Текст книги "Русское психо"

Автор книги: Эдуард Лимонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Улыбка

16 мая 2002 года я получил в кормушку газеты. Пухлые такие. Внутри «Независимой газеты» обнаружил ещё и приложение к ней «Ex-Libris». Развернул и увидел СЕБЯ промеж ментов. Три четвёртых первой полосы Ex-Libris(а) занимал материал о моей книге «Моя политическая биография», а сопровождала материал длинная цветная фотография: бытовая сценка: менты ведут куда-то зэка. Бородка и очки изобличают в зэке преступника категории белых воротничков. На устах моих цвела улыбка. Спокойная и отстранённая. Словно это не меня ведут по коридору пять ментов, забубенных как стрельцы.

Так я выглядел ровно год назад, в мае 2001 года. В тот день меня привезли в суд слишком рано. Скорее всего это было ухищрение, позволяющее избежать встречи с журналистами и сторонниками. Меня приземлили из автозэка на зелёную траву-мураву и, прикрепив наручниками к старому опытному менту, быстро протащили под кронами деревьев в узкую боковую дверь суда. Всё это время рядом потело под мундирами милицейское мясо. Но они не могли заглушить запах природы, едкий и великолепный. Природа кисловато попахивала одновременно хвоёй и лимоном, ей-богу, как писька молоденькой девчонки. Они протащили меня в двери как в игольное ушко и спустили в подслеповатое помещение, где дрожала зарешёченная и упрятанная глубоко в стену лампа. Помещение только что отремонтировали или реконструировали, и оно жгло ноздри сырым бетоном. Узника спецслужб, меня поместили в камеру одного, а то ещё разглашу сокамерникам гостайну. В хате был жуткий срач: обрывки газет, скорлупа семечек, пустые пластмассовые бутылки, во множестве запятые-окурки, по-зэковски дотянутые до самого фильтра.

Меня доставили в Лефортовский межмуниципальный суд по поводу ходатайства моего адвоката сменить мне меру пресечения. Адвокат просил в своём ходатайстве заменить мне содержание под стражей подпиской о невыезде, либо залогом. Несколько депутатов Государственной Думы готовы были поручиться за меня. Я лично был стопроцентно, железобетонно уверен, что не для того они – ФСБ – меня так дорогостояще, так трудоёмко и с такой помпой, чуть ли не ротой своих гуннов брали на Алтае, чтобы так легко по первому требованию выпустить из своих рук. Адвокат в свою очередь твёрдо знал, что Лефортовский межмуниципальный суд за время своего существования ни разу никогда не сменил меру пресечения арестанту из Лефортовской тюрьмы, то есть находящемуся под арестом в следственном изоляторе ФСБ. «Лефортовский межмуниципальный – карманный суд ФСБ и, конечно, меру пресечения не снимет, – сообщил мне Сергей Беляк, – но придут СМИ, мы надеемся, что придут, возможно, будет телевидение, и пока ты идёшь по коридору, в зал их, конечно, не пустят, тебя увидит внешний мир в лице этих СМИ. Ты приготовь, Эдуард, какой-нибудь короткий лозунг, – посоветовал адвокат, – ты его выкрикни журналистам. На связные объяснения у тебя времени не будет. Рассчитывай на 15-20 секунд».

Он задал мне задачу этим лозунгом. Я вообще-то целых десять лет только и делал, что придумывал лозунги. Для демонстраций, для газеты. Некоторые получались очень удачными. Так, в 1996, когда на выборах победил Ельцин, мы дали в газету вертикальный лозунг «Россия опять дала Ельцину!» А на той же полосе, под небольшой фотографией Зюганова мы дали лаконичное пояснение: «А этому не дала!» Колонна НБП на демонстрациях оппозиции была и самая молодая, и самая остроумная. «Ешь богатых!» соседствовало с «Капитализм – дерьмо!» или «Хороший буржуй – мёртвый буржуй!» Даже вполне простой лозунг «Революция!» мы превращали в грозный рык под грохот ботинок нацболов: «Ре—во—люция! Ре-во-люция!»

И вот я приехал в Лефортовский суд, сидел в цементной вони и всё ещё тужился придумать. Дело в том, что я так и не придумал. У меня не было лозунга! У меня были варианты, но не один из них мне не подходил. «Я – (пауза) – политический заключённый!» Это звучало правильно, было чистейшей правдой, но лучше бы кто-то говорил это обо мне: Лимонов – политический заключённый. «Я в плену у обезьян», – звучало интеллектуально, книжно. Потребовать самому себе свободы? «Свободу Лимонову! Свободу мне!» – звучало неудачно, между тем на самом деле только этого я и хотел: Свободы! Далее, если следовать по пути развития каламбура меня ожидали стихотворное: «Лимонов жил, Лимонов жив, Лимонов будет жить» или цитатное: «Сбейте оковы, дайте мне волю, и я научу вас свободу любить!» Я безжалостно отбросил все варианты.

«Всех не пересажаете!» – годилось больше для группы заключённых…

Короче я сидел и паниковал. Скоро меня подымут в зал суда, а мне нечего сказать! Хорошо ещё, что поскольку меня привезли раньше срока, журналисты, которым и должен был предназначаться мой лозунг, не поджидали еще меня у здания суда. Привезли меня в 8.30, суд ещё даже был закрыт, заперт на ключ. Таким образом у меня оставалось время. Усевшись на клочок журнала, спина прямая, к бетонной сырой стене не прикасаюсь, я принялся выжимать из себя лозунг…

Когда меня подняли наверх заповедным, самым хитрым ментовским маршрутом, спрятав от журналистов, и наш кортеж наконец выскочил на журналистов (и стоящих в две шеренги национал-большевиков), я не выдавил из себя ни звука. По простейшей причине: я не нашёл искомую формулу, все варианты были мною отброшены как пошлые и неадекватные. Потому я прошествовал под вспышками камер и объективами, прикрытый лишь улыбкой. А за улыбкой у меня была Нирвана, Великая Иллюзия, Отчаянный Дух радикала. Улыбка и была моим лозунгом. Я прошёл, улыбаясь. Внутри зала, по-быстрому, судья, опросив присутствующих, начиная с меня и кончая прокурором, оставила ходатайство адвоката без удовлетворения. Мне надели наручники и повели обратно, в бетонный подвал. И я опять улыбался…

И вот, год спустя, 16 мая 2002 года, я вижу эту свою улыбку. И я стал размышлять над улыбкой. Прежде всего я подтвердил себе, что да, только эта улыбка была адекватным, единственным и полным выражением всей моей сути. Моим протестом и моим заявлением, моим кредо и моим способом борьбы. По самому низшему баллу это было «уместно и стильно», по высшему – «мудро». Жалко бы я выглядел, если бы крикнул: «Я – политический заключённый!» Ну разумеется, я политический заключённый. Режим «просвещённого абсолютизма», установленный в России бледным подполковником, не терпит конкурентов, никаких политических партий и лидеров их помимо отца граждан – подполковника и его окружающих офицеров. Лидеру политической партии – мне – место в тюрьме. Но это обстоятельство – только частность. Я – такой, как я есть, с моими книгами, с не по-русски подвижным бешеным талантом, с экстраординарным жизненным опытом гражданина мира, писателя, солдата и друга солдат, – весь от макушки до пяток я отвратителен персонажам «Ревизора» и «Мёртвых душ», населяющим российские кабинеты. Среди Чичиковых, Молчалиных, Скалозубов, Добчинских, Ноздрёвых, Коробочек и Маниловых я не должен бороздить улицы, но должен быть изъят из обращения. Пророк новой революции против цивилизации, я должен сидеть в тюрьме! Это все перечисленные мною частности. Я не мог их объяснить за те 15 или 10 секунд, которые шёл по коридору от двери в зал судебного заседания. Улыбка – это был общий суммарный ответ мой на их агрессию против меня. Вы хотели уничтожить меня – а я улыбаюсь. И смело! Вы желали, чтоб я пожаловался СМИ – а я улыбаюсь. Вы хотели, чтоб я скулил: «Попираются права человека!», чтоб верещал: «попираются…! права..! человека!», а я Вам эту улыбку.

Есть известная улыбка Будды. В ней – знание Нирваны. Великой Отрешённости от земного, Великого Покоя. Отринув страсти, но с Высшим Сладострастием, сложив губы сердечком Будда вкушает Вечное Великое отсутствие присутствия. Нет, моя улыбка была попроще. Я ещё не сравнялся с минералами в спокойствии. Хотя и моя была улыбкой Сверхчеловека. Это была Улыбка Превосходства. Над бледным подполковником, над его государством, над его генералами, над тюрьмой. Я расшифровал её сейчас интеллектуально, – мою улыбку. Но появилась она у меня на губах год назад – спонтанно, сама собой, как инстинктивное и единственное решение.

И я продолжаю расшифровывать мои улыбки. В тюрьме есть время наблюдать над самим собой. Я обнаружил, что я куда более высокоразвитое существо, чем я о себе думал, когда жил на свободе. Два месяца я сижу один в камере и не только не страдаю, но наслаждаюсь одиночеством. Попутно в тюрьме я открываю о себе всякие детали, недоступные мне доселе. Частично мне подсказывают извне, несколько душ, близких мне. Вадим Пшеничников – мой корреспондент из шахтёрского города Анжеро-Судженска в Кемеровской области, открыл мне загадку болезни, одолевавшей меня в 1988-1991 годах в Париже: странных болезненных жжений в груди, как раз в центре грудной клетки, там где солнечное сплетение. Я сквозь годы описал симптомы и течение этой болезни в нескольких книгах: в романе «Иностранец в смутное время» очень подробно, ею страдает мой альтер-эго Индиана, и частично в «Анатомии Героя», где высказываю предположение, что это жена Наталья Медведева довела меня до такой болезни. Кульминации болезнь достигла в 1990 году. В те годы я истратил массу денег на различные, самые современные обследования. У меня не нашли ни туберкулёза, ни рака, ни СПИДа никакие сверхсовременные приборы. В конце-концов французский врач из профсоюза печатников, куда я был приписан как литератор, успокоил меня, диагностировав мою болезнь как «юную астму». С тех пор я придерживаюсь сразу двух вариантов объяснения болезни, мучавшей меня довольно круто в 1988-1991 годах: «юная астма», «стерва-жена».

И вот в тюрьму я получаю письмо от Пшеничникова, где он мне сообщает вот что (цитирую выборочно): «у Вас не то, не астма, как Вы думаете/…/ Это называется раскручиванием центра. У человека семь энергетических центров, или по-индийски „чакр“, которые соответствуют важнейшим нервным узлам. Четвёртый, или АНАХАТА (инд.) или солнечное сплетение самый сильный. Он лучше всего реагирует на переживания человека. Йоги знают, что эмоциональная и мыслительная сфера человека тесно связана с его физиологией и прямо воздействует на неё, именно через чакры. Переволновался, много думаешь, устремлён к чему-то – обязательно скажется на нервной системе, если чувство сильное. А через нервы – на организме./…/ Интересно (это и описывается в источниках), что такие „священные боли“ (индусы так их называют), посещают только очень глубоко мыслящих и переживающих людей, простому истерику они не страшны. Ещё интересная деталь – одинаковую реакцию дают переживания как позитивные, так и негативные. Мечта о чём-то прекрасном, глубокое вдумывание, мысли о вечном так же раскручивают солнечное сплетение как и отвращение к людям, лицезрение негативного, сильная тоска. Болеешь не от того, что обращаешь внимание на высокое или низкое, а от того, что сопоставляешь их в своём сердце. Психика как бы не срабатывает от их столкновения…»

Докторское авторитетное объяснение Пшеничникова я безропотно принял. Дело в том, что после года переписки с этим, никогда не встреченным мною человеком, я убедился в его особости и считаю, что он мне послан для ориентации. Дело в том, что я мистик. Я верю, что существует параллельный нашему мир, и он говорит со мною на выразительном языке знаков, подаваемых мне. Я упомянул о некоторых из моих мистических опытов (experiences) в книге «Анатомия Героя». В моих лучших книгах действие разворачивается ещё и в пятом измерении – мистическом (если считать три пространственных и одно – четвёртое – временное). Конечно, тем, ну назовём их «профанами», тем, кто непричастен к параллельному миру, кто непроницаем как бетонный блок, тем не понять оттуда рвущийся яркий свет, не понять знаков оттуда. Критик А. Зайцев в «Интернете» в общем высоко оценивая мои книги пишет об «Анатомии Героя»: «крепкие главы просто завалены грудой горячечных историй».

После горячечных историй, частично воспроизведённых в «Анатомии…» случились и другие, «горячечные». Вот какая запись есть в моём дневнике за август 2000 года: «В ночь с 17 на 18 августа 2000 г. в избе Артура и Марины [Тахтоновых] алтайцев, в селе Боочи [Онгудайского р-на] я проснулся при полной луне от звуков гонга [и больших хриплых труб]. Рыжая Луна [полная] в окне над горами и долгие звуки гонга. Я вначале думал, что это алтайское религиозное празднество, и что ходят по дворам, и бьют в гонг. Но затем я подумал, что это религиозная музыка в кассете в автомобиле (накануне приехали гости). Гонг звучал долго, не давая мне спать. Утром я узнал, что никто кроме меня гонга не слышал. Однако на стоянке в горах, куда мы поехали утром [под мелким дождём], оказалось, был сам Далай-лама, и потом приезжали ламы и установили ступу (на месте, где сожгли останки одного из предков Артура, – девятого, если считать в прошлое, который был буддистом). Ступа установлена в месте, где центр Азии – равноудалённый от всех океанов. Ступа – это ступенчатый памятник, с металлическим шаром и полумесяцем под ним. И два шарфа повязаны – синий и белый. Центр Мира».

Тогда мною не было записано, но Айдын – дочь хозяев, – девочка-подросток рассказала мне утром, что подобные звуки гонга слышала на стоянке в горах, где Центр Мира. А Центр Мира и ступа находятся на земле принадлежащей Артуру, это родовые земли Тахтоновых. В той небольшой высокогорной долине, где Центр Мира, – стояла чудесная тишина. Я и Виктор Золотарёв вместе с Артуром поднялись к ступе. Музыка гонга и труб, услышанная мною ночью была очень мощной, поразительной и не вызывала никаких сомнений в своём происхождении. Когда я её слышал ночью, то как это свойственно человеку, стал вначале искать ей рациональное объяснение. Не найдя (и подкрепив себя тем, что расспросив своих спутников – убедился, никто из них ничего не слышал) и получив от Айдын свидетельство, что музыку гонга в этих местах слышали, я истолковал музыку как символическую, – мы только что вступили в Алтай, он принял нас и нас ожидает могущество. Ибо музыка была могучая.

Но я неверно истолковал знамение. Я недооценил медную полную луну и недослышал скорбных звуков труб. А они были. Я недаром сейчас вставил в квадратных скобках те элементы, которые не упомянул первично. Трубы были. И мрачная кровавая ржавая луна. Алтай отталкивал нас тогда. Нас предупредили оттуда. Нужно было повернуть! Экспедиция оказалась несчастливой. Уже ровно через три месяца в ночь с 17 на 18 ноября 2000 года Виктор Золотарёв, это он привёз нас в Боочи, – погиб, был выброшен из окна в городе Барнаул, а 7 апреля 2001 года я и Сергей Аксёнов были арестованы и второй год сидим в тюрьме. 4-й пассажир – Артём Акопян продал нас (таким образом с ним тоже случилось несчастье), таким образом избегли мрачного предсказания гонга только двое Шаргунов – водитель УАЗа и Шилин – мой охранник. 31 марта 2001 года, ещё до моего ареста, при невыясненных обстоятельствах погиб ещё один человек, побывавший со мной на Алтае – майор Саша Бурыгин.

Таково моё «горячечное» видение и его ужасные последствия.

Пшеничников никогда не назовёт знаки из параллельного мира «горячечными». Вот что он мне написал 26 марта, перед тем как уехать на север в страну хантов, на заработки: «Поэтому быть философом в 20 веке – атавизм, как и быть религиозным догматиком. Герой нашего времени – писатель, он возьмёт должное и из философии и из религии. Учиться нужно по хорошей литературе.

Вообще великие аутсайдеры были всегда в любую эпоху. /…/ Они были первые, они создавали моду. /…/ Но важно то, что они были первопроходцами, дизайнерами идей, а не рядились в ширпотреб («негритянскую бедность» – из «Иностранца в смутное время»). Все великие книги 20-го века – про ежедневные несложные приключения писателя, и главное – про его отношение к деталям жизни. Когда читаешь Эдуарда Лимонова, всегда неважно, что с ним происходит, сидит ли он в «МакДоналдсе» в образе своего героя-поляка из «Палача» или разговаривает с Дали, Шемякиным-Алексом или Грегори Корсо. Больше всего ждёшь, что он скажет по поводу того или иного явления или человека, заранее предвкушаешь. Благодаря его рентгеновской честности глазами Лимонова ты видишь мир в чистом виде, сухой остаток. Вы, Эдуард Вениаминович, могли бы описывать одно и то же явление по нескольку раз, и каждый раз было бы интересно. В этом секрет каждого таланта большого, – и вашего – когда человеку, есть что сказать, он честный, прямой, отдельный, непродавшийся, сильный, тогда ты способен увидеть его глазами мир как соединение силовых линий, энергий, законов, страстей. Что там какой-нибудь мямля-философ, который говорит про падение нравственности и прочее. Лимонов же говорит: А. – художник-абстракционист, но у него геморрой и он боится, что у него будут есть на халяву. В. – все рассуждал о геополитике, а сам занимается подковёрными интригами, Шемякин – рубака в кавалерийских сапогах, а мескалин попробовать струхнул, и вообще в душе – правая личность и ретроград, ему бы семейные трусы и пивко, а не кисть и эстетскую курительную трубку. У Баркашова ковры на стене и молчаливая жена. Это и есть Лимонов, великий русский рентген. Миром правят строго определённые грубые интересы для брюха, для чувств, для эго, семейные, правые, животные: если сдёрнуть с них весь этот пустой базар, демократия, права человека, культура, искусство, то останутся спаривающиеся пауки в банке. И ты имеешь силу сказать, вслед за Лимоновым: да нет ничего в этом мире, кроме пустого базара и отдельных честных гениев, учителей, на которых можно равняться. Можно не иметь работы, квартиры, машины, а иметь зачитанные томики Лимонова, Миллера, Буковски, Керуака, – и так будет честнее. /…/ «Собирайте сокровища на небесах», – как говорил Иисус, тоже врубался мужик во многое, жалко, что попал в дурную компанию. Ну, в общем вы извините за такую грубую лесть, я действительно так считаю. Самое главное – быть объективным, живым, говорить обо всём, как оно есть. Старые формулировки нам не нужны. Мораль нам не нужна, она нужна толстым и благоустроенным. Нам же нужно побольше великих нестандартных святых имморалистов 20-го века – поэтов, которые запиваются и начинают писать прозу.

Вот как интересно, Эдуард Вениаминович, всегда самое главное – это продажный человек или нет в широком смысле. Можно грузить мешки и читать Ницше, можно рассуждать о Ницше и постоянно интриговать, чтобы тебе повысили ставку в университете. Казалось бы, какая мелочь! Обыватель постоянно ждёт, какие будут новые критерии аутсайдерства. Скажи ему, что самые крутые подвижники носят теперь кольцо в носу, и он кольцо нацепит. Все они думают, что можно оставить свою душу и сердце в покое, с Санта-Барабарой, а внешне носить кольцо в носу, и будешь Лимоновым. Некоторые даже не представляют, бараны, что можно и на своё «эго» наплевать /…/ Ницше Ницшем, а Манька и детки врозь /…/

Потому, что ни говори, а Вселенная ласкова к философам – писателям – аутсайдерам, и втайне куда больше их любит, чем весь остальной сброд, хотя и не показывает этого явно, и лучшие люди вот в тюрьме сидят. Она не говорит им «да», чтобы никто не услышал, но улыбается и кивает головой тихонько эдак. Честный мыслитель имеет точку опоры, космическую истину – свою честность, самоотверженность, готовность излить себя без остатка и взрезать то, что обыватель ни за какие коврижки не отдаст – своё «эго». И это его счастливая судьба: хотя и поплакать придётся вначале, но он поступил правильно, счастливо поставил на честность, на бескорыстие.

Хитрый и подлый мир говорит – мыслитель думает о высоком, о психологии бессознательного, о высоконравственности, а великие святые 20-го века говорят – мыслитель говорит обо всём, он рассматривает примитивные стороны жизни даже более пристально, чем бессознательное. Потому что быт и привычки, и деньги, и секс – это и есть космос, в чистом виде, без обиняков, а философия – это ни про что: так, для диссертации. В религии, кстати, то же самое – самые самые серые болтают о грехе и посте и пресвятой Троице, а самые умные никого не обвиняют и никого не грузят, а только постоянно купаются в благодати божьей и привечают Марий Магдалин и берут на небо безымянных разбойников с креста.

Поэтому во все времена были только подвижники и серое стадо. Когда-то они ходили в рясах, потом в костюмах; наверное и в набедренных повязках им ходить приходилось, и в шубах. Соль земли – подвижник, йог, мыслитель, а не формальный философ, преподающий россиянам в университете бессознательное. Между этими ребятами, в равной пропорции разбросанными по эпохам, странам и континентам существует незримая космическая связь. Все они – единое братство мыслителей. Они не авангард человечества, они к человечеству не имеют никакого отношения, они идут против потока человечества…

/…/Не правда ли, непростительная в мире людей роскошь – быть не как все и быть самим собой? Почему я Вас называю мыслителем, а не писателем, что казалось бы более логично? В современном мире утеряно представление о знании как о чём-то определённом. Остались точки зрения: во всём, даже в точных науках. Чем авторитетнее человек, тем более истинна его точка зрения…/…/

Держитесь, Эдуард Вениаминович, работайте, для очень многих людей – Вы главный советчик и учитель в жизни».

Это только часть его 14-страничного одного из писем. Пшеничников странным образом настроен на ту же волну, что и я. «Между этими ребятами, в равной пропорции раскиданными по эпохам, странам и континентам существует незримая космическая связь» – пишет он. А я и написал «Священных Монстров» об этих именно «ребятах», где в ночное кафе посадил и себя.

Пшеничников мудрый, каракулями так выводит себе: «Вселенная ласкова к философам – писателям – аутсайдерам и втайне куда больше их любит, чем весь остальной сброд. /…/ она не говорит им „да“, чтобы кто не услышал, но улыбается и кивает головой тихонько эдак…» Ну разве не здорово выводит каракулями, а? Потому и я хожу под конвоем и улыбаюсь Вселенной обратно и наклоняю голову «тихонько эдак»… А Пшеничников ходит в стране хантов где вечная мерзлота разворочена бурями и экскаваторами, в рукавицах. Я вижу старых хантов с курительными трубками, а у костра сидит с улыбкой Вадим Пшеничников и смотрит как ханты исполняют «танец росомахи». Ханты приехали на накрученных джипах, там северный Кувейт и Клондайк, в стране у них ведь.