Текст книги "Браслет из города ацтеков"

Автор книги: Екатерина Лесина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Когда процессия достигла места, где стоял дом жениха – а Тлауликоли выбрал самый большой и красивый из домов селения, – навстречу вышел Ягуар. С легкостью снял он невесту и поставил рядом с собой, только тогда я увидел, что девочка эта едва-едва достигает макушкой плеча Тлауликоли. А еще, что она юна и прекрасна.

Невесте и жениху подали курительницы, а после препроводили в дом, и там продолжалась церемония. Признаться, я плохо запомнил происходящее, ибо смотрел лишь на лицо невесты.

Киа… водяной цветок… лилия? Хрупкая водяная лилия, чьи лепестки столь нежны, что не в силах вынести прикосновения солнца. И оттого стыдлива, скрывается она во глубине вод, дожидаясь ночной прохлады. А дождавшись – раскрывается, радуя глаза луны.

И так же будет радовать она сердце супруга, если это сердце вообще способно испытывать радость. Он жесток и свиреп. Он зверь, который не способен ценить истинную красоту. И он лишь исполняет обещание, данное некогда. Он ест с ее рук, усмиренный обычаем. А она робко улыбается, думая, что никто не видит этой улыбки.

Я видел. Я, Алонсо, отрекшийся от мира, видел и страстно желал в мир вернуться. Когда же молодые удалились в отведенные им покои, сердце мое заныло от ревности. И, гася ее, я пил и ел, плясал дикарские пляски, стыдясь того, что творю.

В камеру вернулся на рассвете и, упав на циновку, затих. Я слышал сиплое дыхание Педро, которое вскоре сменилось бормотанием. И тогда, зарыдав от чувств, меня переполнивших, я встал на колени.

Я молился.

Звал Господа Бога и просил Деву Марию омыть мои ослепленные глаза, открыть мне истинную суть вещей и избавить от мук душевных.

Но в милосердии мне было отказано: когда я заснул, то видел во сне узенькое личико, измазанное желтой краской, и робкую улыбку на губах чужой невесты.

Наше сидение продолжается. Нас кормят и даже выводят в небольшой дворик, позволяя гулять. Ко дворику сбегаются дети, они забираются на стену и крыши домов, оттуда глядят на нас, указывают пальцами и смеются. Однажды дети стали бросаться комьями земли, что привело Педро в неистовство. Он начал кричать и трясти кулаками. Он выглядел жалко в беспомощной ярости своей, и дети веселились. Закончилось все, когда появился седовласый воин, который розгой разогнал мелюзгу.

Чем-то он напомнил мне моего наставника, человека обликом свирепого и духом непреклонного, но при том справедливого. Сколько мне, несмышленому, доставалось грязной работы во усмирение дерзновенных помыслов. Сколько ненависти я излил на камни монастырского двора. Сколько ярости утопил в нечистотах, вынужденный за очередное мелкое прегрешение исполнять работу золотаря. Сколько ударов розгой принял, закусывая губу, дабы не закричать от боли. И сколько слез пролил, когда наставник сгорел от болотной лихорадки. Я принялся думать, что сказал бы он о моих приключениях. И прямо-таки услышал скрипучий преисполненный вечного недовольства голос:

– Ты дурак, Алонсо. Дураком был и дураком помрешь. Мало я тебя порол, ох мало. Тебя позвали, а ты и рад стараться! Кому ты тут служишь? Господу? Иди кормить нищих, иди лечить убогих, иди и сделай хоть что-то для своей души.

Ему же, невидимому, я возразил:

– Но разве не благое дело – нести слово Божие?

Верно, хорошо, что наставника на самом деле не было рядом, ибо за подобный дерзновенный ответ его клюка нашла бы мои ребра.

– Благое дело? А может, и благое! Только разве слово Божие вы несете? Оглянись, Алонсо! Не перед Богом вы склонились, но пред тельцом золотым! Он в ваших помыслах. Он в ваших сердцах. Он давно подчинил вас всех.

И учитель отвернулся от меня, оставив в смятении. Я убеждал себя, что не было ни разговора этого, ни ответов нигде, кроме как в голове моей. И что виной всему – тоска по дому. Желая отрешиться от нее, я вновь вернулся к записям. Благо времени теперь имелось вдосталь, и я мог подробно рассказать о нашем пути в Мешико.

Из Тлашкалы мы двинулись в Чолулу, а оттуда уже в Мешико. Касики всячески отговаривали нас от похода, каковой считали чистым самоубийством, но Кортес был непреклонен.

– Не ходи в Мешико, Малинче, – молили касики, – там тебе действительно несдобровать!

Кортес поблагодарил их за совет и с радостным лицом заметил:

– Никто у нас не сможет отнять жизнь, ни мешики, ни кто-либо иной, только Господь Бог.

И касики отступили, смирившись с нашим решением.

Не буду лгать, что со спокойными сердцами шли мы в город, о каковом слышали, будто он велик, как тысяча городов, виденных нами ранее. И многие говорили, что мы изрядно получили даров. Так стоит ли упрямиться? И не след ли проявить благоразумие и вернуться на Кубу? Но в упорстве Кортеса мне ныне видится рука Божья. Кто, как не Он, Едино великий, способен был сотворить подобное чудо и отдать детям своим этот богатый край?

Через несколько дней пути мы достигли ущелья, с которого начинались две дороги. Обе вели к Мешико. Мы выбрали ту, что вела на Тлалманалько. Она была безопасна, но шла через лес столь густой, что нашим индейцам с великим трудом удавалось расчищать путь. А многие из поваленных ими деревьев до сих пор лежат вдоль дороги. Когда же мы поднялись на кряж, пошел такой густой снег, что покрыл все в один момент. И люди, шедшие за нами, увидели в том недоброе предзнаменование.

Но как бы там ни было, мы достигли Тлалманалько, где нас уже ожидали послы от Мотекосумы. Он обещал ежегодно платить нашему императору столько золота, серебра и драгоценных камней, сколько он пожелает, но лишь при условии, если Кортес повернет назад. А за это Мотекосума готов ему заплатить четыре карги золота, а каждому из нас по одной.

И надо сказать, что Кортес весьма поразился этим известием, хотя вида не подал. А, наоборот, обнял послов и с великой охотой принял подарки.

– Мотекосума слишком великий сеньор, чтобы так часто менять свое мнение, – сказал он им через Агиляра. – Мотекосума слишком мудр, чтоб не понять, как сильно разгневается наш император, когда мы не выполним его приказа посетить Мотекосуму. А если же Мотекосуме не понравится наше пребывание в его столице, то мы сейчас же, по первому его приказу, уйдем оттуда.

И послы вынуждены были уйти. Надо сказать, что случай этот изрядно поднял наш дух, ибо мы решили, что если Мотекосума столь опасается нашего прибытия, то, стало быть, не так он и силен, как о том говорят. Следующий же день лишь подтвердил догадку.

Поняв, что повернуть нас не выйдет, Мотекосума вновь изменил решение и выслал нам навстречу своего племянника Какамацина. О его приближении нас известили гонцы, и мы все вышли приветствовать особу столь знатную. Прибыл Какамацин в золотом паланкине, который несли восемь сановников.

И когда паланкин опустили на землю, то сановники принялись выметать дорогу, дабы нога Какамацина не коснулась ни грязи, ни соломы.

Сей молодой человек сердечно поприветствовал Кортеса и подарил ему три жемчужины, каждая размером с кулак взрослого мужчины.

– Малинче! Я и вот эти сановники прибыли приветствовать тебя и сопровождать тебя весь остальной путь в нашу столицу; скажи, в чем нуждаешься ты и твои товарищи, – все у тебя будет!

И Кортес обнял Какамацина, как брата.

На другой день рано утром мы вступили на широкую дорогу и направились к Истапалапану. И, видя многолюдные города и крупные поселения, одни – на воде, другие – на суше, и эту ровную мощеную дорогу, мы испытывали все возрастающее удивление.

Поражали воображение огромные башни храмов и строения, будто бы стоящие прямо в воде. И чем ближе мы подходили к Истапалапану, тем больше росло наше преклонение пред мощью и богатством этой страны. А по прибытии в сам город нас разместили в подлинных дворцах громадных размеров, чудной постройки, из прекрасного камня, кедрового и других ароматных деревьев.

Никогда прежде мне не доводилось бывать в местах столь великолепных. При дворцах имелись большие внутренние дворы и великолепные сады, полные роз и цветов иных, со множеством плодовых деревьев и прудом с пресной водой. И можно было видеть, как большие лодки проплывают из озера по каналу, искусно выложенному изразцами и каменной мозаикой.

Увы, со скорбью величайшей говорю: не осталось боле ничего из описанного мной. Мертв стал великолепный Истапалапан. Сгорели сады, иссохли каналы, и псы да шакалы бродят по улицам его. Однако сие несомненное зло разве не обернется в грядущем благом? И не возродится ли город в новом великолепии своем, подобный невесте в чистом убранстве, ждущей не мужа, но Господа?

Я не знал. А безумный Педро молился, лишь укрепляя меня в сомнениях.

Однако сколь бы ни прекрасен был Истапалапан, но путь наш лежал дальше, в Мешико. И на следующий день мы, сопровождаемые многими людьми Какамацина, ступили на дорогу. А следует сказать, что шла эта дорога по дамбе, каковая перекрывала озеро и соединяла два города. И от нее же отходили иные дороги, к городам меньшим да святилищам.

Мы весьма поражались мастерству людей, сотворивших подобное чудо.

И вот когда приблизились мы к Мешико, дорогу заполонили люди. Это были знатные касики и сановники, одетые богато и нарядно. Они кланялись Кортесу и говорили, что бесконечно рады видеть его.

Здесь-то мы и встретили Великого Мотекосуму.

Он прибыл на носилках под изумительным балдахином из зеленых перьев, искусно украшенным золотом, жемчугом, нефритом. Камни свисали, как бусы. Наряд Великого Мотекосумы показался нам сделанным из чистого золота. А обувь, как мы после узнали, по обычаю мешиков и вправду была золотой.

При приближении Мотекосумы Кортес соскочил с коня и пошел ему навстречу, и когда приблизился к Мотекосуме, каждый из них с великим почтением поклонился другому.

Было это знаком мира и доверия.

– Вас следовало перебить на дамбе, – сказал Тлауликоли. – И многие говорили Монтесуме, что это будет правильно. Но он больше верил жрецам, нежели воинам. Вы пришли в наши земли, говоря, что идете с миром, но руки ваши ни на миг не отпускали оружия, как и головы ваши не отпускали мыслей о предательстве.

Может, и так, но в тот день мы достигли цели и въехали в Мешико.

И если прежде Истапалапан казался огромным, то теперь я увидел, что сей город ничтожно мал по сравненью с Мешико. Толкотня была невероятная; сверху и снизу, с улиц, с плоских крыш, балконов, лодок и плотов впились в нас тысячи тысяч глаз мужчин, женщин и детей.

Улицы города были просторны, а дома – сплошь сложены из камня и высоки. Наше ничтожество нами сознавалось все сильнее, и тем сильнее же мы надеялись на мощь и помощь Иисуса Христа.

Мы пересекли город и остановились в нескольких громадных строениях, которые были отведены для нас. Как узнали мы, раньше тут были дворец отца Мотекосумы, ставший ныне храмом для мешикских божеств. И поскольку нас тоже называли богами, то и поместили туда, чтобы мы находились под одной кровлей с равными.

Дворцовый комплекс состоял из нескольких строений со множеством вместительных залов. Покои Кортеса сплошь были покрыты дорогими коврами. Не забыли и про нас: наши постели с новыми матрасами, подушками, блестящими одеялами и занавесями были таковы, что на них могли бы покоиться величайшие сеньоры.

Все блестело чистотой и богатыми украшениями.

Когда мы вступили в большой внутренний двор этого дворцового комплекса, нас встретил Великий Мотекосума, взял Кортеса за руку и сам проводил его во внутренние покои. Здесь он надел на него драгоценную цепь удивительно тонкой работы – каждое звено представляло рака, – и все присутствующие, не исключая и мешиков, удивлялись столь неслыханной чести. Кортес благодарил за все, и Мотекосума ответил:

– Малинче! Пусть ты и твои братья чувствуют себя здесь как дома.

С этими словами он удалился в свой дворцовый комплекс, который был близко от нашего. Мы же немедленно приступили к расквартированию отдельных рот по залам, выбрали подходящие места для пушек и все устроили так, чтобы при малейшей тревоге все были бы вместе и в наивыгодной позиции.

Тем же вечером Мотекосума вновь навестил Кортеса. Они беседовали долго, восседая как равные на одинаковых золоченых креслах.

– Благодарю тебя, о Великий Мотекосума, за оказанную милость! Теперь все приказания нашего государя соблюдены в точности. Но остались еще веления нашего Бога, о чем и хочу тебе сказать, как говорил в свое время и твоим послам, – произнес Кортес и с дозволения Мотекосумы стал рассказывать ему о Боге и Сыне Божьем, о Царствии Небесном и благе, каковое дает вера в Господа единого и истинного.

И Мотекосума слушал внимательно, а после сказал.

– Ceньор Малинче! То, что ты говорил о своем Боге, я действительно уже слышал раньше от моих людей, посланных к тебе на берег моря. Знаю я и о кресте, ибо ты всюду и везде водружал его. Мы не возражали. Но и наши божества мы считаем добрыми и с незапамятных времен молимся им. Посему не будем более говорить об этом. Однако же скажем об ином. Я отлично знаю, Малинче, что говорили тебе о нас тлашкальцы. Говорили, что я сам подобен божеству и что в моих домах все золотое, серебряное и из драгоценных камней. Теперь, сеньор Малинче, видите, мое тело из костей и мяса, как и ваши, а мои дома и дворцы из камня, дерева и извести. Я великий король, это так. И богатство мое досталось мне от моих предков. Прочее же – ложь.

На это Кортес, вторя в тон, с улыбкой ответил:

– Давно известно, что враг о враге добра не скажет. Зато глаза мои ныне говорят, что нет более щедрого и более блистательного монарха.

Радуясь подобным речам, Мотекосума одарил каждого из прибывших, и даже солдатам досталось по две золотые цепи. Засим эта встреча была закончена, как и мое о ней повествование.

На седьмой день нашего пребывания в деревне вновь объявился Ягуар. В обыкновенной одежде и без оружия, он все равно разительно отличался от прочих индейцев. И те, чувствуя его инаковость, держались на почтительном расстоянии.

– Отдохнули ли вы? – спросил Тлауликоли, присаживаясь на корточки.

Я же поблагодарил его и хозяев за крышу над головой и еду, каковую мы получали исправно. И надо сказать, что была она хоть и проста, но насыщала тело изрядно.

– Мы скоро двинемся в путь? – поинтересовался я, коль уж мой старый неприятель снизошел до беседы. А надо сказать, что к тому времени я столь утомился в обществе Педро, что готов был обнять Ягуара. Мне не хватало разговоров или хоть бы такого человека, который бы каждую минуту не извергал проклятия и не желал смерти всем вокруг.

Прежде я и не знал, сколь утомительной может быть ненависть.

– Скоро, – ответил Ягуар. – Я вижу, ты много писал.

– Это лишь малая часть того, что я хотел бы поведать.

Но вряд ли успею. Этого я вслух не произнес, однако же по взгляду Тлауликоли понял: все верно. Близок проклятый город Ушмаль, покинутый жителями. И близок час, когда лягу я, брат Алонсо, на жертвенный камень. И Ягуар вырежет мне сердце, чтобы накормить идола.

А сколь человеку свойственно прятаться от страхов, то и я предпочел сменить тему беседы.

– Поздравляю тебя с женитьбой. В моей стране принято одаривать молодоженов и желать им всяческих благ. Однако у меня нету ничего, что сошло бы за дар. Остается пожелать тебе долгой жизни и многих детей… пусть так.

– Спасибо, – ответил он серьезно и на испанском. – В тебе сильный дух. Он легко взлетит к солнцу.

– Будь ты проклят! – завизжал Педро и швырнул в Ягуара горсть земли. Но тот с легкостью уклонился и укоризненно покачал головой, сетуя на неразумность моего путника.

– Твоя невеста хороша, – сказал я.

И пред внутренним взором предстало личико, измазанное краской, и перышки в темных волосах, и наряд роскошный, тяжелый и чересчур большой для подобной крохи.

– Я получил больше, чем мог желать, – было мне ответом.

Мы замолчали. Я не знал, о чем еще спрашивать, а он не спешил уходить.

– Хочешь, – предложил наконец Тлауликоли, – я расскажу, как я прибыл в Теночтитлан?

Я прибыл в Теночтитлан в сопровождении пятерых воинов и касика. По пути он представлялся мне человеком знатным и богатым, но стоило ступить в город, как я увидел, что богатство моего покровителя мало и вокруг множество людей, чьи наряды более роскошны, а охрана – велика.

– Смотри, Тлауликоли, – сказал мне касик Ицкоатль, вытирая слезящиеся глаза. – Вот величайший город. И если боги будут к тебе милостивы, то в нем найдется местечко и для тебя.

И я, упав на колени, поцеловал землю у ног его, благодаря за добрые слова.

В тот день мы прошли через весь город, и он показал мне торговые ряды, где продавали украшения из золота и серебра, тончайшие ткани со всех концов земли, рабов и рабынь, плоды земляного ореха и какао, шкуры зверей и живых птиц…

Великолепные храмы устремлялись к небу. Дым сочился с их вершин, мешаясь с облаками. Далеко разносились голоса жрецов и стоны пленников. А выше прочих был храм, возведенный по велению Монтесумы.

Он занимал столько места, что его хватило бы стать пяти сотням домов. И построен он был из белоснежного камня. Сто четырнадцать ступеней вело к вершине. Две белые башенки стояли над ней, храня покой богов…

…и скажу я, брат Алонсо, подтверждая услышанное, что самолично видел этот храм и поражен был его величием. Узнал я, что в строительстве его участвовали все жители Мешико, принося дань серебром, золотом или рабами. Рядом с храмом имелись дворы и большие здания, в которых жили жрецы и прислужники, а также девицы знатных родов, каковых родители оберегали от мира.

На вершине же, упомянутой Ягуаром, действительно стояли башни, и в них мешики прятали идолов. Мне довелось видеть их, когда я вместе с Кортесом поднялся на вершину храма. Кортес попросил у Мотекосумы разрешения взглянуть на богов, ибо слышал о них многое и желает сравнить их с нашим Господом милосердным.

И Мотекосума, посовещавшись со жрецами, предложил нам войти в башенку. Следует сказать, что была она не так мала, каковой виделась снизу. Внутри ее расположился просторный зал с двумя алтарями, похожими на каменные гробы. А при каждом алтаре сидело по идолу.

Тот, который находился по правую руку, назывался Уицилопочтли. Теперь я уже знаю, что это – бог войны и оттого облик его ужасен. Тогда же я, пораженный, разглядывал широкое лицо с огромным носом и массивное туловище, сплошь покрытое драгоценными камнями, золотом и жемчугом. Несколько золотых ужей опоясывали бога, а в руках он держал лук и стрелы. Наиболее ужасным показалось мне ожерелье Уицилопочтли, выполненное в виде человечьих голов и сердец, украшенное множеством синих камешков.

У алтаря стояла жаровня, где сжигали сердца индейцев, принесенных в жертву в тот же день. Их было трое, и по святилищу расползался едкий черный дым. И копоть покрывала прекрасные фрески на стенах храма.

В другой стороне, по левую руку мы рассмотрели находившегося там же гигантского идола высотой с Уицилопочтли, с носом, как у медведя. Глаза его ярко сверкали, сделанные из обсидиана, а к туловищу были прикреплены драгоценные камни. И жрец объяснил, что этот идол изображает брата Уицилопочтли, которого зовут Тескатлипока и который есть бог их преисподней.

Ему тоже приносили жертвы. И было их столь много, что весь пол был залит кровью, и даже на бойнях Кастилии не было такого зловония.

Затем тот же жрец повел нас в другую башенку, в которой имелось помещение, богато отделанное деревом, а в нем стоял идол получеловека-полуящерицы, весь покрытый драгоценными камнями. Но и тут все было залито кровью. Не выдержав зловония, мы выскочили наружу.

Еще нам показали огромный барабан, установленный между двумя башнями. Унылый звук его разносился на два легуа, и было похоже, что это грешники, запертые в преисподней, стонут. Тут же находилось и множество других вещей – большие и малые трубы, всякие жертвенные ножи из камня, множество обгорелых, сморщенных сердец индейцев. И всюду – кровь!

Молчали мы, не в силах произнести ни слова, лишь Кортес сумел сказать Мотекосуме:

– О Великий Мотекосума, не понимаю, как ты, столь славный и мудрый правитель, не убедился до сих пор, что все эти идолы – злые духи, именуемые детьми дьявола. Чтобы убедить тебя в этом, разрешите на вершине этой башенки водрузить крест, а в ее помещении, где находятся ваши Уицилопочтли и Тескатлипока, поместить изображение Девы Марии. Увидишь сам, сколь милосердна и прекрасна она и сколь ужасны ваши идолы.

Но Мотекосума ответил очень немилостиво:

– Сеньор Малинче! Если бы я знал, что ты будешь поносить моих богов, я никогда бы не показал их тебе. Для нас они – добрые боги. От них идет жизнь и смерть, удача и урожай, а посему мы им поклоняемся, приносим жертвы.

Тлауликоли, которому я рассказал все, увиденное мной тогда, лишь повторил слова императора. И это было выше моего понимания. Как можно преклонять колени пред чудовищами? Как можно приносить им в жертвы людей? И как можно самому при том оставаться человеком?

– Ты сам ответил мне, что богу необходимо отдать причитающееся, – сказал Тлауликоли, напоминая пересказанную ему притчу о динарии кесаря. – И вы отдаете вашему богу души, мы же отдаем жизнь, чтобы они вернули эту жизнь. Наша кровь поит солнце, и оттого солнце продолжает движенье по небосводу, а мир греется в лучах его. И звери живут в лесах, а люди в городах. Ты восторгался богатствами Теночтитлана и великолепием его, но разум, чтобы построить этот город, нам дали боги. И силы. И камень. И воду. И землю. И все семена, которые в этой земле есть.

Он был сердит и ушел, как я полагал, надолго. Однако вскоре Тлауликоли вернулся, и с ним были двое молодых мужчин. Они принесли еды и питья, а еще расстелили свежие циновки, чтобы мы с Ягуаром могли сесть. Когда же воины ушли, Тлауликоли продолжил прерванный мной рассказ.

…Ицкоатль привел меня к тайным дверям храма и произнес слово, по которому жрец пропустил нас внутрь. Признаться, в тот миг я испытывал страх, но доверял моему учителю.

За дверью обнаружился коридор, освещенный весьма скудно, и новый жрец, в одеяниях просторных и измаранных кровью, велел нам следовать за ним. Он вывел в огромный зал, пустой, если не считать плоского камня. Но стены зала украшали картины, выполненные весьма и весьма умело. Они изображали войны и победы, а также принесение жертв Тескатлипоке.

Однако меня удивило отнюдь не это, но то, что у воинов на всех картинах были головы ягуаров.

И тут тяжкий гул разнесся по залу, а стены раздвинулись, пропуская существ, которые показались мне невиданными. Вспыхнуло пламя на камне, освещая стены и потолок, по которым неслись не то звери, не то люди.

Они же окружили нас. И только когда подошли совсем близко, то увидел я, что это все-таки люди. Сходство с чудовищами им придавали шкуры ягуаров, выделанные весьма умело. Морды зверей возлежали на головах и крепились обручами, как и длинные лапы, превращенные в подобие рукавов. Глаза зверей были сделаны из желтого камня, который привозят с моря, а клыки и когти – из обсидиана.

Воины были равны и статью, и облачением, и лишь когда один выступил вперед, я увидел, что руки его обхватывают широкие браслеты.

– Ицкоатль, – сказал он. – Ты снова пришел.

– Я привел тебе нового воина, Чимальпопока, – ответил мой учитель. – Он юн, но уже отмечен богами.

– Тебе ли судить о том, чего хотят боги?

Я думал, что Ицкоатль разгневается на подобную дерзость, ибо кем бы ни был говоривший, ему следовало бы оставаться учтивым. Однако же Ицкоатль поклонился до самой земли и мягко произнес:

– Я понимаю твой гнев, Гремящий щит, и прошу извинить меня за то, что я нарушил данное единожды слово. В твоей воле потребовать любую цену, хоть бы и жизнь мою, однако молю выслушать меня. Ибо этот юноша – истинный Ягуар, чему было дано подтверждение.

– И я, и братья слушаем тебя.

Голос говорившего по-прежнему был холоден, а я испугался, что из-за меня, ничтожного, Ицкоатль погибнет. Ведь история, случившаяся столь давно, уже успела поблекнуть. Теперь все это казалось если не вымыслом, то чудесным сном. А сны, как я говорил, приходили ко мне всегда.

Но когда Ицкоатль заговорил, все вновь воскресло в памяти. Как будто наяву увидел я себя, беспомощного и израненного. Кровь напоила землю, и земля пригасила жар тела. Дождь лился в раскрытые губы мои, воскрешая и придавая силы. И желтоглазый зверь терпеливо умывал беззащитного человека.

– Так ли это было? – обратился ко мне воин, когда Ицкоатль замолк.

– Так было.

– Сними одежду.

Я подчинился и остался недвижим, когда двое людей из свиты Гремящего щита приблизились и принялись пристально изучать шрамы. Удовлетворившись осмотром, они отошли и подали предводителю тайный знак, он же кивнул и обратился к Ицкоатлю.

– Ты правильно сделал, что пришел сюда. Чего ты хочешь взамен?

– Будь добр к этому мальчику, – ответил Ицкоатль. – Мои сны говорят, что все в мире переменится. Уходят ягуары, и умирает Теночтитлан. Кровь льется по улицам его, но не во славу богов. Они сами тонут в этой крови…

Воины зашумели, но Гремящий щит поднял руку, приказывая замолчать.

– Ты видишь это?

– Да. Я молю, чтобы мои глаза потеряли способность видеть, но раз за разом… смерть придет в наши дома. И будет она такова, что я не нахожу слов, годных для описания. Люди и боги сразятся, и одни одолеют других, но не храбростью, а ложью.

Теперь я понимаю, что желал сказать мой учитель, передавая меня в руки учителя иного. Он говорил о вас, пришедших с другого края моря. Он первый увидел, сколь лживы белые паруса, пусть даже вы не мыслили еще о том, чтобы ловить ими ветер.

Тот разговор продолжился, поскольку Гремящий щит, став любезным, пригласил Ицкоатля разделить трапезу и остановиться в доме Ягуара. И Обсидиановый змей принял приглашение.

Много позже узнал я, что эти два воина были близки, точно братья, однако и братьям случалось разделяться. Мне так и не удалось узнать истинную причину ссоры, однако я видел, что Чимальпопока сожалеет о прошлом. Однажды он обмолвился, что боги ниспослали его брату испытание, каковое тот выдержал. Но испытание, чем бы оно ни было, сломило дух воина. Гремящий щит не стал чинить препятствий, когда Ицкоатль возжелал покинуть дом Ягуара. Единственно, ему было запрещено возвращаться, и Обсидиановый змей держал данное слово.

В доме Ягуара я и провел многие годы, и Чимальпопока учил меня всему, что знал сам. Не скажу, что время то было для меня легким, часто бывало так, что, обессиленный, лежал я и клял тот час, когда вздумалось мне стать воином, а Ицкоатлю – привести меня в дом Ягуара. И когда становилось совсем тяжко, во снах моих появлялся ягуар, тот самый, что некогда спас меня. Он подходил, ложился рядом и вылизывал свежие раны, а поутру случалось так, что боль проходила. Тело же впитывало знание, подобно тому как земля впитывает благодатную влагу. И отвечало, рождая не маис, но умения.

Вторым моим учителем была война. Мы часто покидали Теночтитлан по зову Монтесумы. У меня было вдосталь возможностей отличиться. Я убивал. Я захватывал пленных, которых приносили в жертву, славя богов и мое умение. И однажды Чимальпопока подарил мне щит, шкуру ягуара и вот эту золотую пластину. Видишь, на ней изображен зверь, который есть символ нашего дома.

И мне, Алонсо, было дозволено прикоснуться к золотой пластине, которую Ягуар носил на толстом кожаном шнурке. Пластина эта была толщиной с полпальца и поверхность имела разукрашенную с одной стороны рисунком, с другой – письменами. Я не мог не отметить великого умения мастера, сотворившего сей знак. Тлауликоли же, коснувшись пластины, впал в задумчивость. Видимо, он тосковал по ушедшим временами, и мне, Алонсо, была понятна эта тоска. Пусть не война живет в моей памяти, но благословенная тишина монастырского скриптория, сладостные голоса молодых братьев, славящих Господа, плывущий над миром рассвет и покой сердечный, какового более не испытать.