейлинам, княжнам Евдокии Белосельской и Прасковье Леонтьевой, которые показались ей довольно глупыми. А чего стоили эти их плебейские имена!..
Наталье даже удалось скрыть свое разочарование от того, что наследнику и его супруге императрица не велела заводить своего двора. А ведь это был бы верный способ поставить к себе как можно ближе обожаемого графа Андрея…
Постоянная возможность лицезреть обожаемого графа, встречать его исполненный любовного пыла взор, слушать его голос, интимно понижавшийся, когда Разумовский обращался к великой княгине Наталье Алексеевне, замирать, когда он позволял себе шепотом назвать ее просто Натали и украдкой касался ее руки, а то и добирался через ворох юбок до колена, – вот что помогало Наталье казаться, а не быть. Вот что позволило ей, цветку заморскому, прижиться на чужой почве. И даже стоически переносить ласки мужа, которого она находила отвратительным.
Да, она притворялась изумительно!
Екатерина умилялась своей невестке. Положила ей пятьдесят тысяч рублей в год «на булавки» и совершенно искренне расхваливала ее в письмах к ландграфине Гессен-Дармштадтской:
«Ваша дочь здорова; она по-прежнему кротка и любезна, какой вы ее знаете. Муж обожает ее, то и дело хвалит и рекомендует ее; я слушаю и иногда покатываюсь со смеху, потому что ей не нужно рекомендаций; ее рекомендация в моем сердце; я ее люблю, она того заслужила, и я совершенно ею довольна. Да и нужно бы искать повода к неудовольствиям и быть хуже какой-нибудь кумушки-сплетницы, чтобы не оставаться довольной великой княгинею, как я ею довольна. Одним словом, наше хозяйство идет очень мило. Дети наши, кажется, очень рады переезду со мною на дачу в Царское Село. Молодежь заставляет меня по вечерам играть и резвиться…»
В это же время английский посланник Ганнинг доносил своему двору:
«Недавно императрица высказала, что обязана великой княгине за то, что ей возвращен ее сын, и что она поставит задачей своей жизни доказать свою признательность за такую услугу; действительно, она никогда не упускает случая приласкать эту принцессу, которая, обладая даже меньшим умом, чем великий князь, несмотря на то приобрела над ним сильное влияние и, кажется, до сих пор весьма успешно приводит в исполнение наставления, несомненно, данные ей ее матерью, ландграфиней. Общество ее, по-видимому, составляет единственное отдохновение великого князя; он не видит никого, кроме молодого графа Разумовского».
Павел не видел никого, кроме молодого графа Разумовского. Его жена не видела никого, кроме молодого графа Разумовского… Екатерина от души забавлялась этим трогательным единодушием.
А ведь всегдашняя проницательность ей изменила…
Извиняло императрицу только то, что ей просто не хотелось знать и слышать ничего дурного: других забот хватало. Ровно год длилось мучение Екатерины с этим поганым Емелькой Пугачевым, называвшим себя царем Петром III Федоровичем, пока 16 сентября 1774 года он не был взят в плен.
Кроме того, в это время ей было не до сердечных дел великого князя, потому что она сама несколько подзапуталась в своих сердечных делах. Сашенька Васильчиков надоел до смерти. Слов нет, в постели он был хорош, так ведь о чем-то еще и разговаривать надо с близким человеком! Этот же, отдыхая после объятий, знай блекотал пошловатое:
– Хорошо-то как, матушка! Счастье-то какое, матушка! Ой, спасибо, матушка!
Словно не с любовницей говорил, а и впрямь с матерью! И даже не чуял, как ей от сих слов и смешно, и тошно… А коли мужчина не чует настроения женщины, то от мужчины сего толку чуть! И не надобен такой мужчина никому, тем паче императрице!
Конечно, как всегда, пред императрицей простирался самый широкий выбор красавцев всех чинов и званий – благо обтягивающие штаны дозволяли сразу углядеть то, что в мужчине весьма привлекает женщину опытную. А все же таким способом, словно жеребцов на случку, выбирала она лишь однонощных любовников, а не мужчину, к которому можно щекой прильнуть в миг усталости и отдохновения, перед которым не надо из себя какую-то Клеопатру строить, а можно побыть и испуганной, и слабой, и некрасивой… но все же оставаться любимой, желанной и милой Катенькой.
