Текст книги "Лиходолье"

Автор книги: Елена Самойлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Да как ты… – Возмущение, чуть-чуть окрашенное непонятным, непрошеным стыдом, проступило из-под тщательно удерживаемой маски спокойствия.

– Потому, что не единожды видел собственными глазами, – Искра потянул за прочный кожаный шнурок, вытаскивая из-за пазухи бронзовый знак Ордена Змееловов, – как люди уходили в дозор, а возвращались уже измененными, совсем не такими, какими должны были бы вернуться. Потому со мной и ходит «зрячая» ромалийская гадалка, которая обладает даром отличать людей от нелюди.

Харлекин усмехнулся, одним движением поднял меня на ноги и впился мне в губы крепким, сочным поцелуем. Я удивленно охнула, стукнула Искру по плечу, скорее по привычке, чем всерьез, и поспешно отвернула лицо.

– Дурак, люди ж смотрят.

– Пусть. – Он широко улыбнулся. – Зато будут знать, что я пришел таким же, каким уходил, иначе ты не смутилась бы, а пришла в ярость, поняв, что вместо мужа явился подменыш. А что такое ромалийские женщины в гневе, думаю, рассказывать не надо.

Я только фыркнула.

– И показывать – тоже.

– Хватит разговоров. – Недовольный гомон разом перекрыл хорошо поставленный голос старшего караванщика, того, кто и собрал торговцев в этот переход от реки Валуша до морского порта на юге, за лиходольской степью.

Трудно было поверить, что в этом низкорослом, коренастом мужчине лет пятидесяти от роду, с густой, аккуратно подстриженной бородой и легкой проплешиной на макушке скрывается столь могучий, хорошо поставленный гулкий голос, который было слышно даже на самой последней телеге в караване. Фир – а именно так называли старшего караванщика и охранители, и торговцы – в молодости, сказывают, служил в славенских войсках то ли сотником, а то и тысячником. Успел и в простых вояках ноги оттоптать, и понаемничать вволю, а когда годы начали брать свое, подался водить торговые караваны через Лиходолье до Южного моря. От Чернореченской переправы до Риэннского порта и обратно, весной и осенью водил Фир и тяжело нагруженные телеги с товарами, и легкие повозки, а то и конные отряды охранителей, отправленные в Риэнну оберегать от вторжений южную границу Славении. И хорошо, сказывают, водил – брал не намного дороже, чем другие провожатые, но и людей уберегал лучше, и товары не пропадали почем зря. Странное, особое чутье было у этого человека – когда остановиться на ночлег, когда пуститься в дорогу, когда свернуть на объездной путь, чтобы беды не случилось. И редко случалось, чтобы это самое чутье его подводило.

Вот и сейчас – старший караванщик, единственный, помимо Искры, в чьем ореоле я не увидела и тени страха, окинул нас взглядом и убрал ладонь с тяжелой, окованной железом палки, висящей на поясе. Почему-то мечом Фир не пользовался – носил на поясе лишь широкий охотничий нож да две короткие палки, усеянные с одной стороны серебряными шишечками, а с другой – железными шипами. Следуя примеру старшего караванщика, охранители тоже опустили оружие, после чего Фир принялся наводить порядок в лагере – заново расставлять часовых, проверять костры и лошадей, которых согнали в небольшой загончик между телегами с дровами. Всем, кроме часовых, было велено ложиться спать, но покой в лагере восстановился не скоро, а нарушился раньше, чем я надеялась.

Казалось, что я только-только заснула, с грехом пополам устроившись на тонком соломенном тюфячке, который дала мне Ховрина, как меня снова трясли за плечо, пытаясь разбудить.

– Эй, гадалка! – Голос чужой, грубый. Сильные, жесткие пальцы до боли впились в плечо, тряхнули от души, так, что я ахнула, резко садясь на подстилке и растирая глаза сквозь шелковую ленту поперек лица.

– Что стряслось? – Я завертела головой, пытаясь отыскать взглядом Искру. Заметила алое с золотом сияние на другом конце лагеря, с облегчением выдохнула и посмотрела на разбудившего меня охранителя. Бледный, напуганный – лицо так и светится тревогой в серой предрассветной мгле.

– Надеемся, что ты скажешь. Идем, провожу.

Меня подхватили под локоть и повели к одному из костров, у которого уже толпились вполголоса переговаривающиеся люди. Охранитель, с некоторым трудом растолкавший собравшийся народ, остановился в шаге от затухающего костра, у которого валялась скомканная тряпка, больше похожая на чей-то плащ или одеяло. Опустился на колено, заставив меня сделать то же самое, и положил мои руки на тряпку, под которой ощущалось что-то твердое и холодное.

– Какая-то плита, – вполголоса пробормотала я, ощупывая старый, кое-где растрескавшийся камень. Попыталась откинуть скомканный плащ в сторону, но не тут-то было – кусок ткани в одном месте будто приклеился к каменной плите, не желая отделяться.

Нет, не приклеился.

Я всмотрелась повнимательнее, наклонившись пониже, – и на мгновение расплывчатые, едва заметные линии на шершавом граните сложились в единую картинку. Столь четкую и пугающую, что я невольно отпрянула, с трудом сдерживая подкатывающий к горлу тошнотворный, брезгливый страх.

– Поднесите поближе факел, – глухо пробормотала я, сдвигая в сторону плащ, середка которого была будто бы затянута в одну из трещин в камне – да там и осталась, застряв намертво.

– И зачем тебе? Ты ж слепая, – с вызовом прозвучал чей-то голос за спиной.

– Это не для меня. Это вам видеть надо. – Я сглотнула ставшую кислой слюну и провела ладонью по шершавой поверхности чуть теплой плиты. – Мне свет не нужен.

– Принеси. – Короткий приказ Фира разом пресек ненужные вопросы, и вот уже старший караванщик стоял рядом, держа надо мной факел.

– Хорошо вам видно? – тихо спросила я, глядя на черное угольное пятно по центру плиты. Провела по нему пальцем – действительно, самая обычная сажа. – Костер тут жгли, что ли?

– Да это… Весий разводил. – Я обернулась на голос, глядя на пузатого торговца, того самого, что согласился взять нас с Искрой в свою телегу. А Весий, получается, тот молодой парень, что сидел на месте возницы и расспрашивал, почему надо поворачивать у тернового куста. – Он сказал, что, видать, набрели на старую дорогу, вот тут плиты и валяются. Ведь каждый знает, что, если на камне развести огонь, а потом сдвинуть угли в сторону, всю ночь можно спать на теплом… Вот он и спал… на тепленьком. А потом пришли будить, чтобы к часовым направить, а его и след простыл, только плащ, которым он укрывался, и остался…

Торговец развел руками, а я глубоко вздохнула и медленно, с присвистом выдохнула сквозь стиснутые зубы.

Лиходолье не любит наглых, глупых и наивных. Впрочем… Нет, таких-то оно как раз любит. В качестве пищи.

Я неторопливо, как во сне, начала рисовать прямо на черном угольном пятне, оставшемся от кострища, знак «проявления», которому меня научила Ровина. Этот символ, если знать, как его применить, покажет скрытое – ловушку, тайные письмена, потайной ход.

Или пленника.

Правой рукой я медленно и тщательно выводила каждую завитушку, а левой методично отстукивала ритм по каменной плите. Мне помогали колокольчики на золотом браслете, вот только звон у них оказался приглушенным, совсем тихим…

Последняя завитушка.

Обе мои ладони легли на растрескавшийся от времени гранит, и его поверхность начала светлеть, становиться полупрозрачной, как кусок серого мутного льда, и из его глубины начало подниматься нечто черное, бесформенное…

Не знаю, что увидели люди, подавшиеся назад. Люди, которые начали то ругаться вполголоса, то шептать молитвы. Люди, которые осознали, что опасность таилась у них под боком и была незрима и неслышима. Мертва, как придорожный камень, пока не пришел ее час.

Я видела человечий силуэт в глубине каменной плиты, видела изломанную, изуродованную тень, туго оплетенную красной сетью. Видела распахнутый в отчаянном беззвучном вопле рот, видела руки с укороченными, будто бы обрубленными пальцами, которые легли изнутри камня на те же места, где мои ладони прикасались к шершавому граниту.

Вспышка осознания – живой! – и сразу же меня кто-то бесцеремонно оттолкнул от плиты. Дрожащие блики пламени осветили угрюмое, кажущееся усталым лицо Фира, когда он наклонился, чтобы стереть символ и накрыть плиту приросшим к ней плащом.

– Что-нибудь можно для него сделать?

Я покачала головой. Перед глазами все еще стоял образ поломанного, сдавленного алой паутиной человека, оказавшегося в каменной ловушке.

– Только похоронить… плиту, – негромко пробормотала я, кое-как поднимаясь на ноги и брезгливо обтирая руки о степняцкие штаны. – Это теперь гроб. Если не похоронить по всем правилам, рано или поздно вылезет нежить… А этому… уже ничем не поможем.

– Значит, похороним, – кивнул Фир. Поднял факел повыше, осматривая людей. – Эй, кто покрепче, как солнце встанет, отнесем плиту подальше от дороги и похороним, как полагается. Помянем Весия – пускай его дорога к предкам будет легкой, и в путь. Нечего здесь задерживаться.

Факел опустился ниже, освещая мое лицо и обдавая его жаром. Старший караванщик несколько мгновений присматривался ко мне, потом качнул головой.

– Отдыхай, «зрячая». Похоже, ты нам в пути еще пригодишься.

Я передернула плечами и сразу же ощутила, как меня накрыл тяжелый плащ, согретый чьим-то теплом. Искра осторожно обнял меня со спины, крепко прижал и сразу выпустил, шутливо огладив по затылку.

– Ну вот, теперь покоя ни днем ни ночью не сыщешь. – Харлекин улыбался, но лисьи глаза остались настороженными, встревоженными.

Неудивительно.

Ведь если даже шассьи глаза не смогли распознать опасность, затаившуюся в обычной с виду каменной плите, что еще я могу пропустить по незнанию или невнимательности? А Искра, направляясь в дозор? Харлекины крепче людей, сильнее и быстрее – но и они далеко не неуязвимы.

Я попятилась от гранитной плиты, с виду мертвой и холодной, но каким-то образом поглотившей живого человека, и потянула Искру за собой, к ближайшему костру, оставаясь рядом с ним и вслушиваясь в тишину окружающей нас степи.

Тревога немного улеглась лишь с первым лучом солнца, вызолотившим степь. Кажется, что пока мы не окажемся в Огнеце, я буду очень плохо спать по ночам…

Глава 8

Утром в караване только и было разговоров, что о невидимом жнеце да о гранитной плите, ставшей гробом для веселого молодого возницы, на чье место пришлось усесться нанявшему парня торговцу. Правил лошадьми он из рук вон плохо, сразу видно, что дело это для немолодого, раздобревшего на сытой жизни мужика нелегкое и непривычное, но что поделать. Нанять с собой второго помощника, помимо Весия, торговец поскупился, понадеявшись на великий славенский «авось» и на то, что молодого парня лихая беда обойдет стороной. В итоге пришлось, тихо ругаясь под нос, садиться на возничью лавку самому. Впрочем, торговец надеялся нанять кого-нибудь в ближайшей деревне, до которой оставалось каких-то несколько верст. Позади – заросшие травой две версты «проклятой» дороги с разбросанными по обочине осколками гранитных плит и выглаженными временем булыжниками, и люди, выехавшие на укатанный десятками телег и подвод торговый путь, наконец-то повеселели.

– А сказывают, будто бы этот самый жнец, которого мы слышали ночью, – это сама смерть, что бродит по степи. – Ховрина, в телегу которой я перебралась со всем добром рано утром, подняла на меня чуточку настороженный взгляд от недовязанного чулка. После того как я на глазах у половины лагеря прыгнула в костер и принялась танцевать на угольях, смотрели на меня, как на настоящую ромалийскую ведьму. На ту, что в воде не тонет и в огне не горит, способную одним взглядом как исцелить смертельно больного, так и уложить в могилу молодого и здорового. И относиться стали соответственно – с опаской и почему-то необъяснимой надеждой. Будто бы одним своим присутствием «зрячая» ромалийская женщина могла сделать путь через лиходольскую степь вдвое легче и безопасней. – Если слышен ночью этот посвист, значит, утром кого-нибудь недосчитаются. И в этот раз сбылась примета.

Я неопределенно пожала плечами, продолжая тасовать нагретые теплом моих ладоней деревянные пластинки-тарры. Рано утром, когда только-только рассвело, а караван неторопливо вытягивался в цепочку, выезжая на дорогу, ко мне подошел Искра, державший в опущенной руке чуть испачканный сажей Ровинин посох. Харлекин помог мне взобраться на коня впереди себя и, пока мы ехали неспешным шагом в хвосте каравана, рассказал, что он видел ночью за пределами лагеря. А точнее, чего он не видел. По словам Искры, выходило, что стоило ему ступить за границу света от костра, как он словно провалился в самую густую тень, какую только можно себе представить. Не видно было почти ничего, только едва подсвеченные серебром метелки ковыля, а ярко освещенный лагерь словно пропал. А тут еще жнец этот – харлекин не видел, что это было, только слышал свист вспарывающего воздух лезвия, шелест падающей на землю срезанной травы, да шум крови в ушах. Больше ничего. От смерти его спасла только нечеловеческая ловкость и чутье: он едва успел дернуться в сторону, когда мимо него будто прокатился тяжелый мельничный жернов, утыканный острейшими лезвиями, срезавшими волосы на виске, скользнувшими по уху и превратившими в лохмотья рукав рубашки. Хуже было другое: крутанувшись в сторону, Искра понял, что не может определить, в какой стороне лагерь, хоть и помнил, что отошел от него всего на несколько шагов. Трава, едва-едва подсвеченная каким-то неживым серебристым сиянием, идущим как будто из-под земли, колыхалась, сбивая с толку и не давая ни единого ориентира. Запахи смазались, пропали; воздух, по-весеннему теплый, казался вымороженным, выхолощенным, и отыскать собственные следы Искра также не мог.

Если бы не выкатившееся невесть откуда огненное колесо, подпалившее метелки ковылей, харлекин так и топтался бы на месте, пытаясь понять, в какую сторону ему возвращаться. Но стоило ему встать на пахнущую горелой травой тропинку, как в ее конце, всего в двух шагах он увидел вначале краешек тележного колеса, а потом и пляшущую на алых от жара углях босоногую девицу с повязкой на глазах. Он тогда и рванулся вперед, едва удержавшись в человечьем облике, потому что тропинка быстро гасла, исходя белесым дымком, и лагерь будто бы тускнел, таял в накатывающей со всех сторон мгле, как в черном тумане. Но стоило Искре добежать до костра, попутно сдернув меня с угольев, как наваждение схлынуло, а звенящий мельничный «жернов» прокатился мимо. Вряд ли жнеца спугнула ромалийская магия, скорее, по какой-то причине он не пожелал связываться с людьми. А может, просто наигрался и ушел прочь. Хорошо хоть, что стороной, а не сквозь лагерь, через людей…

Я подняла голову от тарр, с резким щелчком собирая их в стопку и глядя на притихшую Ховрину.

– Тетушка, а не найдется ли у тебя в поклаже веревки? – неожиданно поинтересовалась я. – Длинной такой, чтобы весь лагерь опоясать по кругу можно было. И колышков побольше, вроде тех, к которым шатры привязывают, чтобы ветром не опрокинуло? Тех, что у Искры в поклаже есть, не хватит.

– Веревка-то найдется, а вот колышков разве что из дров наколоть можно, если Фир позволит, – пожала плечами Ховрина, принимаясь за вязание. – А зачем тебе? Загон лошадям сделать хочешь, что ли? Так они у нас и без того не разбегаются.

– Зачаровать хочу попробовать, – вздохнула я, пытаясь отогнать навязчиво всплывавшую в памяти картину черного вала, накатывающего на степь с востока по мере того, как таял отблеск солнечных лучей за горизонтом. – Не защищены мы по ночам, никак не защищены. Костры, телеги – это все ерунда, я тебе как ромалийка скажу. Огонь отпугнет зверье, слегка отодвинет тьму – но не более того. Ночью даже круга из соли никто не сделал, чтобы нежить близко не подходила.

– Так это… дорогая нынче соль-то, – как-то испуганно пробормотала немолодая женщина, с беспокойством оглядываясь по сторонам, хотя днем в Лиходолье и бояться было особенно некого. – Кто ж ее разбрасывать на каждой ночевке будет? Это и мешка не хватит.

– А жизнь не дороже обойдется? – поинтересовалась я, пряча тарры в мешочек на поясе, на ощупь нашаривая в лежащей рядом дорожной сумке коробочку с мазью, подаренной дудочником, и аккуратно закатывая штанину. Колено при ходьбе уже почти не болело, отек спал еще утром, а вот синяк от Виковой трости оказался шикарным – сочным, густо-сиреневым, отзывающимся болезненными уколами на малейшее прикосновение. На него я и принялась аккуратно накладывать мазь, от которой вначале слегка припекало больное место, а потом по всему колену расплылась приятная прохлада. – Огонь отпугнет наиболее слабых, тех, кто посильнее, он только привлечет.

– Так на каждой телеге же оберег орденскими служителями вырезан. И борта холодным железом обиты, – возразила торговка. Спицы застучали быстрее, белесый шерстяной клубок дважды провернулся на полу, подпрыгнул и перекатился ближе ко мне.

– Что-то не слишком Весию помогли те обереги…

Какое-то время мы ехали молча. Ховрина отсчитывала петли, беззвучно шевеля губами, Настасья, оказавшаяся дальней родственницей бойкой торговки, штопала прожженную в нескольких местах женскую накидку – похоже, что вчера в лагере переполох все-таки был немалый, вот на расстеленную одежку и смахнули несколько угольков. Я машинально перебирала тарры и маялась бездельем – никакой «женской» работой я заняться не могла, а на коня Искра меня больше не брал, поскольку его, как «орденского служителя», позвали в самое начало каравана – высматривать беду и проверять безопасность дороги перед неторопливо едущими телегами.

Скучно, тоскливо. Степь, раскинувшаяся по обе стороны от дороги, угнетала своим однообразием – если раньше, у реки, это были луга, поросшие высокой травой вперемешку с яркими цветочными венчиками, то сейчас это было сплошное зеленое озеро. Солнце с каждой минутой палило все жарче, ветерок, приятно обдувающий лицо с раннего утра, как-то незаметно ослабел, а потом и вовсе пропал – вот тогда-то и раздался высокий, звонкий звук рога. Одна долгая нота, затем короткая пауза – и еще один гудок, отрывистый и низкий.

– Поселение впереди, – с облегчением выдохнула Ховрина, пряча недовязанный чулок со спицами в дорожный мешок. – Рановато что-то, обычно мы к Пшеничной Заломе только под самый закат приезжали, да и то если налегке. С таким длинным хвостом, как сейчас, мы еще день ехать должны были бы.

– Может, новую деревеньку поставили? – предположила я, нетерпеливо ерзая на месте и провожая взглядом охранителя, скачущего в хвост каравана, чтобы предупредить об остановке. – Долго, что ли, степняцкие шатры поставить?

– Да не шатры там. – Настасья поднялась во весь рост, ловко удерживая равновесие в трясущейся на неровной дороге телеге. Левую руку приложила козырьком ко лбу, правую отставила чуть в сторону. – Деревня как деревня. Домики с крышами, и даже забор хороший есть.

По крепкому, загорелому запястью Настасьи скатился узкий железный браслет, блеснул отполированным узором-узелком на солнце и остановился у основания ладони. Непростой браслет, заговоренный – вон едва заметно сияют зеленью прозрачные бусины, оттеняя золотистую кожу. Впрочем, мало кто в караване обходится без оберегов. У каждого второго крест или ладанка на шее болтается, кто-то украдкой перебирает каменные четки, а кто-то нет-нет да и достанет из кармана старую славенскую монету с дырочкой посередине, посмотрит на нее, подышит на тусклое серебро, аккуратно потрет о рукав или штанину и спрячет обратно. Вообще удивительно, сколько можно заметить, когда люди вокруг считают тебя слепой: любопытные или подозрительные взгляды, жесты, вроде как отводящие беду, личные амулеты. Смешно мне становилось, когда люди на вечерней стоянке в какой-то момент начинали думать, что я не только слепая, но еще и глухая, поэтому начинали делиться сплетнями и домыслами, то и дело показывая в мою сторону и рассказывая байки о «зрячих» одну страшнее другой.

Телега, в которой я ехала, развернулась и остановилась в двух десятках шагов от плетеного забора высотой чуть больше человеческого роста, за которым виднелись с десяток коричневых покатых крыш. О таких домиках, которые строили в степи из прочных веток и глины, я только слышала от Михея-конокрада, но вживую никогда не видела. Потому сейчас и глазела с любопытством на коричневые крыши, покрытые ветками и рогозом, ломким и хрупким. Кинь на такую крышу зажженный факел – через минуту весь дом заполыхает. Да и вообще в степи с огнем шутки плохи – пока весна и трава стоит сочная, зеленая, не выжженная солнцем и не высушенная ветрами, еще куда ни шло, а вот как только лето начинается, костры на земле уже никто не разводит. Снимают дерн, окапывают будущее кострище землей, обкладывают глиняными кирпичами, потому как достаточно одного уголька, затерявшегося в сухой траве, плохо затушенного костра – и вот уже пожар идет по степи сплошной стеной огня и черного удушливого дыма, в котором гибнут и люди, и животные. Сама я никогда не видела степных пожаров, но Михей, в молодости побывавший даже в Лиходолье, очень красочно рассказывал, как это бывает.

Это черный от дыма горизонт, сухой горячий ветер в лицо, заставляющий захлебнуться кашлем. Чувство беспомощности, когда окидываешь взглядом ровную, как стол, широкую степь и понимаешь, что бежать некуда – огонь опоясал кольцом небольшую рощицу, выросшую вокруг маленького водоема, и, куда ни кинься, всюду одно и то же. Открытый огонь, невыносимый жар и ядовитое облако дыма, стелющееся над землей. Страшное и одновременно завораживающее зрелище.

Ромалийцу повезло – ветер сменил направление, и огонь прошел стороной, не тронув рощицу, в которой укрылись люди, а там его остановили степняки, разведя костры широким полукругом перед своими поселениями. Пожар захлебнулся сам собой – на почерневшей, растрескавшейся от жара земле уже нечему было гореть, вот он и угас, когда добрался до выжженной степняками полосы…

– Эй, «зрячая»!

Телега, вздрогнув, остановилась, и я обернулась на звучный, раскатистый голос Фира, подъехавшего вплотную к деревянным бортам на высоком сером коне. Старший караванщик хмыкнул и протянул мне руку.

– Давай перебирайся ко мне, отвезу поближе к деревне. Посмотри на нее повнимательней и скажи, стоит нам тут останавливаться или лучше ехать дальше и ночевать в степи на обочине дороги. Женщины, помогите ей.

Ховрина с Настасьей даже спорить не стали, подхватили меня под руки и помогли подобраться к обрешетке, откуда Фир и поднял меня в седло, попросту обхватив за пояс крепкой, будто бы из железа отлитой рукой. Усадил перед собой по-женски, боком, дождался, пока Настасья передаст мне ромалийский посох, и лишь после этого легонько тронул коня пятками, пуская того неспешным, плавным шагом прямиком к раскрывающимся деревенским воротам.

– Мама, смотри – настоящая лошадка!

Я повернула голову на звонкий детский голос и невольно вздрогнула, ощутив, как мгновенно напряглась рука старшего караванщика, придерживающая меня за пояс.

На шее заливисто хохочущей, белокурой девочки, точнехонько в ямочке меж ключицами, багровело яркое пятно, вокруг которого тускнел ореол ребенка. Я перевела взгляд на мать, поднимающую девочку на руки и подносящую ее к лошадиной морде поближе, давая рассмотреть сильное, красивое животное. Та же метка между ключицами, вот только если у девочки это был маленький синячок, то у женщины – как родимое пятно, расползшееся по шее и выглядящее как жутковатая ухмылка или шрам от удара ножом, вскрывшего горло. И у мужчины с короткой клочковатой бородой, хмуро взиравшего на нас с Фиром исподлобья, и у парня, с улыбкой встречающего караван у ворот деревни, и у всех тех, кто вышел посмотреть, что за караван идет мимо их деревни по торговой дороге, – у всех была эта странная метка. У кого-то крошечная, почти незаметная, будто алая точечка меж ключиц, а кому-то это пятно застилало половину груди и превращало яркий зеленый ореол здорового человека в нечто тусклое, мутное, неприятное. Мне почему-то вспомнилась кашица из перегнивших водорослей и ряски, которую я видела в почти пересохших лужицах на дне осушенного озера – такая же склизкая, зеленовато-бурая и с резким, переслащенным запахом.

Гадость.

Наверное, лицо у меня скривилось, потому что Фир наклонился ко мне и тихонечко спросил, что не так. Я невольно передернула плечами и покачала головой. Объяснить было трудно, я не могла сказать, что означали эти метки, но вот на ночь я бы тут не рискнула остаться. Не в самой деревне – точно. Только если отъехать в сторонку, отгородиться заговоренной веревкой, натянутой на деревянные колышки, и просто наблюдать за происходящим, не высовываясь за границу обережного круга.

Лиходолье, как я уже успела понять, ошибок не прощает. Излишней глупости, доброты или милосердия к ближнему – тоже. Придется привыкать к тому, что всех спасти невозможно, суметь бы уберечь тех, кто путешествует с тобой в одном караване, делится хлебом и греется у одного костра. Не в силах золотой шассе в одиночку вычистить огромную степь, отгороженную от мира верстовыми столбами с красными верхушками, да и кому это нужно? Мне? Искре? Людям?

Харлекина вообще мало волнуют человеческие проблемы с Лиходольем, он сам сюда стремился только потому, что железному оборотню здесь гораздо легче смешаться с толпой и можно жить, не боясь дудочников из Ордена Змееловов. Искру вполне устраивала привольная жизнь, пусть даже связанная с опасностью угодить твари покрупнее в пасть, и если я хотя бы заикнусь о том, что было бы неплохо немного проредить нежить в Лиходолье своими силами, меня свяжут по рукам и ногам и не выпустят из телеги до самого Огнеца. Что же касается самих людей – еще свежи были воспоминания о «русалочьей» деревне, где никто не ждал от нас с Искрой избавления от водяной нечисти. Напротив, нас бы попытались на вилы поднять, если бы мы всерьез задели кого-нибудь из ведьм, прижившихся в Овражьем.

Белокурая девочка, которую мать все-таки не смогла утихомирить, вдруг шлепнула лошадь по шее маленькой ручкой, будто бы прихлопнула комара или мошку, и заливисто рассмеялась, глядя на то, как животное отпрянуло в сторону и встряхнулось, словно пытаясь сбросить невидимую паутину.

Я присмотрелась.

На гладкой, блестящей лошадиной шкуре медленно проступало ярко-алое пятно в форме узкой шестипалой ладошки…

От «нехорошей» деревни мы все-таки уехали после долгих споров и пререканий, остановившись в полуверсте дальше по дороге. Особенно много крику поднялось, когда я сказала, что нужно оставить «меченую» лошадь у поселения – хоть продать, хоть даром отдать, но обратно в караван принимать ее нельзя. Торговец, у которого эта лошадь была основной тягловой силой, заупрямился, а под конец и вовсе сказал, что заночует в этой деревне за крепким забором, в теплом доме и мягкой постели, тем более что его уже пригласила на постой миловидная вдовушка. А караван, дескать, может катиться дальше в степь, поутру, как рассветет, торговец его непременно догонит, если только полоумная слепая девка не заведет всех куда-нибудь на дно глубокого оврага, а то и к гнезду полуночной твари.

Семеро одного не ждут, потому Фир на исходе положенного на обед времени объявил, что пора ехать дальше.

– Змейка! – Я вздрогнула, отрываясь от раздумий, и посмотрела на харлекина, неслышно подошедшего ко мне со спины. Вот сколько раз он так уже делал – не сосчитать, а все равно никак не могу привыкнуть, когда из-за плеча неожиданно раздается низкий, глубокий голос с рокочущими нотками. Каждый раз вздрагиваю. – Как колено? Сможешь прокатиться со мной верхом?

– Наверное, смогу. – Я повернулась, взгляд уперся в бронзовый кругляшок с оттиском в виде пронзенной змеи, висящий на шее у Искры. – А что?

– Поговорить бы. – Харлекин протянул руку, осторожно огладив меня по щеке кончиками жестких, шершавых пальцев. – А то вокруг тебя то тетки эти скачут, словно ты не мужняя жена, а юная девица на выданье, то Фир за собой таскает, будто своих глаз у него нету, то меня на другой конец каравана погонят… Надоело. Я им не пастушья собака, чтобы бежать, куда укажут!

– Искра…

– Что?!

От приглушенного рыка я невольно попятилась, посмотрела в сторону каравана. На нас и внимания-то не обратили – что невероятного-то, что муж повышает голос на жену? Мало ли в чем провинилась перед супругом слепая баба, если каждый раз вмешиваться, рано или поздно нарвешься так, что костей не соберешь. К счастью, Искра быстро взял себя в руки. Резко отвернулся, так, что взметнувшиеся рыжие волосы занавесили лицо, глубоко вздохнул и медленно выдохнул, а потом опустился на корточки, опираясь одной рукой о землю.

– Прости. Люди меня… раздражают. Особенно такие настырные. – Он понизил голос почти до шепота, так, что мне пришлось сесть рядом с ним, чтобы разбирать слова. – От них все время несет страхом, почти ото всех. Мне хочется выйти на охоту, чтобы хоть немного утолить свою жажду, успокоиться.

– Мы одни до Огнеца можем и не добраться, – вздохнула я, кладя ладонь на плечо харлекина. Горячее, согревающее пальцы даже сквозь тонкий лен рубашки. – А уж с погоней из обозленных охранителей верхом на лошадях тем более.

– Думаешь, я этого не знаю?! Но ты привела волка в стадо овец и велела ему быть собакой. Думаешь, мне просто находиться среди них, особенно если от этих людей пахнет, как от легкой добычи? – Искра поднял на меня тяжелый, усталый и чуточку безумный взгляд. Ореол харлекина трепетал, будто бы распираемый изнутри, сиял ослепительно-ярким пламенем, которое почти затмевало очаг расплавленного золота у него под сердцем. И как же я не замечала раньше? – Змейка, я, быть может, и железный, но терпение у меня на исходе.

– Это видно…

– Да ты что? – усмехнулся оборотень, неожиданно подсекая меня ладонью под коленки и подхватывая на руки раньше, чем я успела упасть на землю. – Золото мое ненаглядное, да некоторые вещи ты в упор не замечаешь, хоть тебя носом в них ткни!

Он прижал меня к себе, зарываясь лицом в мешанину косичек на моем затылке, пальцы скользнули по рубашке, вытягивая ее из пояса широченных степняцких штанов, коснулись голой кожи.

– Украду тебя ночью, – тихонько, хрипло прошептал Искра, оглаживая мою поясницу, чуть царапая ее заострившимися ногтями. – Никто не заметит. А если и заметит, то бес с ними. Круг только пошире сделай…

– Хорошо.

Оборотень недоверчиво отодвинулся, заглядывая мне в глаза, будто бы не ожидая, что я так легко соглашусь. А мне было любопытно, что следует за этими мимолетными объятиями и короткими, зачастую неуместными поцелуями. Ради чего люди забывают о себе и своей безопасности, почему готовы и предавать, и соперничать даже с близкими друзьями и родственниками за предмет страсти? Ведь должно же быть что-то, ради чего люди готовы так рисковать? Не может же у людей быть столь сильным инстинкт размножения – ведь я до сих пор помнила загрядскую нечисть, помогавшую женщинам и незамужним девкам скинуть здоровый плод еще до срока, чтобы уберечь от некоего «греха». Значит, не в деторождении дело, а в чем-то еще…