Текст книги "Версаль"

Автор книги: Екатерина Конькова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]

Спутники Короля-Солнца

Говоря о спутниках Короля-Солнца, мы прежде всего говорим о Версале, о людях, которые постоянно там проживали.

Настоящая слава должна быть выпестована с любовью. В течение всех пятидесяти четырех лет царствования Людовик XIV заботился об этом. Подтверждает это и беспрекословное подчинение ему сановной знати Франции в течение такого значительного отрезка времени.

Да и Версаль мог бы доказывать это при необходимости каждый день с 1682 по 1715 год. В этом убеждает и вся история XVII столетия, когда стали стираться и отступать в небытие даже воспоминания о Фронде. Этот факт признан повсеместно и ни для кого уже не является секретом. Ведь каждый диктатор изолирован от общества, и каждый тиран глубоко одинок, но великий правитель нуждается в отраженном свете исходящих от него лучей.

Если рассматривать правительственную структуру Людовика XIV, то хотя он и считается абсолютным монархом, на самом деле лишь находится во главе коллегиальной структуры; причем чем влиятельнее министр, тем больше его авторитет способствует славе монарха, государства и самой системы правления. При дворе происходит аналогичная ситуация. Людовик позаимствовал у династии Валуа все самое лучшее, что существовало в их традициях. Двор, по сути, отблеск или отголосок, который так необходим для великого правителя. Прежде всего, двор отличается безупречной организацией, а потому по воле своего господина является подобием ореола, который служит королю и престижу Франции.

Людовик XIV с семьей. Художник Жан Нокре

В этом деле незаменимую роль играет прежде всего королева. И не следует искать в таких словах скрытую иронию: ведь овдовев, Людовик так и не дал стране новую королеву.

Королеву Марию-Терезию современники явно недооценивали. Мадам Лафайет писала о ней: «Мария-Терезия была в молодости хорошо сложена… и ее можно было даже назвать красивой, хотя приятной она не была… Мы видим, как ее поглощает сильная страсть к королю и как она предана королеве-матери, своей свекрови… Она испытывает жестокие муки из-за своей чрезмерной ревности к королю».

В 1666 году Анна Австрийская умерла, при этом Мария-Терезия потеряла столь необходимую ей поддержку, однако сумела сохранить прежнее терпение, нежность и набожность на испанский манер. У королевы всю жизнь оставался испанский акцент, а некоторые слова она всегда говорила только по-испански: «полотенце», «Святая Дева», «лошади». По натуре она была застенчива и простодушна, до самозабвения любила мужа, несмотря на то, что он непрерывно ей изменял. Главное, Мария-Терезия вовсе не была глупа, просто обладала добродетелью, несравненным хладнокровием и умом, чтобы иметь достаточно сил улыбаться в то время, когда любая другая женщина на ее месте плакала бы: ведь в течение двадцати двух лет ей откровенно предпочитали блестящих красавиц, да еще и обязывали находиться рядом с ними. И все время улыбаться…

Елизавета-Шарлотта Пфальцская (1676–1744), супруга Месье – младшего брата Людовика XIV, считала ее смешной и иронически называла «доброй королевой». Что же касается короля, то он очень ценил ее милое поведение, «всегда ночью возвращался к ней и любил проявлять по отношению к ней много нежности» (маркиза де Севинье[63]63
  Мари де Рабютен-Шанталь, маркиза де Севинье (1626–1696) – французская писательница; ее переписка с дочерью и друзьями считается классикой эпистолярного жанра.


[Закрыть]). Этой замечательной женщине не хватало известной доли пикантности, чтобы удержать своего царственного супруга, и умения искусно вести беседу, что, как известно, является немалым подспорьем в счастливой супружеской жизни.

В итоге же королева была хорошей женой, благочестивой женщиной и, кроме того, необычайно деликатной. Как признавался сам Людовик, она не причинила ему за всю жизнь ни малейшего огорчения, если не считать ее собственную смерть 30 июля 1683 года.

Другой неизменный спутник короля – Людовик Французский (1661–1711), наследник. Его называли Монсеньором. Он – самый популярный член семьи. Все подданные короля его просто обожали, особенно парижане. Благодаря ему отсутствие Людовика XIV не воспринималось так болезненно. Монсеньор больше всего на свете любил спектакли и находил в Париже то, чего ему недоставало в Версале. Когда он заболевал, рыночные торговки сбегались, чтобы его навестить. Когда он находился в действующей армии, как было в 1688 году, то все к нему относились с трогательной заботой и вниманием. Младшие офицеры и солдаты клялись его именем.

Людовик Французский, Монсеньор, в молодости

Наследник в полной мере обладал всеми качествами своего отца. Во всяком случае, он так же мало читал и, несмотря на это, был так же умен. Подобно своему отцу он любил находиться в обществе умных людей; ведь известно, что Людовик XIV мог простить многое, но только не глупость. Характер его был сильный и независимый. Он коллекционировал картины, антикварные вещи, монеты и медали. Собрания произведений искусств отца и сына могли успешно соперничать. Людовик украшал свои владения в Версале и в Марли[64]64
  Резиденции французских королей в Марли-ле-Руа близ Парижа, которую Петр I посетил во время своего пребывания во Франции в 1717 году.


[Закрыть]. То же самое делал Монсеньор в Медонском дворце[65]65
  Медонский дворец расположен на полпути между Парижем и Версалем.


[Закрыть], который получил в наследство от Лувуа[66]66
  Маркиз Франсуа-Мишель де Лувуа (1641–1691) – военный министр Франции с 1668 года, реформатор французской армии.


[Закрыть]. И отец, и сын были заядлыми охотниками, не чурались застолья, любили верховую езду и были прирожденными военными.

Но были и несомненные различия. Король следил за каждым своим жестом: ему казалось, что Монсеньор сознательно сжигает свою жизнь только из-за того, что не царствует. Наследник был чересчур нетерпелив и несдержан. Из-за его неумения сдерживаться переизбыток энергии переливался через край. Нельзя было назвать наследника в полном смысле слова чревоугодником, однако он, без сомнения, любил крепко выпить и хорошо поесть. Медицинский факультет всерьез волновался по поводу вероятности апоплексического удара у наследника из-за его чрезмерного аппетита.

И все же физические возможности Монсеньора казались поистине неисчерпаемыми. Так, его любимой забавой была ночная охота на волков, причем практически каждый день. Он был первым в игре с шарами, он побеждал на скачках с кольцами и на знаменитых версальских скачках 1682 года. Он постоянно искал для себя рискованные ситуации.

На войне Монсеньор не просто фигурант. Он шел впереди французских войск в 1688 и 1689 годах. Дошло до того, что сам король запретил ему излишне геройствовать.

Битва за Вилакосу 10 декабря 1710 года.

Художник Жан Алэ. Из собрания Версаля

Самое любопытное, что наследник довел до полного совпадения не только пристрастия, но и вкусы, которые сближали его с отцом. Подобно своему отцу, Монсеньор вступил в первый брак с бесцветной, некрасивой и набожной принцессой Марией-Кристиной-Викторией (1660–1690), дочерью Баварского курфюрста. После ее кончины, подобно отцу, Людовик заключил морганатический тайный брак. Его избранницей стала мадемуазель де Шуан (1670–1732). В Медоне она принимала такие же почести, какие Людовик XIV оказывал в Версале мадам де Ментенон. Мадемуазель, подобно королевской любовнице, обладала определенной культурой, могла занять приятным разговором и знала множество любовных уловок. В Медоне Монсеньор и его жена принимали изысканное общество, одно из самых престижных во Франции. Даже состарившийся король любил бывать в их обществе. Случалось, что он проводил в Медоне два дня подряд. Кроме того, Медон и Версаль были совсем рядом друг с другом. Монсеньор при этих встречах умел проявить тонкость чувств, выказать подобающее сыновнее внимание. Он прекрасно мог объединить долг наследника с желанием личной независимости.

Наследник ничуть не был похож на человека озлобленного, способного на заговор, или на мизантропа. С 1688 года он принимал участие в заседаниях королевского совета министров. Когда наступило время кровопролитной войны за испанское наследство[67]67
  Война за испанское наследство проходила в 1701–1714 годах; воевала Франция в союзе с Баварией, Кёльном, Савойей и Мантуей против общеевропейской коалиции: Англия, Голландия, Австрия, Пруссия, Ганновер, многие имперские города и княжества Верхней Германии. Воевали за обладание Испанией и ее владениями – Нидерландами, герцогством Миланским, королевством Неаполитанским, Сардинией, Сицилией и обширными колониями в Южной и Центральной Америке.


[Закрыть], Монсеньор очень часто был символом верности для партии Филиппа V[68]68
  Филипп V (1683–1745) – внук Людовика XIV и сын Монсеньора, король Испании с 1700 года.


[Закрыть], причем даже тогда, когда бывал в единственном числе. Многие сожалели, что такой одаренный и такой любимый всеми человек, как Монсеньор, безвременно ушел из жизни и не смог в 1715 году занять опустевший престол. Вероятно, он стал бы лучшим из всех возможных королей.

Другими известными жителями Версаля являлись принцы третьего поколения. Несмотря на то что их деды и прадеды были очень значительными личностями, они не стали бесцветными на их фоне. Речь идет о Людовике Французском (он же герцог Бургундский) (1682–1712) – втором дофине – и о его брате, герцоге Анжуйском, будущем короле Испании Филиппе V. В их характерах соединились религиозность и решительный нрав Бурбонов. С первым испытывал большие трудности их общий воспитатель Фенелон[69]69
  Франсуа Фенелон (1651–1715) – архиепископ Камбре, писатель; в 1699 году был отлучен от церкви за увлечение мистицизмом.


[Закрыть]. Второй стал для Франции и своих испанских подданных воплощением физического мужества и волевого упорства.

Мария-Луиза-Габриэль Савойская

При поддержке молодой жены, Марии-Луизы-Габриэль Савойской (1688–1714), духовника-иезуита, отца Добентона, и чудной любовницы, принцессы Дезюрсен[70]70
  Мария-Анна де ла Тремель, принцесса Дезюрсен (1642–1722) – в течение всей жизни принимала активное участие в европейской политике.


[Закрыть], Филипп V сумел проявить лучшие черты своих предков и продемонстрировать во время войны за наследство мощную волю и предельную ясность ума. Даже в момент поражения он не утратил надежды. Изгнанный из Мадрида, он очень скоро туда вернулся. Когда же возникла непосредственная угроза потерять Испанию, он всерьез начал готовиться к продолжению войны за нее в Америке. В 1709 и в 1710 годах, когда решалась судьба всей Испании и Европы, король казался всем едва ли не сильнее, чем его великий предок.

Филиппа Орлеанского, брата короля, чаще всего называют Месье. Он чем-то похож на героев расиновских трагедий. Конечно, король не подавлял его, но, без сомнения, затмевал. Если бы Месье довелось родиться на сто лет раньше, он вызывал бы всеобщее восхищение. Он очень похож на представителей рода Валуа.

Вторая жена Месье[71]71
  Елизавета Шарлотта Баварская, принцесса Палатинская (Пфальцская) (1652–1722), была женщиной огромных размеров и мужского характера – большая любительница пива и охоты. Ее супруг Месье, наоборот, был щуплый рафинированный повеса, кровь которого течет ныне в жилах подавляющего большинства европейских венценосных домов. Следует иметь в виду, что, сравнивая мужа с самым знаменитым гомосексуалистом на французском престоле – Генрихом III, добродушная принцесса лишний раз подчеркивала его бисексуальность и сексуальную невоздержанность.


[Закрыть] говорила: «Похож на Генриха III во всех отношениях». С этим королем Месье сближает культурный уровень, чуткость, утонченность, благородная мужественность и слегка показная набожность. Подобно Генриху III Валуа, Месье был буквально помешан на рангах и этикете. Принцесса Дезюрсен написала в 1693 году: «Он превзойдет любого церемониймейстера в том, что называется формальными правилами».

Елизавета Шарлотта Баварская

Некоторые считают, что двойственность и нерешительность натуры Месье унаследовал также от Генриха III. Он никак не мог решиться, кого выбрать объектом своей любви: шевалье Лотарингского[72]72
  Филипп де Лотаринг-Арманьяк, шевалье Лотарингский (1643–1702).


[Закрыть], его интимного друга, или своих супруг.

Как видно, этот человек был далек от святости, но любил в нее поиграть: он собирал коллекцию четок и никогда не пропускал ни одной проповеди в пасхальный и рождественский посты.

В 1678 году в день Вербного воскресенья в церкви Сен-Сюльпис проповедник Бурдалу начал речь со вступления, предназначенного специально для Филиппа Орлеанского. Прежде всего, он вспомнил, что тот «в такой же литургийный день одержал победу в битве при Мон-Касселе[73]73
  В ходе Первой Нидерландской войны 1672–1678 годов в 1677 году в битве при Мон-Касселе французы наголову разгромили сухопутную армию Нидерландов.


[Закрыть] (Ваше Высочество, присоединившее год назад пальмовые ветви большой и славной победы к пальме Христовой, покрыли себя неувядаемой славой)». За год до этого писатели не пожалели красноречия для неприкрытой угодливой лести. Аббат Тальман-старший[74]74
  Поль Тальман-старший (1642–1712) – аббат, известный литератор; отдавал предпочтение небольшим стихотворениям, идиллиям, пасторалям.


[Закрыть], к примеру, придумал такое окончание для своего сонета:

 
Тот, кто видел вас более гордым, чем бог сражений,
В день, когда вы повергали врагов без угрызений,
Никогда не видел более милостивого победителя
на следующий день.
 

Тот, кто был еще ловчее, поспешил объединить достижения Людовика XIV с успехами его брата. Так, Бенсерад писал: «И пусть тебе (Людовику) воздастся хвала за все то, что он (Филипп Орлеанский) сделал». Людовик, без сомнения, был уязвлен. Он сумел сохранить признательность младшему брату, но в немалой степени испытывал и ревность к его военным успехам. Таким образом, Месье не удалось стать ни Александром Македонским, ни Цезарем. Ему пришлось довольствоваться победами, разделенными с герцогом Люксембургским[75]75
  Франсуа Анри де Монморанси-Бутвиль, герцог Люксембургский, маршал Франции (1628–1695) – видный полководец времен Нидерландских войн.


[Закрыть], в войне с Голландией.

Как и Монсеньор, Месье очень любил Париж. Там он как будто заменял короля. В городе его резиденцией был Пале-Рояль, за городом – Сен-Клу. Конечно, его не любили так, как наследника, однако «знали», хотя и не чтили. Несмотря на это, за ним прочно закрепилась репутация благодетеля. Принцесса Пфальцская постоянно жаловалась на мужа, гневалась, бывало, что кричала, но всякий раз прощала и находила уважительные причины для оправдания его поступков. Ее можно понять: любому непросто жить с извращенцем. В 1672 году она считала Месье «лучшим человеком в мире». С течением времени такой светлый образ померк и справедливо деградировал. Хотя до конца жизни Лизелотта считала, что Месье следует больше жалеть, чем ненавидеть.

Невестки короля были разными по характеру, но обе обладали такими человеческими качествами, которых явно недоставало Месье. Первая Мадам, Генриетта-Анна Английская (1644–1670), была двоюродной сестрой Филиппа, внучкой Генриха IV. Она отличалась такой изысканной прелестью, что сам Людовик XIV чуть было не вовлек ее в любовную авантюру. Ее тонкий ум вызывал восхищение у мадам де Лафайет, а уж она-то знала в этом толк как никто другой! Способности Генриетты послужили причиной того, что ее выбрали для секретной миссии в Англии.

Вторая Мадам, принцесса Пфальцская, всерьез считала себя некрасивой. Да, ее поистине чудовищные объемы не сумел скрыть даже такой искушенный придворный живописец, как Риго[76]76
  Гиацинт Риго (1659–1743) – придворный живописец французских королей.


[Закрыть]. Она, как и первая Мадам, была влюблена в своего деверя. К тому же их объединяла общность интересов. Ей нравились долгие прогулки, верховая езда и псовая охота. В ноябре 1709 года она со всей серьезностью уверяла, что загнала более тысячи оленей и 26 раз падала с лошади во время охоты. Принцесса настолько любила Людовика XIV, что возненавидела мадам де Ментенон. В письмах она именовала соперницу не иначе как гадиной, в ослеплении забывая, что маркиза в отместку легко могла бы назвать ее толстухой или какой-нибудь жирной гусыней.

Король узнал об этом и справедливо возмутился. Это была совершенно непозволительная вольность в переписке с немецкой родней. Кроме того, монарх узнал: не только его пассию подвергли нападкам. Мадам в письмах к тевтонской родственнице расписывала Францию как весьма фривольную страну, а Версаль – как скопище всевозможных пороков. Принцесса рассказывала о своих пристрастиях: она просто жить не может без квашеной капусты и супа с пивом, ей нравится театр, она проживает в версальских апартаментах и всегда готова совершать пешие прогулки или отправиться на свою любимую псовую охоту. Даже после обязательного, хотя и чересчур стремительного, обращения в католичество она испытывала приступы благоговения, когда слышала лютеранские псалмы или хоровое пение. Что же до всего остального, то она питала ко всему неистребимое отвращение. Монсеньора она попросту презирала, герцога дю Мена[77]77
  Луи-Август, герцог дю Мен и герцог д’Омаль(1670–1736) – сын Людовика XIV и маркизы де Монтеспан, был признан законным сыном короля и принцем крови; именно рождение этого мальчика сделало маркизу официальной фавориткой короля.


[Закрыть] ненавидела и именовала либо хромым, либо бастардом. Главное – ее ревность вызывало абсолютно все, что касалось короля. Особым нападкам подвергалась набожность окружаювших принцессу людей, сам католицизм, святые отцы, а также богослужение, особенно если оно затягивается больше чем на пятнадцать минут. Принцесса восклицала: «Я не могу слушать большую мессу!» Она ругала практически все: Париж, Марли, войну, французскую кухню, страсть к картам, печалилась о немецких нравах и царящем там свободомыслии. Разумеется, нельзя всерьез относиться к письмам Мадам, а тем более рассматривать их в качестве исторических документов. Версальский двор в них предстает то прибежищем святош, то утратившим всякое понятие о нравственности.

Когда говорится: «Спутники Короля-Солнца», то никакого уничижительного значения в этих словах нет и быть не может. Это не значит, что члены королевской семьи потеряли свою независимость. Их никто не принуждал прятаться в своих шатрах. Если уж и напрашивается сравнение великого Конде с героем Ахиллом, то уж ни в какое сравнение не идет его роскошный замок Шантийи[78]78
  Замок Шантийи – резиденция принца Конде, возведен в XVI веке.


[Закрыть] с походным шатром из «Илиады». Никто не заставляет этих людей вращаться вокруг Людовика XIV. И уж конечно, никто из них не приносит в жертву собственную индивидуальность. Никто не обязан, если это против воли, устанавливать связи или подвергать себя остракизму. Как-то герцог Вандомский[79]79
  Луи-Жозеф де Бурбон-Вандом, известный как Великий Вандом, герцог Вандомский (1654–1712) – выдающийся французский полководец времен войн за испанское наследство.


[Закрыть] на время оказался в опале. Его двоюродные братья, Монсеньор и герцог дю Мен, как ранее им восхищались, так и продолжали восхищаться. Их общение не прервалось, только, может быть, место встреч изменилось. Но какая разница, где общаться: не в Версале, так в Ане. Пример дружбы этих трех достойных мужчин, которых по праву можно считать первыми людьми при дворе и практически столпами общества и государства, наглядно доказывает: при королевском дворе царит атмосфера, максимально способствующая галантному общению. Именно это ценил и приветствовал Король-Солнце.

Принц Конде Великий

Речь шла о светилах. А ведь помимо них существовали бесчисленные «малые тела». Это принцы крови, в присутствии которых начинаешь сожалеть о Конде. Это иностранные принцы, герцоги и пэры, герцоги по грамоте, сотрапезники первого и второго сословий, постоянные придворные и заезжие дворяне, которые впоследствии приложили немало усилий к тому, чтобы как можно лучше живописать двор. Они приходили и уходили, смотрели и слушали, они старались обратить внимание на себя. Не всем из них был по душе свод правил этикета, да он и не обязан был быть каждому по душе, как бы этого ни хотелось. Однако во Франции в те времена, когда споры о рангах занимали все мысли администрации судов и трибуналов, плательщиков ренты и военных комиссаров, городских советников и членов бюро парижского муниципалитета, ремесленных мастеров и подмастерьев, руководителей братств и компаньонажей, артиллерийскую прислугу и рабочих Монетного двора, собратьев религиозных общин Розер и Сен-Сакреман, можно быть на сто процентов уверенным, что даже в том случае, если бы Людовик не поставил себе целью навести порядок при дворе, то спутники короля постарались бы и сами придумали такие правила этикета, которые смогли бы удовлетворить их самолюбие.

Королевский двор в Версале

Что такое королевский двор? Воспользуемся определением Фюретьера[80]80
  Антуан Фюретьер (1620–1688) – французский писатель, поэт и романист.


[Закрыть]: «Двор – место, где живет король… Это слово имеет также значение: король и его совет… Еще оно означает: офицеры и свита короля… Под двором подразумевается и образ жизни при дворе».

Наступил день, когда король решил окончательно расстаться с Парижем. 20 апреля 1682 года он покинул Сен-Жермен и до начала мая пробыл у своего брата, ссылаясь на большое количество неотложных дел. 1 мая весь двор прибыл в Париж. Кассини[81]81
  Жан-Доминик Кассини (1625–1712) – итальянский и французский астроном, основатель династии астрономов; руководил строительством Парижской обсерватории и стал ее первым директором.


[Закрыть] предложил Людовику посетить Обсерваторию, а Лувуа – приют Инвалидов. Тогда еще никто не мог предположить, что это было прощание его величества с Парижем.

Через несколько дней венценосная чета, а также Монсеньор с супругой окончательно поселились в Версале. Дворец там пока только строился. Не были закончены ни Зеркальная галерея, ни большие боковые пристройки Мансара, и пока нельзя было предположить, что Версаль станет постоянным жилищем монарха. Сам Людовик уже принял окончательное решение, но не говорил его вслух открыто: он в принципе не отличался чрезмерной разговорчивостью, а секреты и вовсе не спешил разглашать. Во-первых, он не желал говорить на эту тему, настолько неприятную для Кольбера. Во-вторых, он успел достаточно изучить своих придворных и был уверен, что объявление о решительном изменении образа их жизни не будет воспринято с энтузиазмом.

Переезд двора Людовика XIV в Версаль

В то же время Людовик жил мечтой о том, чтобы поселиться в этом дивном месте. Он буквально бредил Версалем. Здесь он устраивал незабываемые увеселения, здесь его посетила любовь. Долгих двенадцать лет король невыносимо терзался от скуки в Тюильри. Мадам Севинье как-то писала из Парижа: «Двор находится здесь, а королю здесь скучно до такой степени, что каждую неделю он уезжает в Версаль на три-четыре дня».

Параллельно со строительством в Версале работы по королевскому заказу велись в Сен-Жермене и Лувре, однако монарх никогда не считал эти дворцы своим личным творением. И уж конечно, никак нельзя назвать случайностью тот факт, что Версаль являлся королевской резиденцией в 1674, 1675 и в 1677 годах.

Теперь же осуществление мечты Людовика о создании более закрытого и вместе с тем более роскошного двора было совсем близко. Парк создавался гораздо быстрее, чем дворец, однако какими бы привлекательными ни были парковые боскеты и какими бы блестящими ни выглядели украшения, каждый день создававшиеся Мансаром, монарха больше всего беспокоило успешное претворение политических планов. Можно с полным правом утверждать, что Андре Ленотр заставил природу склониться перед его гениальным искусством. Подобным же образом Людовик сумел поставить версальское искусство на службу осуществления его идеи – создания двора, истинного творения короля.

Очень скоро послы иностранных государств доложили своим правителям, что Версаль играет во Франции первостепенную роль. Как правители стран, знатные принцы, вельможи, так и художники стремились совершить путешествие в столицу великой Франции, чтобы воочию увидеть детише Короля-Солнца. Многие в Европе желали построить нечто, напоминающее Версаль хотя бы отдаленно, а из этого легко сделать вывод, что этот выдающийся ансамбль был возведен с истинным блеском.

Конечно, Версаль создавался во имя прославления государства, и его собственная слава не знала границ. Все в его архитектурном облике способствовало этой цели: пышность и великолепие убранства, величественные размеры сооружения, символика греческого бога солнца Аполлона, несомненное величие хозяина этого места, блестящее окружение, достойное его, а также несравненная организация праздников и торжеств.

В 1682 году в Версале родился герцог Бургундский, в следующем году – его брат Филипп. В 1710 году здесь родился Людовик XV. Версальские стены стали последним, что увидели в своей жизни супруга дофина и герцогиня Бургундская.

Великолепные торжества отметят бракосочетание герцога Бурбонского и мадемуазели де Нант[82]82
  Луиза-Франциска де Бурбон, принцесса де Конде, более известная как мадемуазель де Нант (1673–1743) – дочь Людовика XIV и маркизы де Мотеспан.


[Закрыть] в августе 1685 года, союз принца Конти[83]83
  Франсуа-Луи де Бурбон-Конти, он же Великий Конти (1664–1709) – принц крови, военачальник и претендент на польский престол.


[Закрыть] и Марии-Терезии Бурбонской[84]84
  Мария-Терезия де Бурбон-Конде (1666–1732).


[Закрыть] в 1688 году, бракосочетание будущего регента[85]85
  Филипп II, герцог Шартрский, затем герцог Орлеанский (1674–1723) – с 1715 по 1723 годы был регентом Французского королевства при малолетнем короле Людовике XV; первым в истории ввел бумажные деньги; образ жизни французской знати в период его регентства стал притчей во языцех и по сей день служит основой для фантазий о веселой Франции маркиз и маркизов.


[Закрыть] и мадемуазели де Блуа[86]86
  Франциска Мария де Бурбон, более известная как мадемуазель де Блуа (1677–1749) – дочь Людовика XIV и маркизы де Монтеспан.


[Закрыть] в 1692 году. Но особенно в памяти современников и потомков сохранились роскошные празднества, проводившиеся в честь приема иностранных послов.

Послам султана Марокко явно не повезло. Они прибыли во Францию раньше других, в январе 1682 года, за пять месяцев до окончательного переезда двора в новую резиденцию. С собой иностранные гости прихватили львов, страусов и прирученную тигрицу. С этими дарами они прибыли в Сен-Жермен и, естественно, не увидели той величественной пышности, которая подобает резиденции великого монарха. Однако прошло совсем немного времени, и эта пышность заявила о себе в полный голос.

В мае 1685 года Людовик XIV принял в Версале генуэзского дожа. Пятнадцатого числа дож появился в Зеркальной галерее. Он был в одеянии из красного бархата и в красной шапочке. Четыре сенатора сопровождали его, облаченные в черные бархатные одежды. Через три дня его провели по всем апартаментам дворца.

Как истинный дипломат, первый человек Генуи тактично напомнил о бомбардировке французским флотом под командованием Дюкена[87]87
  Авраам Дюкен (1610–1688) – маркиз, адмирал, национальный герой Франции; в молодости был корсаром; при Людовике XIV подвергался гонениям, поскольку был убежденным гугенотом. Флот под командованием Дюкена в 1684 году обстрелял с моря Геную, чем принудил городские власти искать мира с Францией.


[Закрыть] своего родного города и одновременно сумел выразить максимальное восхищение от увиденного. Он произнес: «Год назад мы были в аду, а сегодня выходим из рая».

После апартаментов дож посетил Зверинец, канал и Трианон. 23 мая он присутствовал на церемониале утреннего туалета французского монарха, затем осмотрел конюшни, сады и фонтаны. В девять часов вечера дож направился в апартаменты и вместе со всем двором танцевал до полуночи. Впоследствии Данжо[88]88
  Филипп де Курсильон, маркиз де Данжо (1638–1720) – адъютант Людовика XIV, один из самых уважаемых мемуаристов его эпохи.


[Закрыть] написал: «Я никогда не видел более великолепного бала». Наконец, двадцать шестого числа состоялась последняя аудиенция. Людовик XIV подарил дожу ларец с портретами искусной работы, а также лучшими во Франции гобеленовыми тканями. Каждый из четырех сенаторов получил портрет короля, изукрашенный бриллиантами, и гобеленовые обои, но, как замечает современник, «не такие красивые, как у дожа».

Королевский прием в Версале времен короля Людовика XIV

Через год в большой галерее состоялся знаменитый прием послов из Сиама, в 1699 году – послов Марокко; позже аудиенции удостоился посол Персии.

Гость из Персии был принят 19 февраля 1715 года. Ради него престарелый король облекся в одежды золотисто-черного цвета, расшитые бриллиантами. Стоимость драгоценного декора равнялась 12,5 млн ливров. Вес одеяния был необычайно велик, и королю пришлось сменить его до обеда.

По торжественному случаю приема посла Зеркальная галерея была украшена скамьями в четыре ряда, наподобие амфитеатра. Их расставили по всей длине галереи. На скамьях расположились дамы, всего более четырехсот, ослепительные, прекрасные, поражающие воображение изысканными туалетами.

Король взошел на трон. Справа от него расположился наследник, за которым присматривала герцогиня де Вентадур[89]89
  Шарлота-Элеонора Магдалена де Мотт-Гонкур, герцогиня де Вентадур (1654–1744) – крестная мать и воспитательница королевских детей с 1704 года.


[Закрыть], слева – герцог Орлеанский. По обеим сторонам находились принцы крови согласно их рангу. Вся галерея была заполнена богато одетыми придворными и бесчисленным числом иностранных гостей. Их пригласили войти в зал незадолго до начала аудиенции.

У подножия королевского трона расположился Антуан Куапель[90]90
  Антуан Куапель (1690–1734) – французский исторический живописец и гравер, первый королевский живописец, автор росписи потолка часовни в Версале.


[Закрыть]. С карандашом в руке он приготовился запечатлеть в рисунках этот исторический момент.

Благодаря дожу, послам из России и многих отдаленных стран подобные придворные, королевские и политические торжества сохранились в истории на века.

Но эти демонстрации проводились не только для двора; они устраивались самим двором. Каждый играл свою, четко определенную церемониалом роль: дофин, принцы крови, офицеры, наиболее высокопоставленные сановники королевского двора. Комнатный дворянин и капитан личной охраны монарха также имели свои обязанности. Ведущие партии принадлежали церемониймейстеру Франции, главному прево королевской резиденции и лицам, представляющим послов.

Места каждого из участников церемонии определялись придворным этикетом. В свою очередь этикет в течение времени претерпел определенные изменения. В результате более чем столетних перемен он оттачивался и мог изменяться лишь по велению короля.

Можно, без сомнения, утверждать, что традиции оказывались сильнее перемен. Неукоснительное соблюдение этикета вовсе не случайно. Он вырабатывался исключительно для того, чтобы представлять события в наилучшем виде, сделать двор упорядоченным, поистине классическим и совершенным, подчиняющимся определенной логике.

Когда современники описывают торжества в Версале, то чаще всего определяют их как «балет». Можно сказать, что понятия «двор» и «придворный балет» стали синонимами. Однако всем известно, что классически поставленный балет сам по себе уже предполагает определенную иерархию и жесткую дисциплину. Если принять это положение, то не имеет смысла и утверждение, будто двор Людовика XIV был чрезмерно иерархизирован, а дворянство превратилось в почти «одомашненный» институт и стало послушным инструментом Короля-Солнца.

Хотя видимость была именно такова. Если обратиться к своду правил, определявших церемониал этикета 1682 года, то он представляет собой солидный и обширный труд. Изучение этикета увлекало самым серьезным образом брата короля и герцога Сен-Симона. Церемониал определялся рангом и способствовал различению по рангам. Первым в придворной иерархии находился, разумеется, сам монарх. За ним следовал наследник, после – брат короля, затем – законные внуки, а за ними – принцы крови.

Во всех категориях можно было бы достаточно просто разобраться, если бы в каждой из них предусматривался только один ранг, однако и положение внутри отдельной группы регулировалось особым протоколом. Людовику XIV часто приходилось выступать в роли арбитра и выносить распоряжения, не терпящие возражений, каждый раз, когда этого требовала политическая необходимость или же когда он уставал от бесконечных диспутов заинтересованных сторон.

Как раз именно таким образом король поступил 4 марта 1710 года, когда установил ранговые различия для принцесс. Он считал этот вопрос настолько важным, что на следующий день собрал совет министров, чтобы принять соответствующее постановление. Собрание вынесло решение, что с этого дня ко всем дочерям королевского дома по прямой линии будет употребляться обращение «Мадам». Что же касается ранга, то они будут выше всех других принцесс королевской крови, даже не будучи замужем. За ними следовали дочери герцогини Бургундской. То же самое касалось вдовствующей Мадам, принцессы Пфальцской. По побочной линии королевской семьи замужние принцессы были рангом выше, чем незамужние.

Такая система наблюдалась и в отношении других принцесс крови: Мадам герцогиня и незамужние принцессы крови были рангом выше Мадемуазель, племянницы Людовика XIV, поскольку она – незамужняя принцесса крови.

Автором подобных аналитических выкладок являлся маркиз де Торси[91]91
  Жан-Батист Кольбер-третий, маркиз де Торси (1665–1746) – племянник сюринтенданта Кольбера, министр иностранных дел Людовика XIV; любители театра должны помнить, что именно вокруг приезда де Торси в Англию для встречи с королевой Анной разворачивается действие пьесы французского драматурга О.-Э. Скриба «Стакан воды».


[Закрыть]. Он делает такое заключение: «В намерение короля входило установить мир в королевском доме путем такого регламентирования».

Разумеется, немного людей найдется в наше время, чтобы в полной мере понять подобный текст после первого же прочтения. Даже историки и специалисты, всю жизнь посвятившие изучению великого века, вынуждены обращаться к генеалогическим схемам, буквально ломать голову и выписывать все, что там находят, до мельчайших подробностей.

4 марта 1710 года монарх определил титулы многих принцев. Луи Франсуа дю Буше отмечал: «Было предложено, чтобы герцог Шартрский назывался Месье Принц (как некогда глава дома Конде), но это оказалось неверным; тогда доведено до сведения всех, что он сохранит свое имя, то есть герцог Шартрский, но будет пользоваться привилегиями первого принца крови. В отношении герцога Энгиенского[92]92
  Людовик-Генрих, герцог Бурбон-Конде и герцог Энгиенский (1692–1740) – первый министр Франции при Людовике XV; был удален от двора за бездарное правление.


[Закрыть] было сообщено, что «из уважения к памяти его отца, принца, он примет титул (Месье Герцог) лишь после похорон своего отца».

Принцы крови стояли ступенькой выше внебрачно рожденных узаконенных детей. Ранговое положение бастардов являлось постоянной головной болью их отца, особенно с 1694 по 1715 год, что вызывало пересуды и домыслы.

После принцев следовали герцоги. Среди них первыми по рангу являлись пэры, причем некоторые из них были иностранными принцами. Последние особо гордились тем, что в их роду когда-то были правители, обладавшие верховной властью. Такие пэры считали себя рангом выше, чем пэры обыкновенные. Далее следовали наследственные герцоги, не являвшиеся пэрами. Эти герцоги находились ступенью выше герцогов «по королевской грамоте» (это пожалованная грамота, которую не зарегистрировал парламент).

Король позаботился о том, чтобы поставить в особое положение рыцарей Святого Духа (таковых в стране было около 140). По рангу они шли после герцогов, но перед обычными дворянами. Существовала и своеобразная прослойка, особый социальный ранг. Обычные придворные логично считали, что дворяне, жившие во дворце и в прилегающих к нему зданиях (а имели они эту привилегию, потому что делили трапезу с королем за одним столом и, наконец, просто потому, что король сам их выбрал), представляли собой избранное светское общество.