Текст книги "Змеесос"

Автор книги: Егор Радов

 
Нет, граждане, именно в самоценности смысл веры; «верю, потому что абсурдно», царствие божие уже наступило; нет "нужды искать чего-то еще! Именно высшая вера и заключается в том, что мы верим в невозможное, "в то, чего ни в коем случае не будет; в то, что нам не суждено: мы, муддисты, верим в Истинную Смерть!
Семен Верия перевел дух и продолжил:
 

– Мы верим в то, что мы не возродимся. В единственность нашего существования сейчас. И больше того: мы верим в отсутствие Бога и вообще, если хотите, в Ничто! И даже не в Ничто (я раскрою вам последнюю тайну), ибо Ничто уже есть нечто божественное; оно пишется с большой буквы, и по некоторым теориям состояние «Высшего» Просветления как раз и есть Ничто. Мы" Же верим в нечто Абсолютно Маразматическое; в то, чего точно нет, не существует и никогда не могло существовать. Вы угадали – это Великая Мудда! Посмотрите – она изображена здесь в двух видах. Вот этот черный круг, символизирующий ее действительную не-бытийственность, и этот портрет, который нарисовал какой-то пьяный идиот. Видите, насколько это не сочетается с представлением о Боге? Правильно – только такая религия возможна сейчас, только это может быть истинным спасением, только одно это и остается нам! Истинный муддист, поверивший в реальность Смерти, погружается в бездны натурального отчаяния, подлинной трагичности Всего; и только тогда перед ним раскрывается истинное лицо мира. Мы все радуемся бытию, все кайфуем от реальности; но, поверьте, ваши удовольствия – ничто перед удовольствиями уверовавшего муддиста, который переживает смерть каждой секунды, как смерть всего мироздания, для которого Мгновение на самом деле Прекрасно! Муддизм – это только на первый взгляд печаль и ужас; муддизм на самом деле – это счастье! В конечном счете, даже если и не воплотится величавая, полная истинного смирения, молитва муддиста об истинном личном умирании, все равно его эта жизнь намного счастливее жизни простого участника реальности. По этому всему видно, чго длн муддиста нет каких бы то ни было святых символов, или обрядов; с другой стороны – любые символы и, обряды могут быть для него святы. Поэтому мы так прекрасно одеты: нам нравится дурачиться и играть в религию, ведь муддизм – это еще и игра; его главная задача – продемонстрировать, что вера в бессмертие и Высшее – это бред, а все остальное – занятная игра в обряды, поэтому муддизм может использовать абсолютно какие угодно обряды и одежды, и они выбираются в зависимости от времени года, погоды и настроения муддистов.

—Семен Берия опять замолчал на какую-то секунду, удовлетворенно отметив внимательную тишину, наполняющую комнату.

 
Потом сказал:
 

– Итак, цель муддизма – спасти и сохранить религию как таковую. Ибо только религия как вера во что-то невозможное, имеет право на жизнь. Будь то бессмертие, будь то все, будь то смерть. Посмотрите, как легко употребляем мы эти высокие слова! Поэтому то, что осталось нам сейчас – с нами, это есть великая Мудда! Да здравствует великая Мудда!!!

– Да здравствует великая Мудда!!! – отозвались остальные муддисты и стали бить себе щелбаны по правой щеке, одновременно открыв рты, так что получался какой-то дебильный неприятный звук, похожий на выливание бутылки вина из горлышка.

– Мудда… – смущенно сказал Иван Петрович Лебедев и отбил себе такой же щелбан.

– Молодец, Петрович, – сказал ему Верия, благодарно посмотрев в его глаза. – Ты уже ступил на путь истинной смерти!

 
Полулысая женщина, голая до пояса, встала с кресла, начала прыгать и кричать:
 

– Пу-пу, пу-пу, пу-пу!!! Моя любовь к Мудде безгранична, и я умру!

 
Голый мужчина неожиданно встал, изобразив подлинный экстаз, бросился к черному кругу и завопил:
 

– Убей меня, распни меня, не возрождай меня, Мудда!!! Только ты есть истина, только ты убиваешь навсегда!

 
Мужчина в шубе, называемый Афанасием Чаем, тоже встал и хрипло сказал:
 

– Кукирочки, кукирочки, кукирочки – буздик! Кукирочки, кукирочки, кукирочки – буздик! А-а-а-а-а!!! Мудда!!!

 
Семен Верия встал в круг, засунул свою руку прямо в трусы, видимо положив ее на член, потом сказал:
 
 
 
 
Аздрюнь, гардец, люлюшка!
Пиранца-пупиранца!
Жэ-э-э-сса лиловая!
Мудда
Корабала
Пюк.
 
 
Это есть главная молитва муддизма, я ее только что придумал. Здесь соблюдены все условия нашей религии: непонятность (подлинная таинственность), узнавание (какие-то слова понятны), окказиональность появления (только что придумал), мара-зматичность (бред сивой кобылы), несамостоятельность (похоже на заумные стихи), гениальность (гениально!). Конечно, тебе кажется, Миша, что и ты так можешь. Что ж, дерзай, моя пташка, скоро мы тебя примем в наше лоно, и ты скажешь свою первую предсмертную речь. Ведь для муддиста предсмертно, марикон ты мой семейный!
Рыжая Антонина встала на колени и тихо сказала:
 
 
 
 
Я здесь стою, как изваянье,
Вымаливая смерть себе;
Свеча горит моим страданьем
И плачет о моей судьбе;
Мое прибежище есть Мудда.
Она живет во мне всегда;
Я верю в истинное чудо:
Не возрождаться никогда!
Ура! Ура! Ура! Ути-пути, лапочки мои!..
 
 
 

– Подождите! – сказал Миша Оно. – Я, конечно, понимаю ваши восторги и вопли, но я с вами совершенно не согласен, и, если хотите, выскажу свои замечания.

 
Муддисты немедленно прекратили самозабвенные камлания и недоуменно посмотрели в сторону Миши.
 

– Мне странны твои слова, о мой брат в Мудде, – сказала Ольга Викторовна, почесывая себя между ног. – Однако говори, мы выслушаем тебя!

– Говори, Миша, мы тебе разрешаем, – гордо произнес Семен.

– Хорошо, – сказал Миша и начал свою речь: – Итак, товарищи, мне, во-первых, было очень интересно послушать ваши рассуждения о религии вообще и о муддизме в частности. Признаюсь, эти секунды моего бытия были далеко не самыми неприятными, а вообще – даже было все достаточно кайфово. Но я не согласен с вами в принципе. Вы утверждаете, что только жизнь уверовавшего в подлинную смерть муддиста по-настоящему приятна, ибо все мы знаем о нашем будущем перерождении, и нам все до фени. Это не совсем так. Почему вы думаете, что мы воскреснем? Конечно, думать иначе – государственное преступление, но однако же, вся ваша религия вырастает из конъюнктурной убежденности и боязни высказать некие сомнение… Тише, тише, сейчас я исправлюсь. Конечно, я не сомневаюсь в нашем возрождении, но – вот тут-то и надо создавать религию; религию в помощь государству, так сказать, поддержку общественной установке на бессмертие религиозными постулатами, поскольку – чего там греха таить – не все так умопомрачительно лояльны, как вы. Я понимаю, вы скажете, что глупо сейчас создавать государственную религию, но, во-первых, вы будете согласовываться с Истиной, а для всех религий это было всегда главным, и, во-вторых, вы будете оригинальны в том, что пошли проторенной дорогой и не стали оригинальничать, а это уже Достаточно приятно. С другой стороны, если оставить вашу религию именно в этом виде, я не согласен с тем, что муддическая жизнь приятнее жизни рядового участника реальности. Это неправда! Свою прелесть от каждой секунды бытия и осознание гого, что так будет вечно в любых вариантах тел и душ, я не променяю ни на какие предсмертные ощущения запутавшихся сектантов!

 
Миша ударно закончил и даже стукнул кулаком по подлокотнику своего кресла в такт речи. Все молчали, не зная, что ответить на это. Наконец Семен Верия, запинаясь от прилива чувств, сказал:
 

– А как же твоя задача, твоя цель? Ведь ты…

– Какая цель? – сказал Оно. – Я есть я.

– А кто ты? – подозрительно спроси Верия.

– Я – никто.

– Это запрещено! Будь муддистом, и ты станешь им. Будь с нами, мы можем все. Нам все разрешено, и мы любим всех.

– Мне всегда все разрешено, – сказал Миша гордо. – Я пока не буду вступать в ваше лоно, но с удовольствием посмотрю вашу службу.

– Хорошо, – мрачно ответил Верия и подошел к черному кругу.

 
После того как он с подобострастием посмотрел в центр круга в течение примерно пяти минут, он задумчиво сказал:
 

– Мы сегодня не будем заниматься официальной частью службы. Вы уже примерно представляете… Перейдем к таинствам. Таинство первое: съедание свеклы.

– Ну и что? – спросил Миша Оно.

– Что? – сказал Семен.

– Какова тайна свеклы? Что в ней таинственного?

– О, это великая тайна… – одобрительно улыбаясь, проговорил Семен, – Но нас свекла волнует лишь потому, что она тайной не становится – она ни во что не превращается. Попрошу свеклу!

 
Немедленно мужчина в шубе, словно покорная медсестра на операции сердца, достал из кармана свеклу и протянул Верия. Тот очистил кусочек, отрезал его и немедленно съел, слегка поморщившись.
 

– Абу! – сказал он, – Абу! Видите, я говорю некое заклинательное, мистическое слово «абу», а свекла остается свеклой!

– А чем же она должна быть? – спросил вдруг Иван Петрович.

– Да чем угодно! – воскликнул Верия, съедая еще один кусочек. – Такое же таинство нас ожидает с алкоголем. Он не превращается ни в кровь, ни в хлеб, что доказывает бредовость различных религиозно-государственных идей. Сейчас вы сами все увидите. Давайте выпьем!

 
Все муддисты немедленно подняли наполненные бокалы. Миша и Иван Петрович тоже встали, выжидая дальнейшее.
 

– Чин-чин! – сказала полулысая женщина. – За великую Мудду!

 
Все чокнулись и выпили залпом
 

– Вы поняли? Вы ощутили? – вытирая рот носовым платком, спросил Верия. – Это – алкоголь?

– Я не знаю, как у вас, а в моем стакане была вода, – ответил Миша.

– Это несущественно, значит, перепутали кувшины. Ничего. В следующий раз обязательно будет алкоголь.

– Не сомневаюсь. – сказал Миша. – А каково третье таинство?

– Третье таинство я забыл… – пробормотал Семен, падая в кресло, закуривая трубку и настраиваясь на элегическое настроение. – Впрочем, это не суть важно. Я не помню… Какая-то долбаная чепуха… Извините…

 
Он громко зевнул и продолжил:
 

– А четвертое таинство тоже весьма обычно… Выпили, закусили, покурили… И… Теперь и до любви дело дошло… Ну, вы занимайтесь, а я посплю…

 
Он махнул рукой и закрыл глаза.
 

– Подождите! Постойте! – нетерпеливо крикнул Миша Оно. – Да при чем же здесь-любовь?!

– F что она очень обычна… – сквозь сон проговорил Верия. – Что это просто… Это очень просто… Очень просто… Никакой тайны…

– Скучно так, – задумчиво проговорил Миша, наблюдая за голым мужчиной и полулысой женщиной, которые сейчас стояли друг напротив друга, рассматривая свою наготу. Они молчали и не двигались. Наконец полулысая сказала:

– Ну, давай, что ли…

– Подожди, – вяло ответил мужчина. – Я так не возбуждаюсь. Сними верх…

– Лень, – ответила женщина, садясь обратно в кресло. Мужчина стоял, теребя свой маленький членик. Верия громко храпел, Антонина во фраке еле слышно читала какие-то возвышенные стихи. Тут осторожный просительный голосок раздался откуда-то справа – это был Иван Петрович Лебедев. Подобострастно блестя глазами, он выговорил:

– А… Можно… Мне…

– Валяйте, – сказала Ольга Викторовна Шульман. И тут, словно выстреливающая пуля, Иван Петрович выскочил из своих штанов и прочей одежды, громко взвизгнул, словно лишающийся невинности молодой хряк, и бросился на полулысую Ольгу Викторовну наперевес, будто желая проткнуть ее и кончить прямо тут. «Ух!» – выдохнула она, принимая такое в саму себя. Тут же они замелькали, как персонажи порнофильмов на видеомагнитофоне, включенном на убыстренную перемотку, и невозможно было уследить, что случается и происходит, лишь слышались ритмические женские вопли и трудолюбивое пыхтенье Ивана Петровича. Глядя сверху, можно было подумать, что к его тазовой части приделали отбойный молоток, настолько по-ударному, с дробью совершался любовный процесс. Потом все заволокло огромным общим криком, и, наконец, завершилось. Иван Петрович страстно, взасос, поцеловал свою даму и оторвался от нее в восторге. Она лежала, все еще дрожа и издавая стоны, а потом медленно прошептала:

– Любимый мой…

 
Разбуженный Верия открыл глаза и спросил:
 

– Что, уже все?

– Аа-х!.. – ответила ему Ольга Викторовна, потом выгнулась какой-то дугой, снова вздрогнула, и тут же одним решительным движением порвала свою золотую блузку, из которой немедленно вывалилась прекрасная грудь. Иван Петрович встал на ноги, откланялся и сел на свое место.

– Чудесно! – вскричал Семен Верия совершенно бодрым голосом, неожиданно для всех. – Ну, а теперь, товарищи, близится завершение нашего вечера, нашей службы… наших актов… Самое главное!

– Что это? – спросил Миша Оно, с завистью поглядывая на умиротворенно курившего Ивана Петровича.

– Это – смысл, товарищи! А смысл – это смерть. Сейчас мы совершим жертвоприношение.

 
Все молчали, только Афанасий Чай в своей шубе дико засмеялся.
 

– Одного из нас сейчас нужно убить, товарищи, и вы наглядно увидите, как он полностью, до конца сдохнет и никуда не переродится. А убьем мы сегодня… – тут Верия задумчиво осмотрел все общество, задержав взгляд на Мишином лице, – пожалуй, вас, Иван Петрович.

– Что? – спросил тот. – Нет, я не могу… Мне сегодня нельзя.

– Тем лучше! – крикнул Верия. – Вы – человек пожилой, но еще не старый, не младенец, поэтому приносить вас в жертву нелогично. Кроме того, вы – не муддист. Значит, именно вы – лучшая кандидатура.

– Не надо, стойте… – пробормотал Лебедев, пятясь к двери.

– Держать его!

 
Тут же двое мужчин, проявив неожиданную быстроту и смекалку, схватили Ивана Петровича под мышки, ударили его несколько раз по морде, удовлетворенно отметив выступившую из губы кровь, и прислонили к стенке с черным кругом, не отпуская мм на миг.
 

– Не стоит! – жалобно проговорил Иван Петрович, слегка шепелявя из-за крови внутри рта.

– Необходимо. – заботливо сказал Семей Верни, доставая

 
длинный тонкий нож, похожий на спицу. – Сейчас мы все, товарищи, будем наблюдать сцену умирания. Вообще чрезвычайно любопытная сцена, надо вам сказать! Я где-то читал, что главный смысл состоит именно в моменте умирания, а особенно хорошо это видно при публичной казни. Тогда кто-то может успеть «схватить», «поймать» переход, эту грань; для этого и существуют казни, чтобы «протащить» момент смерти в реальную для нас действительность. Но он ускользает от нас, уходит, как рыба из протянутой к ней в воде ладони, как нечто не существующее и никогда не бывшее, как воспоминание о разгаданной тайне. А?
 

– Ну конечно, – сказал Миша Оно.

 
Во время этих рассуждений Верия твердо сжимал свой нож, постоянно готовый осуществить данную ножу миссию в этом мире. Иван Петрович плакал и шептал:
 

– Не надо убивать меня, я создан только что, я люблю свою жизнь!

– Верь в то, что не воскреснешь! – торжественно сказал Верия.

– Верую!

 
И Семен Верия медленно-медленно вонзил свой нож в сердце Ивана Петровича. При этом он говорил:
 

– Вы видите его лицо, ему все хуже и хуже, кажется, что есть некий переход, боль, кошмар; он будто становится жидкостью, чтобы после газообразной стадии стать бесплотным эфиром; он словно видит все тайны, весь мир и истинных богов; видит картинки всей своей жизни, некий лиловый блеск где-то внизу; черную трубу, угасание, выход, и… Смерть! Все кончено, это был простой физиологический обман; его больше не существует. Слава Великой Мудде!

 
Верия гордо выдернул нож из мертвого тела. Он отступил, убитый упал лицом вперед, и на черном бумажном кругу остались пятна крови. Все остальные стояли молча, думая о тайнах и смыслах, и что-то высшее роилось в. их душах и сущностях, словно приобщая их к себе.
Миша Оно отвернулся и стал тихо плакать. Потом он сказал:
 

– Я не верю вам, он не исчез, он вернулся к себе!

– Посмотрите сюда! – жестко сказал Верня. – Его нет здесь. Это просто мертвое тело!

– Да. – ответил Миша. – Но я знаю, кто он теперь. Его зовут Леопольд Эльясовнч Узюк, и он не в вашей власти.

– Это чепуха! – насмешливо заявил Верня. – Иван Петрович Лебедев умер.

§

 
И так все происходило. Посреди размалеванной настоящими символами комнаты, наполненной сумасбродными набожными людьми, стоял Миша Оно и сладостно грустил, вспоминая свою предшествующую пустоту и настоящее непонимание серьезности всех вещей, что были вокруг него. Он, наверное, был абсолютно правоверен и предан обязательной для всех идее, поскольку не чувствовал ни страха, ни особенного интереса к своему наличному бытию; и лишь грусть сейчас охватывала его от только что совершенного умерщвления друга, который так недавно насладительно крутил руль в машине на длинной пустой дороге. Миша совершил вдруг совершенно четкий поворот «кругом» и медленно пошел в сторону коридора и двери, желая покинуть это время и место своей истории, чтобы нечто новое, приготовленное ему где-нибудь еще, поскорее приняло бы его в свои неизвестные объятия. У двери человеческие руки схватили его плечи, Миша повернулся и увидел Афанасия Чая в шубе, который проникновенно улыбался и, кажется, был так же грустен и элегичен.
 

– Пойдемте быстрее отсюда, мне это надоело, сейчас приедут органы охраны порядка, а мы не в том состоянии, чтобы завершить день в камере, пахнущей сыростью и несвободой. Я предлагаю вам вместо этого небольшое развлечение, пойдемте, пойдемте, пойдемте…

– Эй, вы! – раздался вдруг зычный голос Семена Верия. – Куда это вы собрались? Стойте, а не то…

– Побежали! – крикнул Афанасий, выталкивая Мишу из квартиры на лестничную площадку с силой злого хозяина, вышвыривающего гостя взашей после глупой ссоры. – Быстрее, иначе все!

 
Они засеменили вниз, слыша, как разъяренные муддисты бегут за ними, перемежая ругательства с собственными литургическими словами. Миша с Афанасием выскочили наружу, немедленно подбежали к лиловой машине, сели в нее и тронулись с места прямо перед носом у преследователей; и из-за рычания мотора они услышали только «касарюру!» из всех проклятий, которые посылал им Верия, а в стекло заднего вида можно было узреть печаль на лице голой Ольги Викторовны, но скоро все исчезло. За рулем сидел Миша, они ехали назад по тому же шоссе, и где-то вдали был Центр.
 

– Чудно! – воскликнул Чай. – Как мы их?

– Нормально, но я не понимаю вас. Вы ведь такой же?

– Разве у нас может быть что-нибудь такое же? Все есть только то, что есть, и, потом, мне стало скучно. Вообще, Для меня это несерьезно, я —другой.

– А кто вы? – спросил Миша.

– Я – наркоман, – гордо сказал Чай. – И не обычный «ширяльщик», а – Почетный Наркоман Отчизны, Кавалер Ордена Хрустального Шприца второй степени, неоднократный рекордсмен мира, как по самой большой дозе, так и по скорости попадания в вену; также мне принадлежат многие рецепты наркотиков, очень высоко оцененных на дегустациях и вошедших в рацион самых придирчивых гурманов в нашей области… В своем деле я – большой авторитет!

– Понятно, – сказал Миша.

– А вы пробовали когда-нибудь наркотики? – лукаво щурясь, спросил Афанасий Чай.

– Не помню… Может быть… Что-то курил… Пил… Ел…

– Это – чепуха! – засмеялся Чай. – Если у вас есть желание и вам позволяют ваши этические и эстетические установки, я могу угостить вас своим лучшим произведением. Последние лет восемь я немного отошел от общественной шумной жизни, от турниров, от исследовательской деятельности и, тихо живя в своей характерной квартирке, ежедневно употребляю то, что я вам собираюсь предложить… Это – чудесная штучка! Я думаю, вам должно понравиться. Вы согласны?

– А… это не вредно? – спросил Миша. – Привычки не вызывает?..

 
Чай откинул голову назад и заразительно засмеялся. Потом он добродушно сказал:
 

– Молодой человек!.. Ах, темнота, темнота… Какая привычка? С одного-то раза?!

– Да, но мне захочется еще, – сказал Миша.

– Так это же прекрасно! – самоупоенно проговорил Афанасий, вдруг обняв Мишу так, что руль повернулся влево, а вместе с ним и машина.

– Осторожно, – сказал Миша. – Так что же тут прекрасного? Это же вредно!

– Это – полезно, друг мой! – убежденно сказал Афанасий. – Вы только посмотрите на меня. Как я выгляжу?

 
Миша бегло осмотрел его коренастую, мускулистую фигуру, отметив про себя неподдельный здоровый румянец на щеках, а также живые, умные глаза, в которых словно таилась бездна интеллекта и мудрости.
 

– Вы выглядите отменно, – сказал он.

– Ну вот. Говорю вам: это лучшее мое произведение, и оно не вредно ничуть.

 
Миша задумался, сосредоточив свой взор на пустой дороге. Повсюду начинались сумерки, и машина затерянно и одиноко неслась посреди этой реальности. Миша еще больше нажал на газ и сказал:
 

– Ну что ж… Я согласен. Показывайте дорогу.

– Вот и отлично! – крикнул Чай и хлопнул в ладоши. – Пока – прямо.

 
Они ехали молча мимо Центра, и начинался вечер; улицы приняли их, а прохожие смотрели им вслед. Они доехали до какой-то башни с фонарем, и Афанасий тихо сказал:
 

– Остановите, дальше мы пойдем пешком.

 
Они вылезли из машины и пошли по мостовой вдоль какой-то стены. Где-то капали остатки бывшего дождя, или что-то еще, создавая характерный приятный звук; и лужи, встречающиеся на их пути, были желтыми, то ли от фонарей, то ли от луны, и дорога снова была пуста, как недавнее шоссе; и возвышенная грусть опять возникала в душах и умах.
Все было отлично. Миша посмотрел направо и сказал:
 

– О, как я люблю эту вечернюю прелесть сияющих минут под навесом умиротворительного блеска звездных путей и снов! Я ощущаю собственный предел, свое упоенное бессилие прорвать насквозь все это – то, что готово льнуть и трепетать, и обволакивать меня собой; я ощущаю низменный стыд. коварный восторг, пряный экстаз от прикосновения к этому камню, или к этой воде; или же эти деревья, их ветви, их ветки, их темные ветви – они знают подлинную тайну, они всегда были со мной, они всегда были во мне; я готов быть с ними, я хочу быть с ними!. Я смотрел в ночное окно, лежа в постели, я видел ветви, в них был весь мир, все возможности; но они были ими, они были конкретны, явленны, ощутимы; я видел их мудрость и абсолютную красоту, я вижу их сейчас над собой вместе с башней из камней и водой, и мне стоит только заплакать, только прекратить эти секунды, только обнять все это, и только быть здесь. Ибо одно воспоминание об этом сейчас заставит меня быть всем. Смерть станет лучшей матерью; убейте меня, Афанасий, я достиг того, что желал!

– Миша! – отвечал ему Чай. – Я един с вами в этом, я могу убить вас, я могу вознести вас. я хочу уколоть вас. Я хочу внести вас, как ребенка, в мою прекрасную комнату и уложить на ложе, уютное, как и здешний мир; я хочу приготовить вам лучшее, что я могу, я хочу увидеть ваш предсмертный восторг, и вы станете тем, кем должны стать, и ваша прапамять расцветет и заставит вас действовать и улыбаться. Идемте вперед! Пока что еще есть тайны, и мы можем быть.

– Но вы готовы делать все? – дрожа, спросил Миша Оно.

– Я готов ко всему, – – ответил Афанасий Чай и нежно сказал: – Мы пришли. Вот моя дверь. В этой башне. Вперед, в мое царство, вперед в мой дом!

 
Миша вошел в дверь.
Кто-то умер.
 

– Это здесь вы занимаетесь своими делами? – спросил Миша Оно, переступив порог.

 
Пред ним возникла большая комната с белыми обоями, пушистыми креслами и коврами; мягкой кушеткой, покрытой серой шкурой, и причудливыми свечами. Хозяин зажег свет, и лиловый светильник загорелся над всеми предметами. Какие-то изящные соломенные циновки висели на стенах, и в вазах стояли фиолетовые сухие цветы, а рядом были фигурки Будды и других богов; оранжевый шерстистый ковер на полу был готов принять отдыхающего и наслаждающегося человека, и некие колокольчики, подвешенные в темном углу, мягко звенели, заставляя забыть остальной мир. Пучки пахучих трав и загадочных злаков лежали по краям ковра, а на одной из стен висела картина, средних размеров, изображающая какое-то уродливое, почти морское, разноцветное существо в окружении других перемешанных и расплывчатых красок; и все было нарисовано в фиолетовых тонах, и лишь хвост этого существа был прямым, длинным и желтым. В центре комнаты был столик, на котором стояла маленькая серая ваза, и еще какой-то почти треугольный камень красного цвета. Комната имела пять углов, и как раз напротив входа была еще одна дверь с лилово-оранжевым витражом, и над этой дверью на обоях была нарисована ярко-зеленая змея.
 

– Там моя лаборатория и кухня, – сказал Афанасий Чай, показывая на дверь. – Пошли туда.

 
Он пошел первым, отворил дверь и вошел внутрь, зажигая яркий свет, похожий на свет больниц и школ, или на свет бюрократических учреждений, в которых сидят скучные люди. Миша следовал за ним и увидел ярко-белое кафельное пространство. наполненное пробирками, горелками и колбами, в которых заманчиво поблескивали разные жидкости любых цветов. Было очень чисто и пахло марганцовкой; в углу специальный стол был пуст и ждал своего применения, а над раковиной сушились ершики и другие непонятные предметы, блестящие, как пластина фото-глянцевателя. Миша достиг центра этой лаборатории и сел на табуретку. Афанасий, любовно погладив поверхность своего стола, присел на его краешек и восторженно сказал:
 

– Итак, Миша, сейчас мы с вами будем заниматься приготовлением вещества, которое я назвал «глюцилин». Это самое лучшее, что вообще возможно под небом. Химический процесс его приготовления – это чистое удовольствие для нас: это редкая прелесть: видеть, как из разноцветных веществ рождается единственное искомое, способное обратить наше самоощущение в стороку рая и красоты. Подайте мне вот эту баночку с коричневыми гранулами.

 
Миша с любопытством посмотрел по сторонам, увидев множество разных банок и склянок.
 

– Вот эта? – спросил он у Чая. Но Чай не ответил, он почему-то изобразил какое-то отрешенное выражение на лице и постучал по столу пальцами, напряженно уставившись в стену.

– Что с вами? – спросил Миша.

 
Афанасии помолчал, потом медленно произнес:
 

– Все чудно, я просто предвкушаю, а это очень нервно. Ничего, сейчас все будет сделано… Вы просто не знаете… Это всегда волнительно… Подайте, пожалуйста, банку с коричневыми гранулами!

– Вот эту? – сказал Миша.

– Вот ту!

 
Миша взял плотно закрытую банку с веществом, похожим на кофе, и подал Чаю. Тот уцепился за нее сразу, выхватив из рук Оно, мгновенно отвинтил и выбросил куда-то вдаль крышку, словно перчатку в лицо вызываемого на дуэль, затем поставил банку на стол, присел и прильнул к ней, чуть ли не целуя ее, как женщину или дар с небес; а потом сказал восхищенно:
 

– Посмотрите, как она красива, как она прекрасна, как она аппетитна! Лучший цвет, лучшая форма, лучший объем!.. Если б я был художник, я рисовал бы только ее во всех стилях и видах.

– Что это? – спросил Оно.

– Неважно, я не скажу; это – исходный продукт, материал для приготовления глюцилина; в этом была моя главная гениальность, когда я нашел это, достал, узнал, распознал… Само по себе это стоит Федоровской премии!

– Может быть, – сказал Миша.

– Конечно, конечно… Я люблю тебя, исходный материал!!! Сказав это, Чай в самом деле чмокнул банку и сразу же стал серьезным.

– Вот, приступим… Насыпем определенное количество в колбу… Мне можно не отмерять, я уже все делаю на глаз… Так… Теперь разбавляем эту прелесть неким веществом вот отсюда… Двумя кубами… Видите. Миша?

 
Чай быстро схватил шприц, набрал из пробирки розовую жидкость и распрыскал ее по поверхности коричневых гранул внутри колбы. Раздалось небольшое шипение; получилась в конце концов плотная жидкость зеленою цвета; Чай мгновенно зажег газовую горелку и засунул колбу в штатив над огнем. Резкий пряный запах стал проникать в Мишины ноздри: это было достаточно неприятно и напоминало школьные уроки по химии, когда фанатичная учительница демонстрирует какую-нибудь вонючую реакцию. Миша кашлянул и захотел свежести и морского воздуха.
Зеленая жидкость булькала; Афанасий Чай, как алхимик или факир, что-то шептал над ней, словно совершенно не замечая ядовитых испарений, и улыбался, как идиот, узревший чудесную смешную вещь прямо перед собой и желающий схватить ее и присвоить. Чаи любовно смотрел на горящую колбу и даже что-то пел в тон бульканью этого неизвестного Мише соединения; потом вдруг быстро схватил штатив и опустил его дно в ванночку с водой, видимо, желая остудить оставшийся там продукт.
 

– Все… – довольно сказал Чай.

– Это все? – облегченно спросил Миша, тоже начиная чувствовать какую-то нервность.

– Нет, что вы! – изумился Чай. – Это же начало процесса, это мы просто удалили первую ненужную примесь, выделив ее и выпарив; впереди еще так много интересного, мы долго еще будем получать ценный глюцилин из этой, так сказать, руды;

 
ведь чем дольше, тем лучше; а так ведь – что за удовольствие!.. Так лучше пойти по известному адресу, купить готовый продукт в ампуле, и все… Это – романтика шестнадцатилетних! Конечно, охрана порядка может захватить… Но если у вас – патент Наркомана, то вас и отпустят, конфисковав продукт. Но главное ведь не в нем! Не случайно сейчас проводятся конкурсы на самое длительное приготовление наркотика из самого редкого вещества с помощью самых труднодоступных ингредиентов. А простой наркотик каждый дурак достанет!
 

– А глюцилин тоже делается очень долго? – спросил Миша настороженно.

– Ну конечно! – гордо сказал Чай. – Глюцилин получил диплом второй степени на последнем конкурсе, уступив только бестину Иоганна Шульмана. Но мое мнение, что он искусственно растянул одну из операций… Ухищрений-то у нас много… Можно вообще произвести первую реакцию, потом поставить все это в холодильник на два года, а через два года продолжить… За этим следит специальная комиссия. Все реакции должны производиться своевременно; считается только «чистое время» приготовления наркотика. Но у Иоганна там двоюродный брат… В общем, проиграл я бестину. Но все-таки диплом второй степени – не так плохо, старина?

– И сколько же делается глюцилин? – спросил Миша.

– «Чистое» время изготовления глюцилина из исходного продукта – 43 дня 8 часов 14 минут, – расплываясь в хитрой улыбке, проговорил Афанасий Чай.

– Да что вы!

– Не бойтесь! – громогласно заявил Чай. – Вы не гурман. вы начинающий, вам главное просто попробовать, поэтому вам я буду делать по ускоренному методу – это где-то 1 час. Только никому не говорите. – зашептал Чай, – что глюцилин можно приготовить за час, ведь на конкурс мы обязаны представлять только кратчайший способ… Если вы расколетесь, тогда – прощай мой диплом…

– Клянусь вам. – патетично сказал Оно.

– Вот и чудненько! – рассмеялся Афанасий, хлопнув в ладоши. – Тогда мы еще понаслаждаемся действительностью! Сейчас нас ждет следующая ступень.

 
Чай взял колбу с успокоившейся холодной зеленой жидкостью, любовно погладил ее, как щенка, и установил с помощью каких-то приспособлений на стол. Потом из правого кармана штанов он достал маленькую бумажку, в которую было что-то завернуто.
 

– Вот, – трепетно сказал он. – Это – самый главный ингредиент… Его достать очень трудно… Это – помет окаменелой доисторической змеи, найденной в вечной мерзлоте… Без него у нас ничего не выйдет.