Текст книги "Чёрный фимиам"

Автор книги: Екатерина Казакова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)

Старый Пэйт всю жизнь, сколько себя помнил, провел в пути. Он колесил из города в город, из деревни в деревню сперва с родителями, потом с женой, затем с детьми и, наконец, с внуками. Все их нехитрое добро умещалось на четырех повозках, которые тащили четыре лошадки. За последней кибиткой, давно, еще тогда, когда дети были малы, трусила коза. Звали ее просто Козой, учили отбивать копытом счет, кланяться и выставлять рога, если кто-то чужой подойдет слишком близко.

Когда ребятишки подросли, козу откормили, вычесали, натерли рога и продали в незнакомом городе какому-то простофиле. Сошла за трехлетнюю, хотя к тому времени бегала за повозками пятый, не то шестой год. Поэтому, удачно расторговавшись, Пэйт не стал пытать судьбу и снялся с места на следующий же день. Ему было не привыкать.

Да, не было в Дальянии и сопредельных государствах таких дорог, по которым не колесили повозки старого балаганщика, как не было той грязи, которую не месили в распутицу копыта его крепких толстоногих лошадок.

Впрочем, нынешняя весна выдалась сухой. Сухой и теплой. Так что досаду учиняла разве только пылищей. А вот в прошлом годе боги, словно озлились – долго не дарили ласкового солнца, всё прятали и прятали его за низкими тучами. Тогда затяжная хмарь и ветры с гор принесли с собой промозглый холод, а с ним грудную немочь. На исходе первого месяца весны Пэйт схоронил сына и старшего внука. Те занемогли внезапно и тяжко. Покуда доехали до ближайшего города, где можно было отыскать лекаря, оба сгорели в лихорадке.

У переброжих вельдов не имелось домов. Их народ скитался на протяжении веков, зарабатывая на жизнь лицедейством, мелким ремеслом, а то и жульничеством. Поэтому старый Пэйт, как всякий, у кого нет родного погоста, похоронил умерших просто у дороги. Он запомнил название города – Ильса. Если когда-нибудь его балаган снова здесь проедет, вдруг да получится отыскать два старых холмика. Впрочем, сердце то не утешило.

Всех погостов, на которых покоились близкие ему люди, Пэйт не помнил. Отец лежал где-то под Налтом. Старшая сестра – в землях Пирру. Мать – возле деревни такой крохотной и убогой, что названия ей никто дать не додумался. Там на въезде росло огромное дерево – накренившееся и черное. В дерево когда-то ударила молния. Крона упала, остался только ствол. Вид он имел самый паскудный, поэтому название, которое мимоезжие дали селению, было еще более паскудным.

Пэйт старался не думать о том, что его мать покоится в таком поганом месте. Про себя старый балаганщик называл тот погост просто глухоманью. Ибо "погост при Горелом Уде" вообще никуда не годилось.

Невестка балаганщика умерла родами недалеко от холмов Алата. Там ее и похоронили вместе с младенчиком. Жена лежала в истоке Ллурды. Зять – в одном из лесов Килха... Одним словом, если б Пэйт задался целью объехать все могилы и навестить всех своих дорогих покойников, у него ушло бы на это несколько лет. Потому как братьев, сестер, детей и племянников схоронил он без счету. Впрочем, и его ждали где-то впереди не то погост, не то придорожная канава – как-никак шестьдесят лет уже трясся старик в кибитке и в зной, и в холод.

Балаган за эти годы опустел. Осталась сестра – кособокая Эгда, что была младше Пэйта на пять годков, две внучки-близняшки – Алесса и Хлоя, да Эгдин последний сынок – Гельт. Девчонкам-кобылицам сравнялось семнадцать, Гельту тринадцать.

Еще кочевали с ними три собаки. По одной на каждую повозку. Четвертую-то повозку, как сын помер, продали вместе с лошадью. А пес сам по себе околел с тоски.

Собаки были здоровые – той самой вельдской породы, которая искони бегала за телегами и караулила добро, детей и коней. Серые, лохматые, брылястые. Эгда с близняшками вычесывали с них шерсть. Весной и осенью – каждый день по охапке. Потом пряли и вязали носки, чулки, теплые накидки. Все это хорошо раскупалось на ярмарках. Шерсть вельдских сторожевых псов ценили за мягкость и тепло. Ну и сносу ей не было, что верно, то верно. А стоила – жалкие медяки.

Так вот и ездил себе Пэйт от города к городу, от поселения к поселению. Он, три лошади, три кибитки, три псины, две девки-трещотки, баба кособокая и мальчишка тощий. Но в Фетги случилось с ними то, чего уж много лет не водилось. Старый Пэйт взял попутчика.

* * *

Тот день выдался солнечным и немилосердно безветренным, да еще гнус вывелся, одолевал и людей, и животных. Лошадки остервенело били хвостами, а псы, трусившие в тени кибиток, то и дело трясли башками. Мошка роилась так густо, что воздух казался серым.

Пэйт клял гнуса, погоду, Эгду, которой загорелось расхвораться спиной, близняшек, в очередной раз затеявших перепалку. Досталось даже молчаливому Гельту, что забыл на последней стоянке топор. Балаганщик понимал – по уму надо отправить парня обратно за пропажей. Кто ж добром разбрасывается? Но от одних мыслей о повороте назад, у старика начинали ломить немногие остатки зубов. Вельды считали возвращение самой дурной приметой.

Наверное, именно из-за своей угрюмой досады балаганщик проглядел путников. Показалось, они возникли, на дороге, словно из ниоткуда. Будто из воздуха соткались. Рослый молодой мужик с дорожной сумой за плечами, одетый на дальянский манер – в стоптанные сапоги, штаны, поношенную рубаху и безыскусную тунику поверх оной. За руку незнакомец вел невысокую девушку в широком платье и бурнусе песочного цвета. Голова, лицо, шея, даже плечи девушки были обернуты синим палантином. Ничего странного, Пэйт и сам был обмотан по глаза – только это от гнуса и спасало. Необычно было другое – спутника девушки мошка не донимала, он под витками ткани не прятался.

Шли странники медленно и повозки вельдов быстро с ними поравнялись. Псы тут же подобрались и зарычали, готовые кинуться по первому знаку хозяина. Перехожий человек, впрочем, не испугался. Спокойно задвинул спутницу себе за спину и посторонился, давая небольшому обозу проехать. Пейт с какой-то злой усмешкой смотрел, как колеса первой кибитки поднимают пыль и та щедрыми клубами оседает на страннике.

Балаганщик все ждал, что чужак чего-нибудь скажет, хоть выругается и тогда на нем можно будет выместить недовольство, отвести душу. Но путник глядел молчаливо и равнодушно. Налетевший ветер рванул полы одеяния его спутницы и Пэйт увидел, что девчонка, жавшаяся к спине своего защитника, тоненькая, как подросток. Правда, смотрела она со строгим осуждением. Это делало ее старше. Под внимательным взглядом темных глаз балаганщик даже растерял свою досаду.

На мгновенье сердце кольнула не то жалость, не то стыд. Девчонка-то показалась ровесницей внучек. Впрочем, вельд крепко-накрепко, еще с юности запомнил: нельзя брать случайных попутчиков, если они не твои единоплеменники. От чужаков одни беды.

Пэйт и сейчас, нет-нет, да припоминал скорбное прошлое родной сестры.

Как-то к стоянке балаганщиков подошел рыжий наемник с севера. Он был одинок, безоружен и хотел тишком пробраться домой в Забатонские пустоши. Тогда правитель Пирру как раз присоединил Алат. И вот теперь наемники из разбитого войска расползались в поисках лучшей доли. Но и на глаза дальянам старались не попадаться. Не любили те их. Да и было за что.

А вельдам-то какая разница до чужих раздоров? Чужак хорошо заплатил, его за это приняли со всем почтением, дали место под телегой, накормили похлебкой. Он ехал с балаганом несколько недель до самого Вигорда. Там и распрощались. Мужик подался в ближайший порт, вельды на потешную площадь.

Потом, правда, выяснилось, что тот рыжий прихватил с собой медный котелок. Котелка, конечно, было жалко, но дело поправимое, чего уж там. Происшествие так бы и забылось, не роди через девять месяцев Эгда рыжего, как пламя, младенца. Вот тут-то гроза и грянула.

Сестра Пэйта, как всякая вельдинка, была смуглой и черноволосой. Таким же был ее муж Стах... а тут ребятенок рыжий, как на солнце прожаренный. С тех пор Эгда стала кособокой. Стах так ее отметелил, что бабу перекривило на левый бок. Болела долго. Думали, не поднимется. Но ничего. Отживела. Потом даже через год снова родила. Уже такого младенца, какого надо – чернявого, как головешка. На счастье дуры-бабы ублюдок ее рыжий и дня не прожил, не то бы муж ей еще и рожу кривой сделал. У Стаха рука была тяжелая, а память крепкая. До самой смерти он сам не забыл, и Пэйту не давал забывать, как опасно брать попутчиков.

И вот теперь, проезжая мимо двоих странников, балаганщик вновь вспомнил и рыжего наемника, и Эгдин кривой бок, и Стаха, помершего за месяц до рождения меньшого сына.

Поэтому кибитка старика не остановилась.

– Уважаемый, до Фетги не довезешь? – невозмутимо окликнул чужак.

Как будто не было ясно – не повезет "уважаемый", даже лошадей не придержит.

– У нас своя дорога, у тебя своя, – буркнул Пэйт.

– Да уж вижу, – усмехнулся мужчина и добавил: – Только я бы на твоем месте моей дорогой пошел.

Старик в ответ на это по-особенному переплел пальцы левой руки и махнул на чужака, тем самым защищаясь от сглаза:

– Лекка пусть обтешет твой дурной язык.

Мужчина в ответ на это пожал плечами. Видимо не знал ничего о вельдинской богине Пути, которая противостояла всякому злу.

Балаганщик же сплюнул с облучка в пыль, хлестнул лошадку кнутом и покатил дальше.

Неизвестно, был ли незнакомец колдуном или просто злобное его слово услышали духи из числа Путающих Дороги, однако тракт через холмы не принял обоз Пэйта. Неприятности посыпались одна за другой. Сначала кибитка, в которой ехала Эгда, подскочила на каменюке. И ладно бы просто колесо отвалилось, так нет же, ступица треснула! Хорошо, запасная с собой была. Переменили с Гельтом, ругаясь и матерясь сквозь зубы.

Не успели отъехать и на четыре перехода, лошадь потеряла подкову. Пришлось снова останавливаться и по жаре махать молотком. А потом, когда до Фетги оставалось пути чуть да маленько, и холмы уже сменились Мертвым лесом, дорогу перегородило упавшее дерево. Не объехать.

Мертвому лесу было уже много веков. Деревья тут стояли огромные, в несколько обхватов, с облезшей корой и кривыми ветвями. Листья на них не росли уже сотни лет, потому дуновение ветра приносило с собой не шум крон, а сухое перестукивание. Жутковатое место. Ни зверя, ни птицы. Да еще хворост тутошний не годился для костра. Совсем не горел, словно каменный. Зато здесь текли несколько хороших ручьев с чистой водой, и не гудела, забиваясь в рот и нос, мошка.

В общем, пока отваливали могучий ствол с дороги, пока то да се, завечерело. Уж и матерился старый вельд, уж и призывал на голову встречного странника проклятия, думая, что тот все-таки сглазил балаган. Попадись о ту пору балаганщику проклятый незнакомец, не раздумывая, спустил бы он на него псов. Даже девку тощую не пожалел бы. И не страшило, что проведать о злодействе могли меченосцы правителя-далера, которые сурово карали за несоблюдение законов.

Фетги балаган достигнул аккурат к закрытию ворот. Издалека Пэйт видел, как опускается решетка. Тьфу, ж ты пропасть! Но, делать нечего, пришлось ночевать за стенами. Оно, конечно, не впервой, однако все равно – обидно.

В город въехали ранним утром. Пестрые кибитки благополучно миновали стражников. Те лениво заглянули внутрь, велели открыть несколько ларей, а потом, не найдя ничего запретного, махнули, мол, проезжайте. Балаганщик заплатил положенную мзду – по медной монете с каждой повозки. Фетги – большой город, тут чутко следили за сбором податей. Приехал – плати. На эти деньги подновляли мостовые и городскую стену, надзирали за чистотой улиц и площадей. Это хорошо. Все лучше, чем, например, где-нибудь в Килхе, где от вони сточных канав слезятся глаза, а по улицам слоняются нищие, попрошайки, а то и лихие людишки.

А в Фетги спокойно. Здесь маленький балаганчик старого Пэйта заработает немного деньжат. Пёстрые куклы, что лежат до поры до времени в коробах, скоро вынырнут на свет. И не далее, как нынче днем будет разыграно очередное представление. Кривая Эгда разложит на повозке шерстяные носки, чулки и накидки, а то и возьмется гадать. Дара прозирать будущее у дуры-бабы не было никакого, но глядеть она умела пронзительно, а густые смоляные волосищи с тонкой проседью, да кривой бок делали ее сущей ведьмой. Люди верили, когда она бросала вороньи косточки или перебирала руками гладкие камешки с кривыми насечками на выпуклых боках.

Ну, а не сладится у Эгды с гаданием, так тогда близняшки покажут, что умеют – побросают в воздух деревянные шары, ловко перекидывая их из ладони в ладонь, покажут обманные трюки со стаканами и монетками. Найдется, на что поглазеть детворе и городским зевакам. Одно плохо – девки вошли в самую гадкую пору. Титьки, задницы – все налитое, глаз мужицкий так и цепляет. А защитников чести ихней при балагане двое всего – Пэйт беззубый, да Гельт, которого соплей перешибешь. Поэтому плясать, как раньше, ходить на руках или садиться на шпагаты, дед им строго-настрого воспрещал. Мужей-заступников найдут – тогда другое дело.

Кибитки Пэйт поставил на потешной площади. Одну из телег быстро обустроили – сняли полог, сдвинули в сторону и накрыли старым покрывалом лари с добром. Получился вроде как помост. Поставили легкую ширму. Гельт взялся доставать из сундука кукол. Были они яркие, нарядные, но уже порядком выцветшие и потасканные. Хлоя устроилась на краю возка и начала насвистывать на дудочке. Алесса, надев ношенное, еще материно видавшее виды пестрое платье отбивала в бубен ритм.

Ну, а дальше, как водилось: девчонки выкрикивали приглашения, зазывали поглядеть представление. Гельт с Пэйтом, не сговариваясь, готовились разыграть легенду про падение Миаджана.

Легенда была старая, знал ее в Дальянии каждый, но все одно не уставали смотреть. То ли потому, что до сих пор жила в людях темная страшная память о стране Тьмы, то ли потому, что каждый балаган обязательно показывал, как жрецы Шэдоку совокупляются с рабынями. Уж такую-то подробность кто ж упустит? У Пэйта даже нарочно были сшиты и должным образом раскрашены куклы в виде голых девок – в одних лишь бусах и браслетах. Хотя, поди, дознайся теперь, как оно там было на самом деле.

У Гельта рассказывать выходило лучше, чем у деда. То ли потому, что все зубы у парня еще были на месте, то ли потому, что обладал он редкой способностью говорить певуче. Мимо пойдешь – остановишься, заслушавшись. Иные рассказчики из лицедеев слова бормотали или выкрикивали с противными завываниями, а Гельт, не гляди, что сопляк, умел так рассказывать, что слышался в его голосе и вой ветра, и грохот волн, и девичий плач, и кровавый бой.

Выставили нарядный задник, на котором близняшки еще года два тому искусно вышили лес и ступенчатые величественные храмы. Гельт заговорил, как мед лить начал:

"Сто на десять веков стоял Миаджан. И строились там преогромные храмы. И возводились гробницы. И говорили, будто уходили мертвецы из гробниц прямо в нижние царства смерти, туда, где тянулись каменные подземелья, в которые не было ходу живым, а только жрецам Шэдоку".

Пэйт исправно тряс куклами жрецов – с глазами в виде черных точек, с лысыми головами и в накидках цвета обожженной глины.

"И входили в порты корабли с рабами. И везли людей из всех земель, ибо не было врагов у Миаджана, а были только слуги. И отбирали жрецы Шэдоку самых красивых дев..."

Тут пришел черед Пэйту потрясти крестовинами голых рабынь, что вызвало одобрительный свист и гул со стороны зрителей.

"И делали их баядерами в храмах, и танцевали они там неистовые танцы, призывая из земли древнюю страшную силу, вместить которую могли лишь невинные девушки..."

Гул и свист усилились, ибо рассказ подбирался к одному из самых любимых моментов.

"Брали жрецы баядер на алтарях Шэдоку, и в положенный срок рождались у тех дети невиданной силы. И девочки становились танцовщицами, а мальчиков, едва входили они в возраст мужчин, убивали..."

На этот случай, тоже любимый у публики, у Пэйта была припасена особая деревянная кукла в бурой рубахе. Под рубахой прятался рыбий пузырь, в который близняшки наливали воду, смешанную с красной глиной, когда подходила пора, один из "жрецов" ударял по пузырю и тот начинал сочиться жижей, похожей на кровь.

"Их подвешивали на крючья и пускали кровь. Знали жрецы Шэда, чем дольше уходит из тела жизнь, тем больше магии смогут они пожрать из своих жертв. Так, долго стоял Миаджан. И не было колдунов могущественнее, не было магии чернее, опаснее и безжалостнее. Но однажды не выдержала земля злодеяний. Говорили еще, будто одна из баядер не отдала в родах свою силу жрецу, не излила ее в плод, но выплеснула прочь. И зашаталась крепь. Рухнул старый храм, погребая под обломками служителей Шэда и их жертвы..."

Пэйт передал свои крестовины Гельту и щедро высыпал на кукол ведро камней. Зрители завыли от восторга.

"А потом задрожала земля, подалась и затрещала. Оседали в пыль великие храмы, словно глиняные, рассыпались алтари Шэдоку, падали, как щепки, деревья, а солнце на много дней закрыла серая хмарь. И уж после того пришла с моря огромная волна. Обрушилась она на уцелевшие города Миаджана и ушли те под воду вместе с руинами храмов и гробниц, вместе с рабскими рынками и пыточными, с домами и людьми. И текло море, покрывая собой все".

Старый балаганщик изобразил кончину Миаджана, сперва свирепо затопав, потом быстро заменив задник на новый – с вышитыми на нем руинами, а затем покрыв все это голубым отрезом ткани. Зеваки затаили дыхание.

"Десять на десять веков миновало с той поры. Нет больше Миаджана. Не осталось его храмов, исчезли его жрецы, а земли Раскола поросли деревьями. Но и по сей день не идут туда люди, хотя и болтают, будто много сокровищ таит в себе зеленая чаща. Однако же, кто бы ни шел пытать туда удачу – исчезает навсегда... Лишь одно осталось от тех времен: женщины с особым даром, коих в Дальянии зовут Многоликими. И как прежде рожают они великих мужей. И из века в век крепнет магия, передаваясь от отца к сыну, от сына к брату. Оттого стоит Дальяния, во славу далера и Безликого брата его. И царят в наших землях покой и процветание".

Заканчивался спектакль непременно появлением красивой куколки в одеянии Многоликой, которая раскланивалась под свист и воодушевленный топот зрителей.

Алесса побежала с бубном мимо зевак. Монетки посыпали щедро. Балаган у Пэйта и впрямь был хорош, на загляденье. И вот, покуда меньшая из близняшек суетилась, собирая со зрителей монетки, довольный старик оглядывал сборище зевак. Тут-то взгляд Пэйта и запнулся о знакомое лицо, словно нога о камень.

Давешний странник стоял, сложив руки на груди, и задумчиво смотрел на балаганный помост. Девчонка его, по-прежнему замотанная в палантин, жалась рядом. Какая еще дурная сила их сюда привела? С Пэйта будто водой смыло вчерашнюю злобу. Стало вдруг не по себе. Да еще Эгда, дура старая, подошла и дергает за рукав, да глазищами косит в ту сторону, мол, гляди, гляди!

По-хорошему, позвать бы кого из меченосцев, чтобы схватили колдуна и волокли в Храм. Но меченосцев поблизости не было.

– Деда, деда, смотри, – зашептала Хлоя.

Тьфу ты, дуры ж! А то он не видит! Старик понадеялся, что колдун развернется и уйдет, но тот, напротив двинулся к балагану. Чего ему надо-то от них?

– Ну как? – спокойно спросил мужчина, подойдя. – Не передумал попутчиков брать?

У Пэйта немного отлегло от сердца. Все-таки говорил чужак спокойно, не злорадствовал, авось, обойдется все.

– Ты это... своей дорогой ступай, не то оружных позову... – сказал балаганщик, стараясь, чтобы в голосе не сквозил страх.

– Так сильно боишься? – хмыкнул незнакомец. – Я же ничего дурного тебе не делал.

– А дорогу кто мне скривил? – мигом вскипел старик.

Но чужак покачал головой:

– Ничего я не кривил. Дорогу ты сам выбрал. А ведь я предупреждал, что лучше моим путем до города ехать. Да ты не послушал.

Балаганщик зло подергал ус.

– Чего тебе надо? Что привязался? Иди, вон, к другому кому.

Мужчина усмехнулся:

– Зачем мне к другому?

– А ко мне зачем? – Пэйт и впрямь не понимал. Да мало ли обозов в городе? К любому примкни и езжай, так нет же.

– С тобой одни бабы и мальчишка. Мне надо доехать до Миль-Канаса.

Старик не понял, какая между этим связь. Его собеседник, видимо, о том догадался и пояснил:

– У меня мало денег, у тебя нет крепкого мужика. Дорога неблизкая. Случиться может всякое. Вместе лучше, чем порознь.

– Не беру я попутчиков, – буркнул Пэйт. – И в Миль-Канас мне не надо.

– Доехать спокойно хочешь? – прямо спросил мужчина.

У балаганщика в груди все снова вскипело. Пугать, значит, вздумал?!

– Ты...

– Со мной доедешь, – просто сказал незнакомец. – Без меня – нет. Ты и сам ведь знаешь – за Фетги места лихие, дорога там приграничная... А что в Миль-Канас не надо, так врешь ты. Куда тут еще податься с твоим балаганом? Много вы в деревнях заработаете?

Сказал, стервец, и глядит! Как мысли прочитал! Знал все это Пэйт. И про дорогу опасную, и про то, что по пути из окраинной Фетги впереди только один стоящий город – дальянская столица. Знал. Оттого и собирался примкнуть со своим балаганом к большому обозу, ибо идти через те холмы в одиночку было верным самоубийством.

– Я могу помочь в дороге. Ты за это возьмешь меньшую плату. Доедем до Миль-Канаса и расстанемся, – тем временем продолжил незнакомец.

Балаганщик нахмурился:

– Ты не беглый ли, парень?

Он цепким взором окинул собеседника: высокий, крепкий, темноволос, но не смугл, а глаза синие, неожиданно яркие. Не понять, каких кровей. Да еще и волосы короткие – в хвост или косу не соберешь. Рабов же (если они не для удовольствий) всегда бреют наголо – от вшей, да и просто, чтобы в глаза бросались.

– Не беглый?

Незнакомец в ответ на это усмехнулся:

– Вольноотпущенник. Выкупился. Домой возвращаюсь.

У Пэйта отлегло от сердца. Вольноотпущенник баловать не будет, ибо за малейшую провинность вернут хозяину – не умеешь свободой дорожить, так и нечего. А лихих людишек, если подумать, мог бы он на него еще вчера вывести в Мертвом лесу. Или ночью, под городскими стенами.

Снова Пэйт оглядел странника, подмечая то, что мог упустить с первого взгляда. Но, как ни вглядывался, ничего подозрительного не увидел. Мужик, как мужик. Злобы в лице вроде нет, в душу влезть и понравиться не пытается. Не лебезит, зубы не заговаривает, на Алессу с Хлоей не пялится. Опять же девчонка с ним.

– А это кто? – кивнула на девку балаганщик. – Жена?

– Сестра, – ответил мужчина.

Лучше бы, конечно, чтоб жена, но сестра тоже неплохо.

– Как звать-то тебя? – спросила Эгда девушку.

Та в ответ лишь беспомощно улыбнулась и посмотрела на брата.

– Безголосая она, – пояснил ее спутник. – Немая. Даже мычать не может. Родилась такой.

Балаганщик вздохнул:

– Ну... ты это... обещай не баловать... – сказал он.

Как будто обещание незнакомого попутчика с темным прошлым могло иметь хоть какую-то силу!

– Обещаю, – сухо ответил собеседник. – Но, узнаю, что сбыть меня с рук хочешь тайком, не взыщи.

Пэйт пожал плечами:

– Вельды вольный народ. Мы людьми не торгуем, Лекка не велит, – а про себя балаганщик с запоздалым пониманием подумал еще, что незнакомец, навязавшийся ему в попутчики, небось, об этом знает, потому и прицепился, как клещ. – Денег-то сколько у тебя?

Мужчина сбросил с плеча подорожную суму, пошарил там и высыпал в широкую ладонь старика горстку меди. На прокорм хватит. Но не более.

– Ладно. Иди вон в тот возок, – кивнул Пэйт.

Его новый попутчик подтолкнул сестру к кибитке. Девушка послушно заторопилась. Она не выглядела запуганной, однако была в ней какая-то обреченная покорность воле брата. Это балаганщик заметил сразу.

* * *

Их звали Эша и Сингур, они были родом из Вальтара и оказались на редкость уживчивыми спутниками. Эша быстро подружилась с Гельтом и близняшками. Как эти две трещотки смогли поладить с немой девкой – для их деда было загадкой, но он предполагал, потому и сошлись, что бездольная не умела говорить.

Поначалу обитатели маленького балагана держались со спутниками настороженно – не доверяли, да и тяготили их чужаки. Однако брат с сестрой были спокойны и доброжелательны. Первой оттаяла Эгда.

Дело было вечером за скромной трапезой.

– С рождения вы в кабале-то были или из-за беды какой попали? – осторожно спросила кривобокая баба Сингура.

Мужчина усмехнулся:

– По дурости. Так тоже бывает.

Собеседница покачала головой:

– Как же не продали вас по отдельности?

Эша, сидевшая рядом, уронила взгляд в свою тарелку и словно оцепенела.

– Повезло, – ответил ее брат. – Хозяин добрый попался. Эша жила с кружевницами, те ее обучили своему мастерству. Она прилежно работала. Ну и я... тоже. Потом выкупились.

– Ой, – всполошилась болтушка Хлоя. – Это, правда, повезло вам, повезло! Мы в Вальтаре не были – далеко, за морем, но говорят, у вас легко могут в неволю скрасть. Нет там порядка... усобицы постоянно. В Дальянии тоже всякое случается. Помнишь, деда, у нас Ньялу скрали? Скрали, скрали, сестрицу Гельтову. Но деда сразу в Храм пошел...

Алесса тут же подпрыгнула на месте, словно ее ущипнули за зад и перебила, найдя повод для препирательств:

– И ничего не сразу! Он сперва по городу ходил, даже в воровском квартале был, думал, выкупить удастся. Это уж потом он в Храм пошел к Многоликой, справедливости просить...

– Вот и нет! – заупрямилась Хлоя. – К Многоликой он после пошел, когда ему сказали, что видели, кто девку скрал!

– А ну цыц! – прикрикнул на трещоток Пэйт. – Разгалделись.

Сингур усмехнулся в тарелку, а девчонки потупились. Только старшая пнула меньшую, незаметно для деда, в щиколотку. Алесса тот час ответила тем же. Гельт нахмурил брови. Девушки успокоились, хотя Хлоя и показала мальчишке язык.

Эша смотрела на происходящее широко раскрытыми глазами, переводя взгляд с одного лица на другое.

– И что, нашли девку? – спросил Сингур.

– Нашли, – горько вздохнул в ответ балаганщик. – Только к тому дню уже месяц миновал. Натерпелась она. Потом родами померла. Чего ей было-то пятнадцать всего...

– Не повезло, – кивнул собеседник. – Жалко.

– Мечники храмовые разбойникам тем головы посекли, но девчонку-то не вернешь... – сказал Пэйт и бросил ложку в плоское кривоватое блюдо. – Тьфу, дуры! Разбередили... Теперь и есть неохота!

Он пихнул тарелку в руки виноватой Алессе и ушел в кибитку.

...В Фетге балаган провел еще несколько дней, за которые Эгда успела нагадать горсть медяшек, а близняшки собрать монеток за кукольные представления. По вечерам показывали похабную сказку про то, как капризная дочь торговца выбирала жениха. Эша краснела до корней волос и пряталась в возке. Эгда посмеивалась. Но, когда балаган Пэйта потянулся из города на дорогу, Эша, похоже, испытала нешуточное облегчение.

Вельды сперва не знали, как разговаривать с немой девкой. Пэйт обычно наклонялся к вальтарийке и говорил нарочито громко. Сингур, увидевший это, сказал спокойно:

– Что ты орешь? Она же немая, а не глухая.

– Как же вы разговариваете? – почесал балаганщик плешивый затылок, надежно спрятанный под витками палантина. – Ну, ты-то, понятно, а она?

За эти дни старик ни разу не видел, как "говорит" немая. Та лишь молчаливо и беспрекословно выполняла приказания брата. Сингур говорил: "Просыпайся", и она тут же вставала, спешила умыться. Он спрашивал: "Голодная?" Девушка кивала. Велел: "Иди в тенек". Она шла. Будто воли своей не имела!

Вообще Сингур был очень внимателен к сестре, видать понимал ее с полувзгляда, с одного движения бровей. И ещё он отчего-то каждое утро и вечер чутко прислушивался к её дыханию. Требовательно клал руки на плечи девушки и приказывал:

– Дыши.

Она прилежно делала несколько спокойных вдохов и выдохов, после чего брат, как правило, успокаивался и возвращался к своим делам.

Хлоя, язык у которой был длиннее обеих кос, как-то не выдержала и спросила:

– Сестра твоя хворает что ли?

– Да, – сказал Сингур. – Жаба у нее грудная. Душит.

Близняшки переглянулись, и Алесса сказала с жалостью:

– Бедная... Жабу только колдун, говорят, вытащить может. Эша, поди, ночью с открытым ртом спала, вот она и влезла, а потом в груди засела и присосалась...

– Наверное, – ответил Сингур. – У нее это с детства. То, будто на поправку идет, а то задыхается ни с того, ни с сего, аж синеет.

Эгда покачала головой и погладила съежившуюся на телеге Эшу по плечу. Девушка смотрела куда-то вниз. Вельдинке показалось, что Эше больно слушать, как судачат о ее болезни, а брат то ли не обращал на это внимания, то ли не понимал, что было наиболее вероятно.

– Я показывал ее лекарю в Лефоссе. Хорошему лекарю. Тот сказал, исцеления от такого нет. Можно лишь облегчение дать, если кровь пускать время от времени. Хотел я этому умнику самому кровь пустить, но пожалел, подумал, вдруг, и впрямь кого-то вылечит.

Пэйт же про себя поразился тому, насколько спокойно Эша переносила болезнь, будто и не беспокоилась тем, что где-то в груди у неё притаилась неведомая и неизлечимая хворь. Однако, когда Сингур рассказывал о сестрином недуге, балаганщик видел, как крепко девушка стискивает в кулаке висящую на шее свистульку. Старик заметил, Эша частенько так делала, то ли в пору отчаяния, то ли в пору глухого одиночества.

На девичьей груди свистулька смотрелась нелепо, едва ли не смешно. Когда балаганщик впервые увидел это "украшение" болтающимся на девичьей шее, он удивился – зачем? Сингур напомнил, мол, сестра немая, случись чего, даже на помощь позвать не сможет, окликнуть. Эша тогда смутилась и словно окаменела. А побелевшими пальцами стиснула свистульку. Она всегда цепенела, если брат с кем-то о ней говорил. Поэтому девушка старалась найти себе какое-нибудь занятие, чтобы как можно реже быть у спутников на глазах без дела.

Перетряхнув всё балаганное барахло, Эша долго корпела над ним, вооружившись костяной иголкой и старенькими нитками. Она что-то выкраивала из обрывков и лоскутков ткани, украшала это затейливой вышивкой и собственноручно сплетёнными шнурками. Пэйт сперва не понял, чего она там такое делает, но когда девчонка показала новые наряды для кукол, тут даже трещотки-близняшки ахнули. Одежки получились ладные, а уж какие красивые!

Словом, нежданные попутчики не доставляли балаганщику и его семейству хлопот. Сингур не чурался никакой работы, начиная с починки телеги и заканчивая чисткой балаганных лошадок. Эша старалась помочь Эгде и девочкам в любом деле, какое было ей по силам, но при этом всегда беспрекословно подчинялась брату. Пэйт видывал, конечно, невольников за свою жизнь, но даже среди рабов найти послушнее и покладистей сестры Сингура было, наверное, сложно.

Впрочем, постепенно вельды привыкли к попутчикам. А застенчивая до болезненной неуверенности Эша, даже начала потихоньку "разговаривать", объясняясь с близняшками и Гельтом жестами. Пару раз Пэйт видел, как она улыбается. Миловидная девушка, только странная, вся в себе. Будто огонь в ней живой едва теплится, не огонь даже, а так, уголек.