Текст книги "Смрт (рассказы)"

Автор книги: Эдуард Лимонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Война в саду

Красивейшие земли виноградников и садов смотрятся еще великолепнее во времена войн на этих землях. Известная запущенность и нанесенные войной повреждения придают этим клочкам земного рая особое очарование. Я открывал для себя эту истину постепенно, вначале на Балканах во время трех сербских войн, позднее в Абхазии и Приднестровье. Фактически именно земли виноградников и садов, ветви которых ломятся от фруктов, а пастбища полны толпами овец, сами по себе эти земли и есть причина возникновения войн на этих землях. Потому что одни народы хотят отобрать их себе целиком, а другие, тоже живущие на этих землях, совсем не желают отдавать их. Богатые, картинные, хорошо выглядящие, плодородные и роскошные, горные либо расположенные возле могучих синих рек, они столь бесценны, что их невозможно оставить в руках врагов, потому народы воюют. Сербы, хорваты, мусульмане, молдаване, русские, украинцы. Я никогда не встретил ни одного добровольца, готового воевать за квартиру в морозных центральных регионах России.

Абрикосовые сады дремали под осенним солнцем по обеим сторонам дороги из Григориуполя. Дорога там идет параллельно синему Днестру в направлении Дубоссарской гидроэлектростанции. На десятки километров тянутся сады, можно ехать около часа вдоль одного такого. Урожай абрикосов висел и лежал в тот год в осенней траве, потому что по причине войны никто не собирал абрикосы. Окопы гвардейцев Приднестровской республики были на левой от нас стороне дороги, сразу в тени первых линий абрикосовых деревьев. А окопы «румынов», как называли приднестровцы армию Молдовы, невидимые, скрывались в абрикосовом массиве. Запах гниющих абрикосов, сладкий и горький, запах гниения тысяч тонн абрикосов создавал впечатление, что мы находимся в тропиках… (Господи, это ведь было так давно, так давно, в 1992 году, далеком, как библейские войны!)

Окопы были населены казаками-добровольцами. Они первые рванули на помощь красивым и благодатным землям Приднестровья. В тот день не было боевых действий на этом участке. Часть казаков спала на одеялах в тени абрикосовых деревьев. У спящих были у кого розовые, у кого темно-коричневые пятки, в зависимости от возраста. Автоматы Калашникова лежали рядом со спящими на расстоянии вытянутой руки, у одного под щекой.

В тот день не было боевых действий на дороге из Григориуполя, в то время как у соседей-казаков стреляли. Потому что предыдущей ночью два «румына» приползли к преднестровским окопам, каждый притащил по канистре отличного вина. «Румыны» попросили перемирия на два дня по причине того, что их командир батальона празднует в эти дни свадьбу. Есаул, командир казаков, попробовал вино, нашел его хорошим вином и согласился на перемирие. «Румыны», довольные, уползли в ночь. «Ты можешь услышать свадебный оркестр, – сказал мне есаул Полетаев, – если отойдешь чуть глубже в сад. Слышно, скрипка визжит».

После того как перемирие закончилось, через два дня, казаки проползли ночью к «румынским» окопам и выкопали несколько мин, защищающих румынские окопы от казаков. Выкопали и закопали опять, но в другом месте. В частности, на тропинке к устроенному «румынами» отхожему месту.

– Зачем вам эти опасные ночные шутки? – поинтересовался я. Полетаев засмеялся, огладил оселедец светлого чуба.

– Ну да, это опасно. Такой тип мин… вообще-то считается, невозможно их передвинуть, однажды заложенные, их можно только взорвать, но мы изобрели способ передвигать их, знаем фокус, и вообще, что же мы за казаки, если не будем делать врагу всякие фокусы?

Казацкий фокус обошелся «румынам» в одного убитого. Возле туалета. Все казаки были счастливы и горды своим фокусом до утра следующего дня, когда молодой казак с Кубани был застрелен снайпером. Казалось очевидным, что «румыны» отплатили казакам за их ночную экспедицию. И «румыны», по-видимому, не имели намерения останавливаться. Один из казацких окопов был обстрелян снайпером в тот же день, утром которого молодой казак с Кубани был убит.

Полетаев сказал мне, что «румыны» пригласили прибалтийскую девушку-снайпера:

– Ты знаешь, «белые колготки», целая команда их приехала в Приднестровье.

И он добавил, что «белые колготки» будут охотиться на казаков, потому что они ненавидят русских и в особенности казаков. Полетаев приказал своим людям быть очень осторожными, поскольку снайперша-«белые колготки» затаилась где-то поблизости в абрикосовом саду.

Я был настроен скептически относительно «белых колготок». За неделю до этого я участвовал в охоте на снайпершу-«белые колготки» в городе Бендеры. Мы получили информацию, что раненая и кровоточащая «белые колготки» укрылась в большом подвальном помещении, некогда служившем винным погребом на окраине города. Десяток приднестровских гвардейцев и я, мы осторожно проникли в этот бункер. У входной двери мы, да, увидели капли крови, мы также обнаружили одну красную женскую туфлю рядом с грязным матрацем в углу одного из помещений подвала, но не нашли прибалтийской девушки. Большинство гвардейцев выразили мнение, что «белые колготки» была ранена и некоторое время отдыхала, скрываясь в этом бункере. Один гвардеец выразил особое мнение, что местные девушки и парни употребляют этот бункер для сексуальных утех. Красная туфля могла быть впопыхах забыта подвыпившей девушкой, а капли крови могут быть, ну вы знаете, и во время потери невинности, и во время менструаций из них капает и даже льет кровь…

Но никто более не захотел поверить в такую простую версию. Люди всегда предпочитают красивые легенды, они не любят вульгарной правды. Старший нашей группы сообщил в штаб, что «белые колготки» успела уйти до нашего появления, что вероятнее всего она была предупреждена об опасности каким-нибудь местным членом «Народного фронта» Молдавии, их замаскировавшимся товарищем.

На следующий день люди Полетаева сделали несколько десятков залпов из миномета по «румынским позициям». «Румыны» потеряли несколько человек. Они ответили казакам тем, что стреляли из своих минометов по их окопам. Но ночью они послали человека говорить с Полетаевым. Это был молодой человек, и он был не стрижен по-солдатски, но носил черные длинные волосы под «румынской» пилоткой. Я его рассмотрел, потому что был рядом с Полетаевым. «Румын» сообщил, что снайпер не «белые колготки», ничуть, что это бородатый мужик за сорок лет. Что он не принадлежит к их батальону, что он работает независимо от них. Этот снайпер приезжает ежедневно из ближайшей деревни автобусом, потом он берет велосипед и на велосипеде прибывает сюда на фронт. Он каждый день меняет позиции и выбирает свои позиции сам. Нет, снайпер этот не подчиняется командиру батальона, он подчиняется военному коменданту района. Он бывший чемпион по стрельбе, этот снайпер. Он не общается с солдатами, избегает их. Если хотите знать, господин есаул, мы все его ненавидим, потому что он источник несчастий для нашего батальона. До него и у нас, и у вас было немного потерь, совсем немного, не правда ли, господин есаул?

Полетаев подтвердил, что да, потерь было немного.

– Но теперь, – продолжал «румын», – из-за его охоты на казаков мы потеряли троих убитых вашими залпами из минометов, потому наш командир («румын» сказал «кондукаторэ») имеет предложение для вас: мы дадим вам информацию, где будет охотиться на вас снайпер в следующий раз, но вы, казаки, не будете больше пробираться к нашим окопам ночью и переставлять наши мины. Идет? Согласны?

Полетаев размышлял очень недолго. Можно сказать, совсем не размышлял. Он пообещал прекратить казачьи фокусы по ночам.

– Всё, не будут больше хлопцы копать ваши мины, слово даю, а вы давайте нам этого ё… снайпера, мать его ё…

Они договорились, отойдя в абрикосовые деревья, о деталях плана, касающегося снайпера, и «румын» покинул нас, сопровождаемый двумя казаками, которые провели его к своим.

Полетаев надеялся захватить снайпера живьем, но случилось по-другому. Бородатый тип в гражданской одежде погиб от казацких пуль. Мертвый, он смотрелся как турист, неопасным. Такой себе, тяжело сложенный, как люди его возраста, одетый в клетчатую рубашку и темные брюки. Он даже не смотрелся как охотник, скорее как грибник, собиратель грибов из города. Я видел его. Грибник, да, исключая, конечно, что в руках у него была красивейшая чемпионская снайперская винтовка. Ее взял себе Полетаев.

Казаки были разочарованы, что снайпер не оказался «белой колготкой». Они смотрелись явно несчастливыми. Может быть, они мечтали изнасиловать их врага, балтийскую девушку-снайпера? Кто знает, казаки – они таинственное племя.

Книнские истории

Третий кольт

А начальник полиции погиб так…

Впрочем, вначале следует объяснить, как я попал туда, в это защищавшееся тогда зубами и когтями самопровозглашенное государство, его уже десяток лет как не существует, в Книнскую Краiну. Я прилетел из Москвы в Париж, это было самое начало 1993 года; я прилетел в сквернейшем состоянии духа, ибо потерпел полнейшее фиаско, крах, капут, все сразу – моя первая политическая партия «Национал-радикальная» развалилась через полтора месяца. Учрежденная 22 ноября 1992 года вместе с беженцами из ЛДПР, к январю 1993-го партия была мертва. Я был в бешенстве. Права на название партии вместе с регистрацией остались в руках моих соратников, они уже стали моими врагами. «Склочники и дебилы!» – ругался я.

Была гнусная зима. Гнусной она была в Москве – ледяная и противная, гнусной она оказалась и в Париже – противная и дождливая. Моей подруги я не нашел в первые несколько дней, а когда нашел, то был не рад этому – Наташа пьянствовала и, по-видимому, прелюбодействовала. Я изругал ее, и она исчезла. Однажды я сидел в своей мансарде, пил вино все в том же отвратительном настроении и увидел по ящику, как могучие и веселые сербы снаряд за снарядом кладут, уничтожая понтонный мост, возведенный хорватской армией через Новиградское ждрило, так, кажется, назывался этот глубокий и узкий, как фьорд, залив Адриатики. Некто подполковник Узелац в берете, бравый такой невысокий молодец, пояснял тележурналисту, что они, артиллеристы республики Книнская Краiна, намеренно дождались, чтобы «хрваты» выстроили свой мост, и вот сейчас его раздолбали. Я понял, что мне немедленно нужно именно туда. К сербским Ахиллам и Патроклам. Что гнусная реальность Москвы («Склочники и дебилы!») и гнусная реальность Парижа (алкоголичка и нимфоманка Наташа) меня не устраивают. Скорее туда, на каменные, бешено красивые плато вблизи Адриатики, к Ахиллам и Патроклам в камуфляже. Маршрут был мне знаком. Я бросил в сумку самое необходимое, снял со счета все деньги и уже к вечеру летел в брюхе аэробуса компании «Malev» в Будапешт.

В Будапеште я сел в автобус и поехал в Белград. В Белграде, поскольку уже три года воевали сербы на своих дальних землях, видимо из-за войны, было весело. Всю ночь гудели в ресторанах военные отпускники, по-особенному страстно выглядели доступные женщины, время от времени ночами слышна была стрельба. Я созвонился с друзьями, которых у меня накопилось большое количество, поселился в великолепном австро-венгерском отеле «Мажестик» и стал нащупывать связи, чтобы поехать в Сербскую Республику Книнская Краiна. Связи вывели меня уже на следующий день на нужных людей, и к полудню я сидел уже в тесном помещении представительства Республики Книнская Краiна на центральной улице князя Михайло. Оказалось, что глобальных проблем у меня не возникло, мне дадут нужные «дозволы» (пропуска) без проблем, поскольку я давно зарекомендовал себя как друг сербов. Но вот ждать транспорта в республику Книнская Краiна, возможно, придется долго: «хрваты» начали наступление в нескольких местах, мусульмане начали наступление в Боснии южнее Баньей Луки. Путь далекий и лежит через всю Боснию и Герцеговину, в сущности, предстоит пересечь Балканы из конца в конец.

И я стал ждать. Я даже нашел себе подружку – дочь югославского коммунистического вельможи, здоровенную юную девку, она у меня запечатлена в рассказе «Девочка-зверь», но мне нужно было ехать, я же не за любовью явился в Белград, мне нужно было к Ахиллам и Патроклам. Выручил меня командир Аркан, частично отель «Мажестик» принадлежал ему. Его солдаты-«тигры», отгуляв отпуск в Белграде, вот-вот должны были отправиться на автобусе в Книн. В одну из следующих ночей ко мне громко отстучался парашютист в красном берете («подобранец» по-сербски), и, сойдя в морозную улицу, я уселся в ничем не приметный автобус, полный сонных крестьян. Мы заехали еще по нескольким адресам, подобрали еще десяток сонных крестьян с мешками и баулами и на рассвете пересекли границу Сербии. Тут крестьяне проснулись и стали извлекать из мешков и баулов автоматы, карабины и даже один «томпсон». Дело в том, что мы уже находились вне территории мамки-Сербии, и все могло случиться.

Я опускаю здесь путешествие через Балканы, оно одно было интереснее, чем все тома прустовского блокбастера «В поисках утраченного времени», но моя тема – смерть начальника полиции города Бышковац, ныне это хрватская земля. А была землей сербов. Поколение за поколением сербы селились на этих каменных плато, отвоевывали их у камней, возили землю снизу, с равнин, выращивали тонких поэтичных овец с длинным руном. Как это часто бывает в самопровозглашенных республиках, пока мы ехали, в республике Книнская Краiна произошел государственный переворот. Министром внутренних дел стал мент Милан Мартич, ненавидевший Аркана, потому мы, въехав наконец через мощную расселину в горах на территорию республики, увидели расклеенные афиши с портретами свергнутых министров и командира Аркана. Под портретами стояла жирная надпись WANTED. «Тигры» сняли с себя надетую было ими черную униформу подразделения «тигров», а я сжег мандат, выданный мне бывшим министром полиции. В Книне, городке, со всех сторон обложенном горами, я счел нужным распроститься с «тиграми» и отправился в Дом правительства в одиночку. У меня был с собой пистолет фабрики «Червона Звезда», подарок с прошлой моей войны в Боснии.

Я явился в этот Дом правительства, не совсем соображая, что подвергаю себя опасности. Я встал в очередь к министру внутренних дел, тому самому Мартичу, и стал ждать. Вообще-то я хотел вначале пойти к президенту Республики, им был некий дантист, вот сейчас уже не помню, по фамилии не то Джурич, не то Джукич, вспомнил – Бабич! Но президента на месте не оказалось, и я стал ждать Мартича. Все, кто также ждал Мартича, были военными, они с удивлением глазели на меня, одетого в матросский бушлат немецкого моряка Ганса Дитриха Ратмана и синие джинсы. Дело в том, что в Книнскую Краiну было необычайно трудно попасть, я же говорю, нужно было проехать через Балканы. Еще Книнская Краiна имела нехорошую славу самой отдаленной и гибельной республики сербской. Белградские власти зачастую сами не знали, что тут происходит. Журналисты пропадали там пачками. У меня был французский паспорт, немецкий бушлат и кольцо не на той руке.

О том, что обручальное кольцо у меня надето не на ту руку, сообщил мне начальник полиции городка Бышковац. Он сидел рядом со мной в продавленном кресле и курил едкие самокрутки одну за другой. Он тоже ждал Мартича. Он был похож на старого Клинта Иствуда. Как впоследствии оказалось, кинематографическое сравнение было в этих местах как нельзя кстати. Именно здесь, на каменных плато у Адриатики, в мирное время снимал свои вестерн-спагетти итальянский режиссер Серджио Леоне. На «Клинте Иствуде» были старые железные очки, несколько вертикальных глубоких морщин делали его свирепым, а облако дыма от самокруток – загадочным.

– К'атолик? – спросил он, указывая на мое обручальное с Наташей кольцо.

– Православец, – сказал я, – рус.

– К'атолик! – сказал он уверенно. – Мы, сербы, православцы, носим кольцо на другой руке.

– Да? В первый раз слышу.

– Ты странный рус, – сказал «Клинт».

– Я из Франции, но я рус.

– Что здесь делаешь? – спросил он подозрительно. Я уже жалел, что оказался его соседом.

– Хочу посмотреть на республику поближе, чтобы написать книгу. Хорошую книгу, – счел я нужным добавить. – Я на вашей стороне.

– Да, может быть, но кольцо у тебя не на той руке. Если не хочешь иметь неприятностей, надень его на правую руку.

– На правой у меня разбитый сустав на обручальном пальце, – нашелся я что сказать. Действительно, так и было. Причина же настоящая, что обручальное кольцо было у меня надето на палец левой руки, состояла в том, что православный из меня никакой, я вообще носил свое кольцо как знак единения с Наташей, а не как знак единения с православной религией.

Потом меня пригласили к Мартичу. Но принимал меня не он, а его заместитель. Заместитель читал мои статьи в белградской «Борбе», и проблем у меня с ним не возникло. Мы поговорили, он одобрил мое желание написать книгу о Сербской Республике Книнская Краiна и спросил меня, куда бы я хотел определиться.

– Я хотел бы пожить с солдатами, – сказал я, – в боевом подразделении.

Замминистра задумался.

– Нельзя, – сказал он. – Убьют, вы «писец» (т. е. писатель по-сербски), потом нас обвинят.

– Я готов добровольцем оформиться, – сказал я, так как предвидел подобный поворот событий. Еще в представительстве на улице князя Михайло мне упомянули об этом варианте за бесчисленными чашками отличного кофе. Снять с них ответственность.

Мы еще попререкались, потом он вышел и вернулся с двумя пожилыми сербами в галстуках и пиджаках. Пиджаки были мятые. Они быстро-быстро заговорили, разглядывая меня. Потом вышли. Министр вернулся с «Клинтом Иствудом».

– Вот, – сказал он, – езжайте с ним. Это начальник военной полиции города Бышковац. Он о вас позаботится. Его зовут Слободан Рожевич. Он вам оформит нужные бумаги. Это преданный республике человек. Хрваты вырезали всю его семью, пятерых детей, жену, отца.

Слушая свою характеристику, Рожевич молчал. Я же, слушая его характеристику, понял, почему «Клинт» так дотошно относится к местоположению обручального кольца. Замминистра пожал мне руку, и мы вышли из его аскетического кабинета. Аскетического, потому что там не было мебели, кроме двух столов и десятка стульев. Я не был рад тому, что меня препоручили этому мрачному человеку. Но не мог же я завопить: «Дайте мне другого, этот мне не нравится!»

Мы поели с Рожевичем в бесплатной правительственной столовой в подвальном этаже здания при полном молчании. Впрочем, нет, он обменялся со мной несколькими фразами, основанными, видимо, на сведениях, которые он получил от замминистра.

– Твои статьи были в «Борбе»?

– Угу. – Я жевал рис с ягнятиной, вкусное блюдо.

– Ты был в Боснии?

– Угу, в 1992-м, а до этого был при взятии Вуковара. Республика Славония и Западный Срем.

Он поморщился:

– Там нечистые сербы. Перемешаны с «хрваты» и венгры. Совсем почти не сербы.

Уже смеркалось, когда мы выехали в военном стареньком автомобиле, нечто среднее между джипом и «уазиком», впятером. Кроме нас – водитель и два офицера военной полиции. Физиономии их показались мне зловещими.

Глубокой ночью, преодолев каменное пространство между Книном и городком Бышковац, джип остановился на ночной улице.

– Пошли! – сказал «Клинт». Я пошел за ним.

Ночной невысокий под луной город. Вошли в некий дом о двух либо трех этажах. Натыкаясь на ботинки друг друга, ощупью прошли на второй этаж. «Клинт» постучал в невидимую дверь. Через некоторое время нам открыли. Со свечой в руке стоял перед нами старик, укрытый пледом. «Клинт» по-хозяйски отодвинул старика, сказав всего лишь: «Доброй ночи», прошел в глубь квартиры. За ним, не видя, куда иду, прошел я. Последним вошел старик и, укрепив свечу на столе, уселся в старое кресло. Вокруг стали видны многочисленные книги на полках. Стол был уставлен стаканами и большими бутылками сербской водки сливовицы. Пустыми. Впрочем, «Клинт» взял одну из них, налил себе в первый попавшийся стакан, следовательно, бутылка не была пустой. Выпил.

– Это наш известный ученый, филолог, Алеша Богданович. Будешь жить у него здесь. Вам будет о чем поговорить, – сказал мне «Клинт», глядя мимо меня, в темноту квартиры.

Обернулся к старику в пледе:

– У тебя, Алеша, будет жить русский писец. Он хочет писать о нашей республике книгу.

– Хорошо, – сказал Алеша безучастно. И затянул на себе плед.

– А Алеша говорит по-русски как по-сербски, – заметил «Клинт».

– Я не хочу здесь, – сказал я. – Я хочу на фронт.

– Но ты же писец! А он филолог!

– Какой я филолог, я старый алкоголик, – внезапно заявил старый Алеша. – Ему будет противно жить со мной. Возьми его к себе в казарму. Там все молодые.

– Да, селите в казарму, – сказал я. – Оформляйте добровольцем, как договорились.

Столкнувшись с нашим отпором, начальник полиции задумался.

– Отойдем! – приказал он офицерам. Они вышли в соседнюю комнату и, закурив там, стали совещаться.

– Что, испугались меня, старого алкоголика? – спросил Алеша. – Мы безобидные. Я живу с братом. Вам с нами будет неинтересно. Правда, и с ним вам будет нелегко, – он кивнул в сторону соседней комнаты. – Он тоже алкоголик. Разрушенный человек. Напьется к ночи и ездит по городу со своими… – тут старик замолчал, подыскивая слово, – подручными и терроризирует людей. Конечно, у него трагедия, но нельзя же… Опасный, страшный человек, – закончил старик. – Он не хочет тебя в казарме иметь, ты там увидишь то, чего он не хочет, чтобы ты видел.

– Поехали, – сказал «Клинт», появляясь в дверях. Через полчаса мы уже были в казарме.

Бышковац был когда-то военным форпостом Австро-Венгерской империи. Одним из. От империи остались многочисленные военные постройки, в том числе и целый казарменный комплекс, в полном комплекте, включая большой плац. Меня поместили на второй этаж, одного, в крошечную комнату с железной кроватью, железным шкафом и небольшой чугунной печью, труба которой была выведена в глубь толстенной стены. Подоконники казармы были шириною чуть ли не в два метра. На бумажке, прикнопленной к двери, значилось: «КАПИТЭН РАДКОВИЧ».

«Погиб два дня назад, – ответил на мой незаданный вопрос начальник полиции. – Пойдем, подпишешь бумаги и получишь оружие».

Я бросил сумку на железную кровать, и мы пошли с ним в конец коридора. Он открыл одну из дверей своим ключом, и мы вошли. Там была такая же кровать, как в комнате капитана Радковича, застеленная серым одеялом, и много железных шкафов и ящиков. А также полок. И стол. «Клинт» уселся за стол. Достал бумаги. Мятые. С загнутыми углами. Дал мне одну. Это была форма вступления в армию Сербской Республики Книнская Краiна. Я с грехом пополам заполнил форму. Отдал ему. Он встал и вышел, оставив дверь в коридор открытой. Он открыл дверь комнаты напротив и быстро вернулся, держа в руках автомат Калашникова сербского производства. Вошел в комнату, вынул из оружейного ящика четыре рожка с патронами. Придвинул ко мне. Записал в мою форму о вступлении добровольцем в отряд военной полиции номера моего автомата. Я расписался.

Вошли несколько офицеров. «Клинт» приказал солдату принести сливовицы и стаканы. Мы выпили. Когда я уходил к себе, начальник полиции города Бышковац выглядел вполне веселым, длинноруким и длинноногим пожилым Клинтом Иствудом. Я подумал, что, может, он не так плох, как его представил мне старый алкоголик-филолог в пледе. Я сходил поужинал кислой жареной капустой с жирной ягнятиной в солдатскую столовую. Длинные оцинкованные столы, веселые молодые солдаты. Вернувшись в мою комнату, я повесил автомат на крюк, пистолет положил под подушку и уснул. Ночью я проснулся и принюхался. Пахло оружейным смазочным маслом, сапожной ваксой, несло не то запахом моих несвежих носков, не то сквозь щель под дверью проникал ко мне запах казармы. Я полежал и вспомнил, что такой запах приносил из воинской части, где служил, мой отец-офицер. И так как запах связал меня с детством, я расслабился и опять уснул. Спокойно. Ведь детство у меня было спокойное.

Разбудил меня стук в дверь. Вошел денщик – огромный пожилой крестьянин. «Хладно, капитан?» – спросил он меня. Я согласился, что хладно. Он занес из коридора поленья и, встав на колени, растопил печь. Одевшись, я подошел к окну. На плацу, как в галлюцинаторном сне черти из ада, ходили шеренгами чернокожие солдаты. Оказалось, комплект нигерийских солдат, входящих в миротворческий контингент ООН, занимает один из корпусов казармы. Мне выдали комплект обмундирования, и через час я ушел на фронт. Ушел, потому что ближние позиции находились в семи километрах от казармы.

Я не встречал начальника полиции трое суток. Поздно вечером, уже протрубил нигерийский горнист «отбой», он зашел ко мне в комнату.

– Поедем, рус, я покажу тебе, как живут в нашем городе. У нас все есть здесь, хорошие люди, плохие, у нас празднуют, женятся, рожают детей. Мы нормальная страна. Правда, небольшая: 350 тысяч населения. Поедем. Это будет тебе полезно. У моего офицера свадьба.

Я надел военное пальто, и мы вышли. Сели все в тот же джип. Те же двое офицеров, с которыми он был в Книне, сопровождали нас.

Вопреки нарисованной им картине, город был мертв. Чёрен. Если казарма и ее двор освещались автономным электрическим движком, то в городе электричества не было. Бышковац пах дымом, как все небольшие сербские города. Это был особо ароматный дым от упорных узловатых обрубков высокогорных деревьев.

Свадьба происходила в большом доме, сложенном из камней. Сильно пахло жареным мясом. Гостей было, может, человек тридцать, а может, больше, потому что свечи не позволяли рассмотреть весь стол и всех присутствующих. Их слабый свет не достигал повсюду. Жених, молодой мужчина лет тридцати, и девушка, черноволосая и крупная, быстро вскочили при появлении «Клинта». И теперь стояли как бы в трепетном испуге. «Садитесь», – сказал им «Клинт» и подвел к ним меня. Я поздравил их со свадьбой, пожелал им много маленьких сербов. Мне показалось, что я не справился с задачей и мой корявый слабый сербский язык не выразил того, что я хотел сказать, потому я повторил свое пожелание по-русски, предполагая, что мне кто-нибудь поможет.

– Они поняли вас, – обратился ко мне Алеша Богданович, при галстуке, язык у него заплетался, но он бодро держался возле стола. – Только история вот в чем: жених – сербский офицер, а невеста – хрватка… Запретить такую свадьбу никто не может, но и счастья особенного в нашем городе новобрачным не будет. А сербские дети станут скрывать, что их мать – хрватка, хотя в маленьком городе все будут помнить, кто она такая. Уж лучше бы она держалась своих…

Начальник полиции подарил своему офицеру исполинский кольт «кобра-магнум». Это был президентский подарок, потому что я встретил на Балканских войнах только три «кобры-магнум»: один был у Аркана, другой – у начальника сербского спецназа великана Богдановича (нет, он не родственник старика в пледе, однофамилец). Офицер был доволен. Все стали интенсивно пить вино и сливовицу, со двора приносили огромные куски замерзшей свинины, на топчане у печки быстро рубили их и бросали на большие сковороды. И вываливали на блюда. Еще на столе были гигантские порубленные луковицы, вино в кувшинах и разнообразная деревенская снедь. Меня потащили осматривать дом, а потом повели в хозяйственные пристройки, где под деревянными балками висели окорока, стояли бочки с соленьями, лежали початки кукурузы. Очень богатое крестьянское хозяйство. Юг, есть за что воевать.

Вернувшись, мы застали напряженную ситуацию. Было тихо, и на фоне этой тишины ядовито и злобно шипели слова на губах начальника полиции. Я не понимал и половины того, что он говорил, обращаясь к бледной невесте, но то, что он говорил, видимо, напугало и гостей, и безмолвного жениха. А «Клинт» продолжал, перемежая свою речь каркающим словом «хрват», «хрват», «хрват»… А рука его в это время находилась на военном ремне его, рядом с пистолетом. Рука вцепилась в ремень, видимо боясь оторваться от него, чтобы не схватиться за пистолет.

Алеша Богданович подкрался ко мне сзади, прошептал:

– Он говорит, что хорваты – собаки, католические палачи сербского народа, что хорватские женщины могут рожать в своих утробах только хорватских выблядков…

– Почему никто его не остановит, не увезет отсюда? – спросил я.

– Кто? Кто осмелится? Может, вы? Он ездит так каждую ночь, ему доставляет удовольствие видеть страх в глазах… людей.

Через некоторое время Рожевич, впрочем, успокоился сам. И мы молча уехали в казарму. Потом я его несколько суток не видел. Я старался ночевать не в казарме, а на позициях, потому что не хотел его встречать, не хотел присутствовать при его ночных похождениях.

Однажды я проснулся ночью от топота ног. Казарма была встревожена чем-то. Солдаты перешептывались, бегали. Заработали моторы нескольких машин. Затем я уснул. Утром мне удалось узнать, что молодой офицер военной полиции застрелил «Клинта» из подаренного им кольта «кобра-магнум». И был застрелен сам его телохранителями.