Текст книги "Улыбка золотого бога"

Автор книги: Екатерина Лесина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Ильве

Сама она – полный ужас, без содрогания и не взглянешь. Зато самомнения и гонору – хоть отбавляй, одно хорошо – мозгов это не заменит. И опыта. И много чего еще. Плевать на ее укусы, переживу как-нибудь. Но голова-то и вправду болит, сейчас надо в комнату подняться, ванну горячую принять, пару капель лавандового масла, свечу на бортик и полежать, подумать… Нелли… вот уж действительно сюрприз: всплыла-таки. И ведь кто знает, до чего наш дядя Яша докопается? Нет, права я была, когда на развод подала, тысячу раз права, и свое получила, и теперь никто в грязь физиономией не ткнет. Так что копайте, копайте, милейший Яков Павлович, принципиальный вы наш, если до правды докопаетесь, то не у меня одной головные боли начнутся, всех тут покорежит…

– Ильве, милая, может быть, тебе таблетку дать? – Алла буравит взглядом, пытается понять, в курсе я или нет. В курсе, конечно. Сомневаюсь, что кто-то здесь не в курсе, но вот молчать будут все. Смешно.

– Нет, спасибо. Я сама как-нибудь.

Всегда сама, и это правильно. Ни на кого, кроме себя, в этой жизни полагаться нельзя, потому что одни обманут, другие подведут. А третьи, кто не обманет и не подведет, потом счет за услуги выставят. Поэтому лучше я сама…

– Спокойной ночи, – пожелал мальчишка. Улыбается, радуется жизни, небось уже просчитал, что Дусенька у нас – легкая добыча. Только просчитался, чего-чего у Дуси не отнять, так это мозгов. Готова спорить, что ухажера этого новоявленного она давно оценила. Вот только хватит ли у нее духу и дальше держать его на расстоянии? Все ж таки паренек хорош.

Яков

– Высший класс, – оценил дом Ленчик. Объявился он с самого утра, аккурат к завтраку, к которому и был немедленно приглашен Дусей. Ладно, после завтрака поговорим, заодно интересно будет сопоставить впечатления, Ленчик – мальчик наблюдательный, умненький, а значит, есть шанс, что его пребывание за столом будет полезно не только ему.

– Драсьте, – он изобразил поклон в сторону Аллы, поцеловал ручку мрачной ввиду острого похмелья Нике, почесал за ухом Тяпу, которая к подобному панибратству отнеслась с совершеннейшим равнодушием, улыбнулся Ильве и, приложив руку к сердцу, процитировал Лизхен: – Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты, как мимолетное виденье, как гений чистой красоты… Прошу прощения за неподобающий вид, увы, не моя вина, Яков Павлович не соизволили-с предупредить о том, что общество в доме этом столь изысканно и прекрасно.

– Что за шут? – поинтересовалась Ника, пряча руку за спину.

– Всего лишь скромный сподвижник, исполнитель мелких поручений, пристоящий при гениальнейшем из сыщиков нынешнего времени…

– Это Леонид, – перебил я, потому как говорить Ленчик любил и умел.

– Можно просто Леня, – доверительно добавил он, умудряясь глядеть сразу на всех присутствующих дам одновременно. Дамы взгляд оценили, что, в общем-то, не удивляло – черные с поволокой Ленчиковы глаза на моей памяти не одно девичье сердце поразили если не насмерть, то до состояния глубокого, гипнотического оцепенения. Правильно, что велел ему приехать, еще вчера надо было бы, глядишь, с ним и дамочки пооткровеннее будут.

– А я – Виктор.

Ленчик радостно протянул руку и, получив весьма крепкое, надо полагать, пожатие, скривился. И процитировал:

– Что есть поэта скромный дар пред силы грубой представленьем?

– Витенька! Ты что делаешь?!

– Да что вы себе позволяете, молодой человек! – громко, перекрывая бормотание Лизхен, возмутилась Алла. Ильве вздохнула, Топа отвернулась, а Дуся ни на мгновенье не оторвала взгляд от тарелки. Она с такой сосредоточенностью поглощала омлет, что поневоле закрадывалась нехорошая мысль – ночью что-то случилось. Вопрос – что именно? Спросить? Сейчас не ответит, соврет.

– Какое чудо, волшебный аромат, благодарю, кудесница, – сказал Ленчик мрачной домоправительнице. – Не сомневаюсь, вкус великолепен. Правда, Яков Павлович?

– Правда.

И ведь не соврал. Омлет таял на языке, оставляя острый привкус сыра и помидоров-черри, полупрозрачная ветчинка, подернутая слезой, была свежа, как и ноздреватый, серый хлеб с крупными белыми вкраплениями семечек, и желтое сливочное масло, и джем в высокой вазочке, и темный жидкий янтарь меда.

Беседа за столом тем временем приобрела тот градус непринужденности, когда все участники максимально дружелюбны и даже будто бы забыли о первопричине, вынудившей их собраться здесь. Ленчик порывался читать стихи, Виктор травил анекдоты, частью неприличные, но рассказывал забавно, даже Дуся отвлеклась и улыбалась. Я же ощущал себя сторонним наблюдателем, вероятно, невидимым и неслышимым соседями по столу, безучастным к веселью и неспособным отойти от проблем.

Все закончилось как-то вдруг, нелепо, как будто ленту с записанным на ней праздником вдруг обрезали и приклеили совершенно иное продолжение. Топочка, глянув на часы, громко ойкнула, вскочила из-за стола, зацепилась за скатерть. Тут же раздался звон разлетающейся посуды и Никин возмущенный вопль:

– Дура! Осторожнее!

– И-извините, я… я опаздываю! – Топа побледнела, вернее, посерела, в глазах заблестели слезы. – Я… я потом расскажу… извините.

– Бог ты мой, какая срочность вдруг. – Ильве совершенно спокойно подобрала осколки и поставила на стол, потом, аккуратно обтерев пальцы салфеткой, заметила: – Но завтрак и вправду затянулся. Хотя не могу сказать, что сожалею. Приятно было познакомиться.

– А мне уж как приятно, миледи! Ваш образ навеки поселился в моем сердце…

– Мне нравится ваш коллега, Яков Павлович, такой непосредственный.

– О, не смотрите на него, он бессердечен и уныл! – не задержался с ответом Ленчик. – А я, юный отрок, всегда открыт для сумасшедших чувств…

Но вернуть прежнюю легкость беседы не удалось, кофе допивали торопливо и в молчании.

– В общем так, шеф, из того, что удалось по-быстрому пробить, наводки, конечно, гнилые, тут фиг его знает, куда копать, ну да я копнул. – Ленчик подошел к окну, раскрыл и, улегшись животом на раму, перевесился вниз. Шут гороховый, никаких нервов на него не хватит. – Ну и тут такой пассаж, дамочки все замазаны в разных нехороших делишках. С кого начать?

– А давай по порядку, – велел я. И лег. После завтрака организм требовал передышки и часа-полтора законного сна. Думалось вяло, но откладывать разговор смысла не было, да и ехать Ленчику пора. А мне, если не подводит чутье, готовиться к встрече нового персонажа.

– По порядку так по порядку.

Ленчик сел на подоконник, спиной опираясь на раму, ногами – на плоский экран батареи. Разбитые сапоги-казаки, джинсы затертые, и не потому, что модно, а потому, что заношенные до невозможности, клетчатая рубашка на два размера больше, болтается, как на чучеле, и платок этот ковбойский, с которым Ленчик не расстается, к платку и шляпа, настоящая, из Техаса, но сегодня, слава богу, от созерцания этого элемента костюма меня избавили. Нет, Ленчик не фанат вестернов и к ковбоям равнодушен, как к шерифам и индейцам, у него просто стиль такой – это если ему самому верить. Верю. Терплю. Пытаюсь не слишком раздражаться, видя следы подошв на подоконнике.

Ленчик же, достав из-за пояса мятый блокнот, принялся излагать.

– Первой у нас Алла Сергеевна Громова, владелица фирмы «АллКон», которую, по слухам, раскрутила не без помощи бывшего мужа. Фирма риелторская, до недавнего времени с кристально чистой репутацией…

– Но?

– Но в последнее время поползли нехорошие такие слухи. Фирма продавала квартирки в жилом комплексе, строительство которого уже началось и шло прямо-таки удивительными темпами… – Ленчик взял паузу на «перелистнуть страничку».

– Строительство было остановлено?

– Ты мудр, о великий, было. Заморожено вследствие нехватки денег, которые куда-то взяли и исчезли.

– И Алле грозит?

– Тут от адвоката зависит, что именно, формально она пострадавшая сторона, деньги честно переведены на счет застройщика, о чем имеются документы, и испарились уже оттуда.

– Тогда в чем дело-то?

– Вот! – Ленчик поднял палец вверх. – А дело, дорогой мой Яков Павлович, в межличностных отношениях, связывавших нашу Аллу и финансового директора фирмы-застройщика… и сей скромный факт не позволяет окончательно и бесповоротно заявить о невиновности дамы. Увы, может, она и чиста, как слеза младенца, но кто в это поверит? Теперь нумер второй, Вероника Громова… та еще стерва, я вообще только по верхам копнуть успел, но, короче, девочка из заводского района, простая семья, папа-мама и куча деток… отец попивает, мать погуливает, отсюда скандалы, драки, папочка однажды чуть под суд не загремел, потому как мамочку избил так, что та в реанимацию угодила. Неудачно приложил.

– Погоди, – я сел на кровати, пытаясь поймать ускользающую мысль. – Погоди, откуда информация? Я тебе только вчера позвонил и…

– А какая разница? Ну… Аким помог. Прикинь, сначала ты озадачил, а потом он объявился и задачку решил, почти как в сказке. А что, не должен был? Я прикинул, что у вас с ним свои резоны… – Ленчик засмеялся, пригладив руками кудри, сквозь которые розовым пятнышком просвечивала ранняя лысина. Ее наличие Ленчик игнорировал, утверждая, что чем меньше внимания уделяешь проблеме, тем менее она проблемна. – От него и документы пришли, я только и успел что разобраться и по своим каналам вопросики послать. Оттуда, сам знаешь, дня два ответа ждать придется.

Знаю, оттого и спросил, уж больно подробно Ленчик докладывался, прямо-таки подозрительно. И тоже странно – на кой Акиму к Ленчику обращаться? Было что сказать, сказал бы мне. Или нет? Или не хочет афишироваться? Раз в завещании помянут, выходит – он сторона заинтересованная.

– Так это? – нарушил молчание Ленчик. – Тебе дальше рассказывать? Или как?

– Рассказывай.

– Ну в общем, к Нике-Веронике. На сегодняшний день двое из ее братцев сидят, один по малолетке, второй – по третьему разу и надолго, до мокрухи дошел, сестрица числится в наркоманках, папа, мама и еще один братец – на кладбище.

– Весело.

– Обхохочешься. – Ленчик, послюнявив палец, принялся оттирать оставленный им же на подоконнике след, но только размазывал грязь. – Правда, сама Вероника после замужества о родственничках предпочла забыть… Тут еще проверить надо, я съезжу к ним, адресок есть, Яков Палыч, на всякий случай, ты ж сам говорил, что в нашем деле все проверять надо.

– Говорил. Съезди.

Ленчик кивнул. Кажется, его впечатлила история о нелегкой жизни девушки Вероники. Ленчик вообще впечатлительный, даже завидую иногда. А иногда – сочувствую. Теперь вот опасаюсь, еще сочинит себе историю о заблудшей принцессе, которой нужно помочь и спасти, и ринется помогать. А Ника шанса не упустит. Одна надежда, что Ленчик – не в ее вкусе, молод, беден и бесперспективен с точки зрения карьеры.

– Нику твою Громов с любовником застал и на улицу выставил, и правильно, я тебе скажу, сделал.

– Яков Палыч, а сам говорил, что нельзя других судить, а теперь вот осуждаешь. Нехорошо, Яков Палыч.

– Зато полезно. Ты дальше-то рассказывай, не отвлекайся.

– Я и рассказываю. Это ты меня сбиваешь. Короче, после развода Ника осталась ни с чем, но ненадолго.

И почему это меня не удивило? Хотя чему удивляться, довольно типично, нашла себе любовника, потом другого, третьего. Вот только повторному замужеству случиться было не судьба, а годы шли, Ника старела, свежая дерзость молодости превращалась в склочность, упрямство, целеустремленность – в наглость и нахрапистость. Добавим явное увлечение алкоголем и естественные процессы старения. Да, дела у Ники плохи, и она вполне отдает себе отчет, что времени осталось в обрез. И что денег на безбедную достойную жизнь у нее нету. Влипла Ника-Вероника, потому пришла мириться с Громовым, и помирилась вроде как, вот только кто-то взял и донес ему о маленькой Никиной тайне. А дело как раз в той самой съемной квартире, наличие которой так заинтересовало бывшего супруга. Квартира, а в ней – бордель. Если верить, конечно, Акимовой информации.

– Но все проверять надо, – пробурчал Ленчик, мрачнея. – Десять раз.

И здесь я с ним согласился. Да уж, такие вещи на веру принять сложно.

Ленчик снова кивнул, но как-то рассеянно, без воодушевления, и вернулся к позабытому было блокноту.

– Татьяна Тропина. Родители умерли, когда Танечке было тринадцать, а брату – восемнадцать, тот бросил универ, устроился грузчиком, оформил опекунство, в общем, сестру не бросил. С тех пор они вместе и обретаются. Сама тетенька тихая, скромная, из разряда – не замечалась, не привлекалась, как работала до свадьбы менеджером, так менеджером после развода и работает, фирма другая, но не суть важно, главное, ей вообще работать незачем, Громов прилично на жизнь отстегивал.

– Алименты?

– Ага. И нехилые. Так какого фига ей в конторе горбатиться? А вот братец ее, наоборот, в любви к труду замечен не был. О нем вообще инфы мало… – Ленчик, наморщив лоб, вгляделся в закорючки, которыми пестрели листки блокнота. – Ага, вот, Яков Палыч, это интересно. Годков этак двенадцать тому случилось Тропину попасть в неприятный переплет, который грозил в перспективе серьезным сроком. Молодой человек, крепко потребив, начал приставать к некой дамочке, а та была с кавалером, который и объяснил типу, что надо бы повежливее к слабому полу. А спустя сутки этого самого джентльмена нашли в подворотне с битой физией и ножом в брюхе. Сразу, конечно, давешние пьяные разборки вспомнились, Миху Тропина трясти принялись…

– Но безрезультатно, – дальнейшее было более-менее ясно.

– Ага. Сестра подтвердила, что братец ее из дому не выходил по причине острого похмелья. Пробовали за дружков уцепиться, предположили, что не один на дело шел, но там народ бывалый, мигом открутились, что я – не я и хата не моя. Дело так и висит в нераскрытых.

– Танечка лгала, – это я больше для себя, чем для Ленчика, но тот поспешил согласиться и мысли изложить.

– Лгала. Или он ее пуганул хорошенько, или любит она его сильно, но братца выгородила. А теперь содержит.

Ну… вспоминая Топочку, суетливую, нервозную, постоянно озирающуюся в поисках угла подальше, изо всех сил старающуюся не привлекать внимания, я уверился, что дело совсем не в любви. Банальный шантаж, из разряда – посадят, пойдешь в детдом, я тебя вырастил, а ты меня содержи, – куда как вероятнее. Значит, брат, значит, за ним она поехала.

Топа

Опаздывать нельзя. Нельзя! Миша будет ругаться. Миша не любит ждать. А еще Тяпочке корма купить надо. Попросить заехать? Магазин-то совсем рядом с домом, если выбежать на минутку… На часах четверть двенадцатого, Миша сказал, что будет ждать ее к одиннадцати, и уже, верно, бесится, ходит по комнате и на часы смотрит, и считает, считает обороты секундной стрелки.

– Какая у вас зверуха симпатичная, – водитель подмигнул в зеркальце. Молодой и улыбчивый, он явно хотел затеять беседу, даже, может быть, попросить номер телефона. Шофер не знает, что мобильника у Топочки нет, ничего нет, кроме забавной зверухи Тяпы, которая, усевшись на коленки, с интересом глядела вперед, на дорогу.

– А вас как зовут?

– Топа… Таня.

– Красивое имя. А я – Серега.

– Очень приятно.

Страшно-страшно-страшно, впереди пробка. Такси застрянет, простоит минут сорок, а то и час. И Миша дойдет до той стадии бешенства, когда он уже не слушает оправдания и не смотрит, куда бьет. Лишь бы не по лицу, по лицу – стыдно, он однажды как-то задел, пришлось тоником замазывать, а потом врать на работе, что как будто бы у нее сумочку украли. Топочке сочувствовали, а за спиной переглядывались и перешептывались.

– Что нервничаете? Спешите? – Серега, высунувшись в окно, посигналил, но больше для того, чтоб вообще хоть что-то да сделать. Сидеть на месте ему было невыносимо.

– Спешу. Домой.

– Ну, так это, тут вроде ненадолго. А мужу скажете, что пробка.

– Брату, – неизвестно зачем уточнила Топочка и тоже выглянула в окно. Машин впереди и вправду было немного, с десяток, темные, запыленные, они казались одинаковыми и унылыми. Светофор впереди отчаянно мигал, кто-то с кем-то ссорился, а сбоку, прижимаясь к темно-коричневой кирпичной стене дома, ковыляла старуха с авоськой, в которой позвякивали пивные бутылки. Тяпа, высунув морду, грозно гавкнула на старуху, та погрозила клюкой и выругалась.

Миша тоже так ругается, только страшнее.

– Вот люди, – посочувствовал Серега. – Сами как скоты, а от животных хотят чего-то. Я, правда, кошек больше люблю, но ваша зверюга прикольная. А за брата не переживайте, брат дождется…

Топочка кивнула. Дождется. Он всегда дожидался.

– Но если б у меня была такая сестра, я бы в жизни ее одну из дому не выпустил.

Представив, что Миша ходит за ней и вне дома, Топочка вздрогнула.

Ничего, все обойдется. Она будет свободной, нужно только решить кое-какие вопросы.

Миша ничего не сказал, подхватил куртку и, оттолкнув Топочку, вышел. А вот Серега ей руку подал, помогая из машины выбраться, и предложил подождать, а она отказалась и номер не оставила. Нету у нее номера, ничего нету, кроме Тяпы.

И ее скоро заберут.

Яков

– Вот такое фиговое дело выходит, Яков Палыч. – Ленчику надоело сидеть на подоконнике, и он, спрыгнув, прошелся по комнате, передвинул кресло к шкафу и плюхнулся, вытянув ноги.

– Сапоги почисти.

– Сапоги? А… ну так все равно вымажутся, и вообще ничего ты не понимаешь в колбасных обрезках, Яков Палыч. Сапоги – это брутально! А в блестящих штиблетах только ботаники ходят.

Ленчик давно уже не был ботаником, с того самого дня, когда решился на коррекцию зрения, после которой торжественно похоронил ненавистные очки. Причем похороны были натуральные, с дорогим, нарочно приобретенным для случая футляром, с двумя красными гвоздиками и прочувствованной речью. На другой день появились джинсы, рубаха и сапоги, а спустя полгода – техасская шляпа, окончательно позволившая Ленчику увериться в собственной брутальности.

– Ты дальше рассказывать будешь? Или все?

– Обижаешь, Яков Павлович, почему все? Дальше у нас Ильве Громова и ее сын, Роман Игоревич Громов. Правда, тут инфы вообще в обрез, она – единственный ребенок в семье, родители – типичные интеллигенты, папа – кандидат химических наук, мама – библиотекарь. В активе самой Ильве – золотая медаль и разряд по плаванию. Брак первый и единственный, причина развода классическая – супруг изменил, разошлись мирно, с ребенком встречаться не запрещала, не шантажировала, денег сверх меры не тянула. Короче, идеальная бывшая жена. Вот только говорят, что Роман – не совсем чтоб громовский…

– А доказательства?

– Ну ты чего? Какие доказательства? Да, Громов проводил экспертизу, причем вроде как по настоянию жены…

– Даже так?

– Угу. Она же и устроила все, институт нашла, договорилась, Громова с сыном свозила и результаты забрала… вот такие, Яков Палыч, кренделя с маком. А ты говоришь – сапоги грязные…

Значит, у Ильве тоже есть повод. Если Роман – не родной сын Громова, думаю, при повторной экспертизе, такой, которую устраивал и полностью контролировал бы сам Громов, возможности для маневра не осталось бы. Если ребенок родной, бояться ей нечего, а если нет… это посерьезнее супружеской измены. Это… пожалуй, самый веский из имеющихся на нынешний момент мотивов.

– Ну что, дослушивать будешь? Фигня осталась.

– Лизхен?

– Елизавета Алексеевна Громова-Святская. Ну, она вроде как из аристократов, наотрез отказалась фамилию менять, вот и вышло… гламурненько так, с претензией на старину. Она вообще девушка с претензией. – Ленчик закрыл блокнот и запихал его в задний карман. Закинув руки за голову, потянулся и, широко зевнув, пояснил: – Родилась в небольшом подмосковном городке Филатове, опять же, единственный, поздний, горячо любимый ребенок в непростой семье. Прежде папочка – партийный функционер, теперь – бизнесмен, мамочка работала в гороно, в настоящий момент находится за границей. В Москву Лизонька приехала учиться, но случайная встреча, как говорится, изменила жизнь простой русской красавицы.

– Леня, говори нормально.

– А я что? Ненормально? По-моему, очень доходчиво. Жизни красивой ей захотелось.

– Это ты сам выводы сделал? Или готовые прислали?

Я начинал потихоньку заводиться, и дело отнюдь не в Ленчиковой манере излагать факты, не в откровенной неприязни к светловолосой утонченной Лизхен и не в том, что я устал уже копаться в чужих жизнях. Наверное, во всем и сразу. Неужели в этом сумасшедшем доме не найдется ни одного нормального человека? Чтоб без скелета в шкафу, без подлости и желания выплыть за чужой счет?

– Яков Палыч, – примирительно сказал Ленчик. – Не заводись, не стоит оно того, сам же говорил, что святым прямая дорога на небеса. Давай я скоро и по фактам. Короче, в Москву она привалила где-то за год-полтора до замужества, поступить не поступила, но устроилась на работу, причем в фирму Громова.

– Секретаршей?

– Курьером.

– Лизхен – курьером?!

– Удивлен? Не вяжется? То-то же, не такая она нежная и неприспособленная, какой выглядит. И пахала в фирме конкретно, жила вместе с бывшим одноклассником…

– Виктор?

– Он самый. Профессиональный стриптизер, ну и альфонс по совместительству.

Что ж, все-таки я угадал, но радости от этого никакой, лучше бы ошибся. Лучше бы улыбчивый красавчик Витя оказался обыкновенным… ну, не знаю, бухгалтером.

Самому смешно от собственных мыслей. И Дусю жаль, а предупреждение мое будет выглядеть попыткой утопить молодого соперника. Черт, какой он мне соперник? Из-за чего соперничать?

– Эй, Яков Палыч, ты слушаешь? Витя наш парень честный, любовью голову дамочкам не дурит, все проходит по обоюдному согласию и обоюдной выгоде… сделка то есть, удовлетворяющая обе стороны. Время сейчас такое, Яков Палыч, каждый продается как умеет… а он на юриста учится, годик всего остался.

– Оправдываешь?

– Неа, говорю для полноты картины и во избежание возникновения предвзятого мнения к клиенту. Сам учил.

– Научил на свою голову.

Ленчик засмеялся. Весело ему, а все ж таки прав: чего я на парня взъелся? Ну, альфонс, так не насильник же. Есть спрос, есть предложение, а мне с моей моралью помалкивать да вымирать, как динозавру. Но Дуся… неужели пойдет на подобную сделку? Богатая невеста, одинокая женщина, старая любовь самоликвидировалась, надо что-то делать с возникшей вдруг свободой. Ну да, вряд ли Громов просил ее хранить верность, но готов спорить, что она и без просьбы ждала…

А сейчас иначе все, сахарный мальчик рядом, улыбчивый, разговорчивый, готовый наизнанку вывернуться, чтобы ей, Дусе-Дульсинее, было хорошо. Как скоро привыкнет, захочет большего? И почему мне настолько отвратительно думать об этом, что я готов поступиться собственными принципами?

На Ленчиковой физии непривычное выражение – удивление и сочувствие. И смущение еще, пожалуй. Кашлянув в кулак, он продолжил прерванный рассказ:

– Тут вроде все ясно, девочке надоело, что мальчик гуляет, или с самого начала у них творческий союз был, но факт фактом – случай с машиной, роман с Громовым, во время которого, заметь, Виктор свалил из квартиры и возвратился только после переезда подружки сюда. Некоторое время после свадьбы они не встречались, но потом вот… короче, она со счета пару раз крупные суммы снимала, похоже, для любовничка.

Обыкновенная, если разобраться, история. Бедный и любимый против богатого и нелюбимого, вот только как далеко хрупкая, изнеженная Лизхен готова была пойти для удовлетворения своего желания – быть с Витенькой и при деньгах? И не могло ли статься, что парочка, придумавшая план с женитьбой, помыслила и другой – с избавлением от постылого супруга? А сейчас, когда завещание Громова слегка нарушило мечты и надежды, вполне может появиться и третий.

– Съезди и поговори. Все?

– Ну… нет. – Теперь Ленчик совсем удивился: – А шестая как? Дуся?

– А что с Дусей?

– То же, что и со всеми. Яков Палыч, ты не заболел, случаем? Чего-то ты совсем раскис, а? У нее ж тоже мотив имелся… короче, родители ее во Внешторге в свое время подвизались.

– Знаю.

– Всезнающий ты наш. В восемьдесят пятом на Дусиного отца дело завели. И чуть не посадили, мало-мало не хватило, когда по распоряжению свыше внимание переключили на сошек помельче, которые и огребли по полной. А сам Гвельский отделался легким испугом.

– Пока не вижу связи.

Не вижу, но чую, где-то в районе затылка – прикосновением невидимой руки к волосам, холодком по шее, замершим сердцем, знакомым покалыванием под левой лопаткой. Ленчик говорит, что у меня хорошая интуиция, не знаю, может, и так, сам предпочитаю определение попроще – чую.

– Пока не видишь, – Ленчик заговорил на полтона тише. – Дело-то завели с подачи Громова-старшего, отца Игоря Владиславовича, и с его же подачи закрыли. Не знаю, как насчет первой части вопроса, но вот о том, кого благодарить за помощь, Гвельские знали. И отблагодарили.

– Бог.

Молниеносная догадка, неприятная, переворачивающая картину произошедшего вверх ногами.

– Чего? – переспросил Ленчик и, не дожидаясь объяснения, заговорил: – За услугу Громов получил золотую статуэтку, очень ценную, там сумма в миллионах, но даже и она сугубо оценочная, если на аукцион выставить, то больше срубить можно будет. Дуся про статуэтку в курсе была и не раз просила ее вернуть, предлагала купить, а Громов отказывался.

– Не сходится, если она хотела, она бы раньше его убила, – мне не терпелось избавиться именно от этой линии. Не убийца Дуся, это же с первого взгляда понятно даже такому бестолковому существу, как Ленчик. Зачем ей столько ждать? Годы ведь.

– Так это… – Ленчик поднялся, подтянул съехавшие было джинсы, провисшие на коленях белыми пузырями. – Громов статую на аукцион заявил, через недели две должен был состояться, а на аукционе цена бы прыгнула, все-таки эта хреновина из золота, и старинная, и еще вроде как предмет искусства. Короче, ушла бы с концами, Дуся твоя хоть и при бабках, но не таких, чтоб рисковать. Да и ты готов ли поверить, что она про завещание не знала? Яков Палыч, только честно, положа руку на сердце?

Честно? Положа? Нет, не готов. И тоскливо от этого, черт побери, впервые в жизни хочется плюнуть на игры в сыщика и заняться чем-нибудь другим. Орхидеи разводить. Или тюльпаны.

– Да ладно, Яков Палыч, не кривись. Разберемся, – пообещал Ленчик.

В юрте воняло – сырыми кожами, вяленым мясом, дымом костра, кислым молоком и сладкой анашой. Побыстрей бы убраться отсюда, отдышаться на свежем воздухе, стряхнуть сонную дурь, от которой в голове все путается, плывет, того и гляди, закроешь глаза и провалишься в мутную дремоту. Но нет, взвизгнула, тренькнула, обрываясь, струна, а за войлочной стеной раздались голоса. Громкие, возмущенные, они приближались.

 – Товарищи должны правильно оценить ситуацию! – требовательный бас Игоря, начальника экспедиции. Отчего-то он решил, что должность обязывает напрягать голосовые связки, и потому, с кем бы Игорю ни доводилось встречаться – с завхозом, тишайшим Петровичем, с таксистом в аэропорту, с продавщицей в местном магазинчике, с сотрудниками на утренней планерке, – он всегда кричал. И естественно, к вечеру срывал голос, лечился теплым молоком, смешанным с сурковым жиром – местный рецепт, – и сипло жаловался, что его скоро в могилу сведут.

 – Прогресс советской науки не может быть остановлен какими-то, я не знаю, дикарскими суевериями!

Старик, сидевший напротив, вздрогнул и выдохнул струйку белого дыма, в котором, как почудилось Вадиму, блестело серебро. Вадим рассмеялся и потому не услышал, что ответили Игорю местные. Хотя какая разница, ничего-то он переговорами не добьется, потому что местные не желают пускать к кургану, не понимают, что это не мародерство, а научные изыскания.

 – Научные… из-изск-искания, – заплетающимся языком повторил Вадим, и молчаливый собеседник его, важно кивнув, протянул трубку.

 – Н-не курю!

Старик не стал настаивать.

 – То, что происходит, иначе как диверсией я не назову! И будьте уверены, я доложу обо всем куда надо! И потребую принять соответствующие меры, – продолжал реветь Игорь.

Доложит. Потребует. Вечером, когда смоет привкус смешанного с жиром молока стопкой спирта, уже не разбавляемого, как в начале экспедиции, а чистого, ректифицированного. Смешное слово, почти такое же, как дым. И Игорь смешной, каждый вечер доносы строчит и с местным почтальоном отправляет, неужто надеется, что дойдут?

А если и дойдут – кому там, наверху, дело до экспедиции? Подумаешь, четырнадцатый век, курганы… культура… Вот если б оборонкой занимались – другое дело… Игорь жалобу, а местное начальство ответную, что, мол, приехавшие археологи ведут подрывную деятельность и будоражат местное население, отвлекая от участия в трудовом процессе по производству… что ж они тут производят-то? А неважно, главное, что жалобу подкрепят подношением, будь то ковер, местными мастерицами сотканный, кинжал красоты неописуемой, из тех, что самому уважаемому господину Игорю Матвеевичу поднесли, или еще какой-нибудь приятный пустячок.

Нет, не дадут копать. Снова будут ломаться машины и связь, исчезать нанятые рабочие, засыпаться вырытые шурфы, переставляться разметка… или всадники появятся. Налетят, как в тот раз, с криками, с гиканьем, рассекая воздух плетьми. Покуражившись, понаглядевшись на страх москвичей, сгинут, как и не было. Кто после такого снова в раскоп пойдет? Дурных нету. Сегодня они просто попугали, а завтра, глядишь, и плеткой по хребту перетянут или еще чего похуже. А жаловаться… так на кого? Ах, лиц не разглядели? В масках были нападавшие? И опознать их товарищи не смогут? Плохо, очень плохо, но пусть товарищи не сомневаются, милиция сделает все возможное, чтобы найти и наказать хулиганов. Хорошо, что никто не пострадал.

Не пострадал, это точно, вот только с того случая окончательно стало ясно – не выполнит экспедиция поставленных задач.

 – Ну что вы, Игорь Матвеевич, зачем жаловаться? Зачем ругаться? – голос Нусар-баши сладким дымом вкрался в юрту. – Вы – уважаемый человек, и я – уважаемый человек. Неужели нужно двум уважаемым людям ссориться?

Старик открыл глаза, покачал головой и произнес что-то на своем наречии.

 – Не понимаю, – ответил Вадим. И подумал, что неплохо бы лечь, совсем неплохо, делать-то нечего, разве что к своим пойти. Те допивают остатки спирта, тупо, устало режутся в карты, набираются злости и на степь, и на местных, и на Игоря, который уперся рогом и не желает давать отмашку на возвращение.

Нет, туда неохота.

Тенью скользнув в юрту, девушка поставила глиняные плошки с горячим пловом, одну перед стариком, другую – перед гостем, и не сказав ни слова, исчезла.

 – Внучка? – зачем-то спросил Вадим, подбирая горсть горячего, липкого риса. По пальцам желтыми струйками потек бараний жир, а в животе радостно заурчало.