Текст книги "Чудо, тайна и авторитет"

Автор книги: Екатерина Звонцова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Доходный дом Высоко-Петровского монастыря

10 месяцев назад

Вернисаж Рисующего Дворянства организовал граф, сняв огромные барские апартаменты на Петровке. По собственным словам, мысль он лелеял давно, и вот наконец решился. «А то что же, в моем доме произрастают целых два художника, грешно и дальше медлить!» – заявил он позже не без гордости. Под двумя «произрастающими» художниками он подразумевал, конечно же, себя

и юного D.

И вот в одну светлую мартовскую субботу граф созвал в этот дом всю московскую знать, хоть как-то причастную к кисти или карандашу, каждому отвел место в просторной зале, и в своих уголках гости разместили по несколько работ: можно было привезти до десятка. Вернисаж получился веселым и – что впоследствии особо отмечали газеты – прогрессивным: граф презрел любую сюжетную и техническую цензуру; не разграничил художников и художниц; единственное, в чем проявил строгость, – в возрасте участников: все должны были быть не младше четырнадцати лет. Сборище вышло разнообразным; гостям было на что посмотреть, и в целом у москвичей остались приятнейшие впечатления. Позже моду на подобные творческие мероприятия подхватили, да и сам граф повторил вернисаж еще дважды; собирался повторять и позже.

Он, наверное, волновался за успех детища: вдруг никто не придет, вдруг художники, включая его самого, так и будут стоять одиноко перед плодами своих трудов? Поэтому они с графиней позаботились о своевременных приглашениях, разослали их уже за пару недель до назначенной даты, пообещали всем праздник не только глаз, но и желудка: легкий фуршет весь день, для самых стойких – ужин в римском стиле по окончании. Набирая резерв гостей, граф, похоже, вспомнил и о связях, которые почти уже не поддерживал. Почему иначе любезнейшее приглашение получил и Иван?

В Совином доме он к тому времени бывал разве что на дни ангела хозяев, на Пасху да заезжал иногда в Святки. Даже если он встречал графа, графиню, Lize или юного D. на чужих вечерах, беседа завязывалась не всегда: казалось, близнецы не совсем одобряют новую Иванову стезю. Это можно было понять: дворян в полиции ждали, как и в старые времена, принимали с охотой, все силы готовы были приложить к их подготовке и обучению – а вот сами они туда не шли, считая подобную работу грязной, нервной и совершенно их недостойной. И ладно бы занять какую бумажную должность, пересидеть для выслуги, но чтобы начинать простым вольным агентом, потом простым же штатным и только потом дослужиться до надзирателя, да еще в таком новоявленном, рискованном, зыбком с точки зрения методов и обязанностей деле, как специализированный уголовный сыск… никто и слова Ивану не говорил, брезгливую жалость он скорее ощущал интуитивно. Порой мерещились ему и иные оттенки чувств, вроде опаски, с коей к полиции вообще относились многие, независимо от сословия. Но домыслы эти он гнал.

Так или иначе, на вернисаж он решил заглянуть, благо, суббота выдалась без срочных рывков в часть. Не то чтобы хотел сделать приятное графу, а может, и хотел – вопрос занимал его самого. Ему исполнилось недавно двадцать семь; он не нуждался больше в старших друзьях – так он себе твердил. И все же сентиментальная ностальгия взыграла; вспомнились вместо мрачных страниц самые светлые: как после лекций вбегал в Совиный дом с холода, забывая вытереть ноги; как Оля, хихикая и кокетничая, забирала его шапку; как графиня, кутаясь в домашнюю горжетку, сама выходила навстречу и сообщала, что интересного приготовили Сытопьяновы. Как рады Ивану были на балах, несмотря на поношенный фрак; как граф впервые показывал ему рисунки; как ловко играла на фортепиано Lize и как в хорошем настроении делилась конфетами… ничего не поделать: дом, пусть и позади оставленный, есть дом.

Иван прибыл в разгар дня и изумился количеству людей. То ли граф наприглашал гостей с огромным запасом, то ли сделали свое дело газетные объявления – но художники и художницы не скучали. Их тоже собралось немало: дюжины две, а то и больше. Разместились с некоторым трудом, тесновато и совершенно вразнобой.

На самом входе пухлый скотопромышленник S. хвастался аппетитными охотничьими натюрмортами со всевозможными утками, кабанами и винными кувшинами. Сразу за ним был отставной капитан P. с весьма впечатляющими кавказскими пейзажами. Еще дальше стояла незнакомая, немного болезненного вида барышня всего с тремя, зато огромными и удивительно выписанными полотнами: на одном расхристанные американцы сражались за независимость с англичанами в кровавых мундирах, на втором рыцари в голубых плащах обороняли Иерусалим от арабов, а на третьем чудесные француженки с пылающими взглядами шли на Версаль[13]13
  Поход на Версаль был вызван нехваткой в Париже продовольствия и высокими ценами. В городе распространялись слухи, что королевская семья укрывает продовольствие. Пятого октября около семи тысяч голодающих горожан, в основном женщин, пешком отправились в Версаль. Одним из инициаторов похода стал Марат. Многие из выступивших в поход обвиняли в своих несчастьях королеву и призывали к ее убийству. Часть горожан имели при себе оружие. В результате похода король Людовик XVI был вынужден покинуть Версаль и переехать в Париж, во дворец Тюильри.


[Закрыть]. За барышней терялся подросток F. с крайне уродливыми, но выразительными портретами генералов 1812 года; дальше судебный пристав U. представлял библейскую живопись в католическом стиле; за ним эпатажные сестры Ch. развернули фантасмагорию: в их бытовых сценках были сплошь люди с головами зверей.

Пройдя примерно половину вернисажа, Иван нашел графа. Тот себе не изменил, холст и масло за минувшие годы не полюбил, пришел с графикой. Иван не заметил в его манере и репертуаре ничего нового: все те же трепетные эльфы на цветках; хрупкие пажи, дремлющие на привале у ног величественного короля; принцессы – в них, кстати, узнавался кое-кто из государевой семьи. Была и давняя Мария-Антуанетта – стояла простоволосая и потерянная на эшафоте; беззащитные ключицы ее выделялись резкими росчерками. Иван впервые задумался о том, что вообще-то казнили французскую королеву отнюдь не столь юной; было ей уже больше тридцати. Впрочем, вряд ли у графа мог наличествовать такой пробел в исторических знаниях; скорее он пытался запечатлеть ее душу, или свое от нее ощущение, или еще что-то подобное.

На следующей работе, рядом, был мальчишка, тоже во французской старомодной одежде. Он лежал с раскинутыми руками, на сбившейся постели, скованный явно болезненным сном, приоткрыв тонкие губы, точно ему не хватало воздуха. Рваный воротник обнажал хрупкую шею; по подушке стелились аккуратно заштрихованные локоны – точно нимб мученика. Иван вздрогнул, даже застыл. Граф заметил, как он впечатлен, скупо улыбнулся и спросил, прокашлявшись:

– Что, Ваня, красиво?.. Привет тебе!

– В некотором роде, – пробормотал Иван. От «Вани» он отвык, к нему перестали так обращаться лет шесть назад, сказав: «Большой уже». Да и сам он поздоровался с графом, разумеется, по имени-отчеству. – Новая? Что за сюжет?

– Не сюжет, а буквально сюжетище, титаническое усилие! – Улыбка графа стала чуть шире, за яркими губами блеснули зубы. Похоже, он был крайне доволен интересом к работе. – Кошмарнейшая метафора всей несправедливости к маленьким. Это, знаете ли, дофин, ее, – он махнул на Марию-Антуанетту, – наследник, которого революционная шваль заперла в башне. Удивительно стойкая душа: они его и в свой кровавый бунт вовлечь пытались, и морили, и истязали, и били – а он не сдался, самому Робеспьеру не сдался. Превратили его в итоге в дикое полумертвое существо, чего только с ним не делали… – Лицо его дрогнуло, рука опустилась. – Страх, большой страх, но прекрасное же, прекрасное создание, а?..

– Страх, – повторил машинально Иван, и с языка слетело: – Выплеснули, да?

Граф замялся, несколько секунд просто глядел на него, точно колеблясь, стоит ли так обнажать душу. Наконец хмуро кивнул, вспомнив, видимо, что перед ним не кто попало, но сам Оса, с которым связывают его особые обстоятельства.

– А можно и так сказать, Ваня. Что-то выплеснул. Давно вынашивал. Ух, мне бы к этому мальчику, пока он был еще жив… – Опять он махнул рукой, но уже в никуда, и с усилием вернул бодрый тон: – Его, кстати, представляешь, трижды уже хотели купить, но я не продал. Мать его продал, эльфов всех продал, а его нет, не продам… – Заметив недоумение Ивана, граф пожал широкими плечами. – Ты не знаешь, видимо, я забыл написать. Вернисаж с продажей, тут много кто покупает картины: и друг у друга, чтоб любезность оказать, и из искренней эстетической любви, я вот взял… – он кивнул на болезненную барышню, – себе американцев, нравятся мне американцы, славный народ, повешу в библиотеке… – Темные глаза его быстро обвели залу. – Но ни у кого столько не берут, как у нашего юного друга, вон он, в окружении, завидно даже!

Граф говорил о D.: черная его макушка и яркий дневной пиджак действительно мелькнули в дальней толпе. Иван кивнул и фальшиво воскликнул: «Я как раз его искал!» Под этим предлогом он хотел просто раскланяться, но не потребовалось: к графу подошли еще посетители и отвлекли расспросами об эльфах. Иван отошел с немалым облегчением: понял вдруг, что утомился и растревожился от вроде бы пустого разговора. Опять полезли дурные воспоминания; перед глазами все стояла работа с плененным мальчиком… Иван обернулся, но за полминуты уже весь закуток графа забился людьми; дофина загородили. А вот вокруг D. образовалась временная пустота.

Иван поколебался – и пошел в угол, где юноша обосновался, заняв с полотнами довольно большое пространство. Стоял он сейчас спиной, поправлял одну из работ – море, на котором блестела лунная дорожка, сделанная явно из разбитой елочной игрушки. Воду усеивали обломки погибшего корабля, но, несмотря на это, пейзаж выглядел мирно, буквально элегически.

– Андрей! – Иван негромко окликнул его по имени, как звал в детстве.

D. обернулся, скользнул по нему долгим тяжелым взглядом и наконец все же кивнул со слабой улыбкой: узнал и уверил себя, что новый гость опасности не представляет. Посмотрев во внимательные эти глаза, следящие за каждым движением, Иван вспомнил детское: «конопатого Ванечку», или как там D. его обозвал? Благо, неприязнь вроде осталась в прошлом. При встречах юноша был вежлив, а иногда даже дружелюбен. По поведению его, по беседам к тому же чувствовалось: профессию Ивана он, в отличие от дяди и матери, уважал. Вот и теперь, пожав руку, он сразу спросил своим приятным низковатым голосом, не без любопытства:

– Что делаете здесь? Трудитесь, ловите кого-то или так?

– Так…

Иван подошел. Узор на пиджаке D. был словно с жостовского подноса: цветы, листья и гроздья рябины. Иван, как обычно, постарался не уделять наряду слишком много внимания и скорее сосредоточился на картинах. Он смутно представлял, о чем заводить беседу, а если совсем честно, подошел с одной иррациональной мыслью: в очередной раз попытаться убедить себя, что этот юноша… в порядке? Живет как все? Не мучается ничем тайно? Здесь, в светлой зале, в благодушной толпе эстетов, обмануться было проще простого. Пусть же совесть хоть немного помолчит.

– Все можно трогать, – мягко сказал D. ему в спину. – Точнее, конечно, лучше не надо, наверное… но многим хочется!

Работы, все до одной, пытались вырваться на свободу: покалывающая ладонь стеклянная крошка на воде; танцующий индеец с настоящими перьями на ритуальных одеждах; солдат, занесший над врагом винтовку с иглой-штыком, явно швейной. Руины немецкого замка были частично из битого камня; купола Троицы в Листах – из настоящих, чуть подкрашенных скелетированных листьев; Христос, искушаемый в пустыне, сиял нимбом из крошечных жемчужин, а беснующиеся вокруг демоны расправляли крылья – мягкие, бархатистые, пачкающие руку чем-то вроде темной пыльцы… не останки ли мотыльков? Точно. Иван невольно отдернулся от этой работы, устрашающей контрастами: жемчуг и мертвые насекомые, раскаленно-светлое небо без единого облачка и щерящиеся морды. От D. это не ускользнуло: он улыбнулся теплее – и знакомо сморщил нос. Позабавился, что сумел устрашить полицейского.

– Не думайте, умерли эти бабочки без всякого моего участия – я нашел их на чердаке.

– Все очень красиво… – пробормотал Иван, хотя и понимал, что слово бледновато. Просто не нравились ему всякие экзальтированные превосходные степени: они расхолаживали, нет, даже опошляли подлинный восторг. – Вы выделяетесь. Это достойно уважения – что вы сохранили свою… детскую особенность? Ну, вкрапления, или как это назвать? – И он осторожно тронул перо на одеянии индейца.

– Они не всем по душе: меня не раз пытались отучить, вернее, пристыдить. – D. быстро опустил глаза. – Но я иначе уже не могу, да и не хочу. Одному человеку эта техника очень… – закончил он с явным усилием, – нравилась. Он всегда поощрял меня ее развивать, хотя сам в живописи не так чтобы смыслил.

Было понятно, о ком он. Глаз D. так и не поднял, вместо этого кивнул на пропущенную Иваном овальную картину. Осенние деревья там стояли почти голые, черные ветви свивались в узоры, а вот земля вся была в чем-то золотом и поблескивала.

– Янтарная крошка. Сестрица и дядя привезли с моря…

Иван кивнул, с радостью вырулив из непростого русла, в которое чуть не свернула беседа. Пейзаж ему понравился – было в этом лесе что-то обнадеживающее, нежно-солнечное, хоть солнца на небе и не наблюдалось.

– Его уже купили? – спросил Иван, прикидывая стоимость работы. Жалование и чин его, как и у всех в новом подведомстве, были прилично выше, чем у прочих полицейских надзирателей, но все же не чтобы шиковать.

– Купили, – кивнул D. – Почти все здесь купили, но работы разрешено забрать только в конце дня, иначе… – он опять слабо улыбнулся, с ноткой гордости, – и мой угол, и многие другие здесь уже несколько часов бы пустовали!

– Это большой успех, – искренне восхитился Иван и, поколебавшись, спросил: – Скажите, вы что же… свяжете с этим жизнь? У вас хорошо, видимо, получается.

– Нет. – D. покачал головой, завел за ухо черный локон. – Возможно, это неправильно или наивно, но, по моему мнению, нет ничего хуже, чем когда любимое дело становится делом жизни, привязывается к заработкам… вы так не думаете?

– А у меня нет любимого дела, – с напускной веселостью заявил Иван, хотя на самом деле тяжело задумался по этому поводу: правда ведь. – Только дело жизни, как видите, хотя оно мне очень даже по душе.

– Зря, – вздохнул D. – Это как у моей матери. У нее совсем не осталось увлечений, она целыми днями занята разве что делами с прислугой – ну или с нами, домашними. Не то что дядя, хотя раньше они вроде бы все делали вместе, и рисовали тоже оба… – Он бегло обернулся на графа, любопытно посматривающего в их сторону. – Мне она из-за этого все время кажется несчастной. Хотя в ее несчастии есть, конечно, и моя вина.

– Что вы… – начал Иван, но не решился ни спрашивать о прекрасно известной ему причине, ни возражать. Фразу все же нужно было окончить, и он быстро перестроился: – Чем же вы тогда думаете зарабатывать? Просто управлять семейными поместьями?

– Нет, у меня другое желание, но я пока не уверен, что мне оно удастся, с моими… – D. опять убрал волосы. – Сами знаете. Я хочу в университет, но плохие ночи определенно помешают мне нормально учиться, да и область, которая меня привлекает, сложна…

– Ах, какая страшная! – воскликнул кто-то неподалеку, и D. осекся.

Они с Иваном одновременно повернулись на грудной женский голосок.

– Потряса-ающе-е, – протянул второй голос, мужской, тише и благоговейнее.

Несколько девушек и юношей стояли на левом краю уголка D. Там была еще одна картина, точнее, целых три, с объединенными рамами. Иван их пропустил: рядом кто-то постоянно крутился – и вот теперь эти восторженные голоса.

– Вы автор, вы? – допытывалась первая барышня, маленькая и круглая; для солидности она подносила к лицу старушечий лорнет в перламутровой оправе.

– Я, – кивнул D., приблизившись к ней и ее друзьям.

Молодые люди возбужденно зашептались.

– Очень здорово, – задрав голову, смущенно выпалила девушка. – Вы не думайте, «страшная» – это и значит «здорово». Так… тревожно и живо нарисовано.

– Я понимаю. – D. постарался, но не смог улыбнуться, отвел глаза и все же сказал с теплом: – Мне очень приятно, благодарю. А что именно вас так привлекло?

Компания окружила его и начала изливать впечатления. Иван воспользовался этим, чтобы пробиться к полотну поближе, но быстро об идее пожалел. Работу не то чтобы не хотелось разглядывать – с ней рядом и стоять-то было тяжело. По спине сразу пробежал болезненный холод; под ложечкой отвратительно засосало.

– Как это называется? – спросил юноша в полосатом костюме.

– Змеиный триптих, – немного сдавленно ответил D. – Это воплощение моих детских кошмаров.

На среднем, почти квадратном холсте темнел коридор: паркет, потолок с лилейной лепниной, арочные окна, из которых падал сероватый свет, мерцающие зеркала. По коридору двигалось существо вроде нага – змеиного кентавра из восточных легенд. Оно пряталось в тени; человеческую половину сложно было различить, за исключением длинных волос и довольно широких плеч. Хвост как раз попадал в серый отсвет на полу, переливался, шевелился – ловкая иллюзия. Чарующе блестящие чешуйки под пальцами ощущались прохладными, гладкими… настоящими, – это точно была змеиная кожа. Иван сглотнул и с усилием перевел взгляд на прямоугольную картину слева.

Она оказалась портретом, не менее поразительным. У запечатленного по плечи мужчины были прямой пробор, белый тесный воротник, малиновая роза в петлице, а через почти всю верхнюю половину лица, перечеркивая глаза и переносицу, косо шел еще один лоскут змеиной кожи. Остальные черты: губы, скулы, подбородок – тонули в тенях; длинные волосы казались почти черными. В итоге узнать знакомого Ивану человека смогли бы немногие: сходство дробилось, ускользало. Что это – замутненная память, осторожное избегание компрометирующих деталей, страх? Триптих пронизывал именно он – вязкий ужас, лишь усиливаемый правой, тоже прямоугольной картиной: там сжалась на обрывке змеиной кожи окровавленная фигурка – лежала спиной, обнаженная, хребет выступал, ребра просвечивали. Фигурку окутывал мрак, только далеко на заднем плане светлело одинокое окно, куда заглядывал злой глаз луны.

– Ненавижу эту работу, – тихо произнес D., освободившись от публики и подойдя к Ивану. – Ужасная, мерзкая, а всем так нравится…

– Я понимаю – почему. – Иван снова с усилием посмотрел на портрет слева. – Уверен, вам знакома «черная живопись» Гойи. Людей такое влечет.

– Здесь что-то другое; у меня сомнения, вот в чем дело… – начал D. и тут же смолк, видимо, подбирая слова. Не подобрал. – А впрочем, я сам себя не понимаю. Извините, право, я не должен вас…

Его глаза блеснули неясной мольбой, голос дрогнул. Казалось, разговор вот-вот примет какой-то деликатный, непростой, важный оборот, но тут Иван отвлекся: на другом конце зала в проеме появилась знакомая фигура. Многие сразу уставились на нее; покатились шепотки – любопытные, удивленные, а где-то и тревожные.

Без мундира, в темном костюме-тройке, с тростью и при галстуке, R. все равно выделялся выправкой, ранней сединой и взглядом – цепким, ощутимым на расстоянии. Или только Иван улавливал его чутьем подчиненного, привыкшего всюду выглядывать начальство, откликаться по первому зову? Неважно: мысли разом спутались, пришла нешуточная тревога, и отчего-то засаднило в горле. Нет, нет, что он здесь…

– Андрей, послушайте, – начал он, но нелепо растерялся.

Плана не было. Катастрофа уже началась: R. растерялся тоже, окаменел в дверях. Смотрел он поверх плеча D., стоящего пока спиной, – прямо на его полотна и на Ивана. Лицо застыло, но угадать мысли и особенно чувства по глазам было несложно. Целая череда: изумление, восхищение, беспокойство… сомнение. Снова и снова R. обводил взглядом то янтарный лес, то разбитый корабль, то Христа в пустыне; щурился, хотя, скорее всего, отлично видел – просто пытался рассмотреть больше деталей. Сделал шаг вперед… замер. Еще шаг… передумал, нервно перехватил трость покрепче и свернул налево, к натюрмортам. Не подойдет – понял, что может испортить вечер и D., и другим… Окончательно приняв решение, R. понуро отвернулся – и толпа загородила его. Облизнув губы, Иван опять посмотрел на D., следящего за ним с беспокойством.

– Вы что-то побледнели, взглядом остекленели. Вам душно? – участливо спросил юноша. – Тут в соседнем зале разливают шампанское, как и обещано…

К счастью, он не оглядывался, не отвлекался – иначе точно заметил бы, что R. миновал уже нескольких художников, переместился быстро в правую половину зала, чтобы не подходить к графу. Оттуда – от экспозиции с довольно красивыми, лазурно-серебристыми венецианскими видами – он снова смотрел на картины D., стараясь все время стоять так, чтобы его кто-нибудь загораживал. Иван потупился. Дышать действительно становилось все труднее, в пересохшем горле сгущался комок.

– Да, душновато…

Чтобы D. точно не проследил за его взглядом, Иван снова уставился на левую половину вернисажа – ту, где были мертвые утки, и люди-звери, и уродливые генералы, и Кавказ. Взгляд уцепился за хорошенькую баталистку, рассказывающую кому-то про рыцарское полотно. Она была еще и довольно необычно одета: вместо платья – простая полосатая блуза кофейного цвета, приталенный английский жакет с отворотами и узкая юбка в тон. Равноправка, как есть; наверняка с Лубянских курсов – во всех их выпускницах заметен этот общий бунт. Сейчас девушка не казалась болезненной: оживилась, зарумянилась, локоны задорно подпрыгивали от бурной жестикуляции. На светлом лице ее, излучающем уверенность и энтузиазм, приятно было отдохнуть мыслями.

– Елена L., впрочем, она предпочитает «Нелли», – подал голос D. Иван опять с некоторой опаской на него посмотрел, одновременно убедившись, что R. все еще за людьми, не подходит. – Понравилась вам? Мы знакомы! Хотите, я вас представлю, и вы, может, предложите ей напиток? Я тоже с вами побуду, передохну…

Иван покосился на R., скрываемого двумя важными дамами в модных высоких шляпках, потом на девушку, опять оставшуюся в одиночестве. Красивая… но, как он себя убедил, дело вовсе не в этом. Просто повод увести D. ненадолго, а в эти минуты его работами спокойно полюбуется тот, кто десять лет назад звал их смелыми и талантливыми; кто решительно спорил с приходящим учителем живописи, требовавшим академической «приверженности единым плоскостям и фактурам», кто помогал собирать для очередной картины тонкие веточки, сушить цветы, искать птичьи перья. Так что Иван кивнул, даже взял D. под локоть, и они пошли знакомиться с баталисткой. Покидая залу, Иван увидел, что R. быстро идет вперед, провожаемый нервным взглядом графа. Но сам D., к счастью, уже вслед за своей приятельницей скрылся за дверьми.

Восхитительная Нелли завладела вниманием Ивана быстро – и он почти забыл о цели маневра. D., наблюдая их флирт, больше молчал, рассеянно улыбался, пил шампанское маленькими глотками, осматривал публику. Было видно, что ему уже захотелось назад, к картинам, где общество пусть и более обширное, но одновременно более текучее: никто не находится рядом так долго. Не хохочет так заливисто, как L., не распушает хвост, как исподволь начал Иван, говоря о последних авантюрах своих агентов – о том, например, как один, обвесившись цепями и обрядившись в тряпье, сыграл невинно убиенную падчерицу подозрительной купчихи. Наконец, исполнив то, что считал долгом вежливости, D. все же отбыл назад в выставочную залу; удержать его дольше не удалось.

Наедине с Нелли оказалось на удивление легко. У нее было много незаурядных увлечений; с подругами-курсистками она издавала ежемесячный журнал, в основном о женском вопросе – в историческом разрезе от древних времен до последних политических потрясений. Иван совершенно плавился под ее взглядом: как вдохновенно она рассказывала то о блестящей Хатшепсут[14]14
  Хатшепсут – женщина-фараон Древнего Египта (1490/1489–1468 до н. э., 1479–1458 до н. э. или 1504–1482 до н. э.). Египтологи считают ее одной из самых успешных фараонов, которая царствовала дольше, чем любая другая женщина из коренной египетской династии. Фактически отстранив от власти несовершеннолетнего Тутмоса III, царица Хатшепсут закончила восстановление Египта после нашествия гиксосов, воздвигла множество памятников, отправила экспедицию в Пунт и проводила военные походы.


[Закрыть], то о доблестной Кейт Уорн[15]15
  Кейт Уорн (1833–1868) – героиня Гражданской войны США и первая женщина-детектив в Соединенных Штатах. Одним из самых значимых подвигов Кейт стало участие в предотвращении убийства Авраама Линкольна в день его инаугурации на пост президента.


[Закрыть], судьбу которой явно мечтала повторить! А он все размышлял, как бы сохранить знакомство и куда позвать L. в следующий раз; с некоторым унынием оценивал шансы на благосклонность ее родителей, дворян не так чтобы родовитых, но обеспеченных, причастных к электрификации… Разговор и размышления прервал вихрастый мальчишка, принесший Ивану записку. Тот с досадой начал гадать, что могло стрястись в части, куда бежать, кто проштрафился, но послание оказалось не служебным: лаконичным, написанным знакомой рукой. R. просил на минуту-две выйти к парадному подъезду.

Досаду сменила тревога, мысли обуяли самые мрачные, затошнило до дрожи. Ну вот и все. Кончено. Вспомнил-таки, понял, выстроил логические связи… R. знал, что Иван знаком с семьей D.; наверняка догадывался, что и Оса этим людям не чужой; дело-то за малым: связать Ивана и Осу, вспомнить «конопатого», что всюду лезет, везде сует нос. Горло пережало, Иван хлебнул шампанского и подавился, чудом не облив блузку спутницы. Нелли не зажеманилась, не сморщилась, только сочувственно пробормотала: «Поосторожнее, куда вы так?» – и стукнула его по спине кулаком, не больно, но ощутимо. Иван все равно извинился, пообещал вернуться, выдавил глупую шутку: «Вам, наверное, тоже пора на вернисаж, а то ведь что-нибудь украдут» – и на негнущихся ногах поспешил вниз. Верхнюю одежду в гардеробной он второпях не взял, о чем тут же пожалел: то ли несколько часов в тепле совсем разморили его, то ли мартовский ветер за эти часы решил ударить по Москве со всей силы.

R., все так же нервно сжимая трость и посильнее надвинув цилиндр, ждал на нижней ступеньке крыльца —

угрюмый темный росчерк, только лицо белеет знакомым алебастром. Иван приблизился, остановился выше: чтобы быть одного роста. За эти несколько шагов он сделал над собой все мыслимые усилия, чтобы не трястись, а если уж трястись – так делать вид, будто от холода, ни от чего больше. Вроде бы удалось.

– Спасибо, – тепло сказал R., едва они обменялись приветствиями. Иван растерялся: вовсе не этого ждал. – Правда, я вам очень благодарен. Не зря, видимо, считаю вас одним из лучших, проницательнейших, надо будет через год рекомендовать вас к повышению…

– Я вас не понимаю, – стукнул зубами Иван, на этот раз правда от холода: мягкий приветливый тон его немного успокоил.

– Все вы понимаете, – так же мирно, но непреклонно, мол, «не юли мне тут», откликнулся R. – И все вам известно о моих… – лицо дрогнуло, – непростых отношениях с этой семьей; о том, в чем они меня…

И опять узел в горле, зыбкая дурнота. Захотелось куда-нибудь провалиться, да хоть под все мостовые Москвы, слоями ушедшие в землю за много веков ее жизни. «Я знаю о ваших непростых отношениях, я стал одной из их причин, и, более того, я до сих пор не могу до конца раскаяться в этом, потому что не понимаю… боюсь понять…» В голове взревели два волка, те самые постоянные приятели Ивана, сшиблись посреди бурана боли… и вдруг один упал, не успев ранить противника. Захрипел. Не смог встать.

– Да, известно! – выпалил Иван, осознав, что не заставит R. продолжать. Сам себе представлялся в эту минуту далеко не Жавером, а нелепой обманной образиной, каким-нибудь крошкой Цахесом, не лучше, но и промолчать не мог. – И я ни минуты не сомневаюсь, что это возмутительная клевета; наверное, вы даже вправе требовать какого-то ответа, а может, искать правду… – Внутренне он истерично хохотал над своим лицемерием, и со смехом его покидали последние капли осиного яда.

– Все слишком сложно, – устало оборвал R. и потер веки. – Сложнее, чем вам кажется; вы многого не знаете, но я благодарен, что вы так безоговорочно на моей стороне. Я сам хотел бы как-то дать делу ход; многое в тех событиях меня не просто унижает, а еще не дает покоя; новые полномочия все более развязывают мне руки, но… – Опять он посмотрел пристально, с болью и почему-то виновато, – Нет. Это грязный дом, но я не стану выставлять перед вами в дурном свете ваших друзей. Боюсь, это многое может порушить, да тем более – мне и доказать-то нечем свою невиновность; мне так хотелось залечить свои раны, что все возможное время я упустил…

«Они мне не друзья, никто из них, давно», – чуть не заявил Иван, но сдержался. Все-таки с D. они говорили долго, со стороны точно выглядели приятелями. Последние же слова… они жгли каленым железом, но были беспощадно правдивы. Что, кому смог бы доказать R. спустя десять лет после отвратительного инцидента? В его невиновность большинство и так верили; кто не верил, ни на что не мог повлиять, но на прочее надеяться не приходилось. У R. было множество сыщиков, но сыщики эти не путешествовали в прошлое. У R. были влиятельные покровители, но кого и как они заставили бы говорить? Если тварь, запечатленная на триптихе со змеиной кожей, еще в доме графа, ее не устрашить; она давно поняла, что предъявить ей нечего. Будь иначе, D. рассказал бы что-то, но все, что оставил ему Василиск, – душевная болезнь, дремлющая и все же пагубная. R. видел это. Даже найди он повод для расследования, вряд ли стал бы терзать юношу вновь, лишь бы обелить себя и в его глазах в том числе. Его хрупкий покой, похожий на дрему между приступами лихорадки, R. явно берег больше, чем собственный, – а потому просто не соприкасался с той историей, как с грудой гниющих костей. Окончательно осознав это после услышанного, Иван заметался между горькой злостью и таким же горьким восхищением: откуда силы, откуда выдержка, когда кости эти вечно попадаются на твоей дороге?

– Я понимаю, – только и сказал он и скорее перевел тему на что-то, как ему казалось, безопасное. – У Андрея D. удивительный талант, правда?

R. улыбнулся, взгляд его прояснился и опять потеплел.

– Да, не то слово, собственно, из-за этого я вас и позвал. Я увидел, что вы прониклись молодой особой L., значит, задержитесь, значит, я могу кое о чем вас попросить. – Он обвел глазами окна и поднялся обратно на крыльцо, видимо, чтобы скрыться под его сенью от возможных взглядов. – Купите для меня какую-нибудь его работу, пожалуйста, любую, если еще остались. Разумеется, я оплачу, вас прошу лишь договориться, и, если сможете, завтра же рассчитаемся. Цена значения не имеет, а вы только извернитесь, не говорите – для кого, скажите, что для себя или в подарок…

Ивану пришлось поднять голову: R. снова над ним возвышался. D. тоже, к слову, был выше, но не казался такой гнетущей скалой, из-под его тени не хотелось выйти на свет. И как же поразительно было слышать от гнетущей скалы этот робкий, почти умоляющий тон…

– Да, конечно, спрошу, что еще не продано, – сдавленно пообещал Иван, облизнув губы. От ветра, что ли, такая дрожь опять пробрала? – А вы что же, уезжаете уже?

– Уезжаю, – отозвался R. глухо, сипло. – Он… он увидел меня. Уже не возле своих работ, к счастью, но в зале; он смотрел довольно долго, а я не сразу заметил, задумался. – Он изобразил новую улыбку, хотя вышла скорее гримаса, будто рот резанули острым клинком от края до края. – Казалось бы, сгорел сарай, гори и хата, за тем, чтобы махнуть перед его носом купюрами, дело не стало, да? Но я не могу; мне кажется, я и так мучаю его одним своим существованием…