Текст книги "Фабрика счастливых граждан. Как индустрия счастья контролирует нашу жизнь"

Автор книги: Эдгар Кабанас

Соавторы: Ева Иллуз
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Счастье: индивидуализм возвращается с местью

Тогда возникает вопрос, не способствуют ли позитивные психологические вмешательства и их индивидуалистическое понимание счастья возникновению и поддержанию некоторой неудовлетворенности, от которой они на самом деле обещают избавить. Если больше индивидуализма означает больше счастья и наоборот, то повышение благосостояния человека с помощью позитивных психологических советов и вмешательств вполне может иметь те же опасные социологические и психологические последствия, которые обычно приписывают индивидуализму⁷³.

Позитивные психологи и другие исследователи счастья заявляют, что в целом «сейчас мы живем дольше и счастливее, чем когда-либо в истории человечества»⁷⁴. Это утверждение обосновывается тем, что индивидуалистические современные общества предлагают людям растущий уровень самопознания, больше свободы и выбора, естественную среду для самореализации и больше возможностей для достижения целей и самосовершенствования по одному только желанию⁷⁵. Тем не менее подобные заявления идут вразрез с тем фактом, что миллионы людей в этих обществах ежегодно прибегают к терапии счастья, услугам и товарам, например к коучингу, курсам осознанности, позитивным психологическим советам, лекарствам, поднимающим настроение, приложениям в телефонах для самосовершенствования или книгам по самопомощи, очевидно, потому, что не ощущают себя счастливыми или, по крайней мере, достаточно счастливыми.

Кроме того, подобные заявления противоречат важным научным работам и исследованиям, объясняющим поразительные показатели случаев депрессии, тревоги, психических заболеваний, перепадов настроения, использования лекарств и социальной отстраненности «культурой нарциссизма», «культурой “я”», «поколением “Я люблю себя”» и многими другими ярлыками, применяемыми к эгоцентричному, собственническому индивидуализму, который господствует в капиталистических и современных обществах⁷⁶ и который ослабил коллективные сплетения взаимной заботы⁷⁷. Недавний наглядный пример – в начале 2018 года премьер-министр Великобритании Тереза Мэй объявила одиночество вопросом государственной важности⁷⁸ и все после того, как Джо Кокс на выступлении с докладом Комиссии по одиночеству привлекла внимание к «шокирующему кризису» и «разрушительному воздействию» одиночества на жизнь людей из-за растущей социальной изоляции⁷⁹. Вслед за Шиллером и Вебером, Чарльз Тейлор тоже подтверждал связь между индивидуализмом и прогрессирующим чувством «разочарования в мире», которое минимизировало и ограничивало жизненный опыт людей в этих обществах. Согласно Тейлору, индивидуализм постепенно вытеснил, развеял и проблематизировал все те традиционные рамки, которые связывали жизнь людей с более высоким социальным чувством порядка и цели, превратив себя и свой внутренний мир в единственную перспективу, способную обеспечить смыслом и дать ориентацию. Как следствие, значительно уменьшилось количество источников смысла и цели, а все остальное, что можно было поместить за рамки «я» (этика, общество, культура, традиции и т. д.), потеряло силу и легитимность для того, чтобы вести за собой людей, а вместе с ними и очарование, тайну и «волшебство»⁸⁰.

Кроме того, утверждения позитивных психологов идут вразрез с результатами социологических исследований, которые связывают массовое распространение индивидуализма с ростом уровня депрессий и даже самоубийств как в развитых, так и в развивающихся странах. В этой связи такие социальные теоретики, как Ашис Нанди, анализируют недостатки стремительного поворота к счастью, который произошел в Индии за последнее десятилетие. По мнению Нанди, «погоня за счастьем со стиснутыми зубами» и безграничная вера в «человеческое самосовершенствование» быстро превратились в основные культурные особенности в Индии, побуждая многих верить, «что они сами, каждый в отдельности, должны что-то сделать для своего счастья, что оно не может случиться или произойти, и его нельзя дать: его нужно заслужить или приобрести»⁸¹. Нанди рассматривает индийский поворот к счастью как «побочный продукт индивидуализма», культурную «болезнь» и «режим нарциссизма», пришедший с Запада и получивший распространение с процессом глобализации. Одна из основных связанных с этим проблем, которую называет автор, заключается в том, что счастье и лежащий в его основе индивидуализм порождают у граждан глубокое чувство одиночества и отчаяния, которого раньше не существовало и которое частично объясняет рост уровня самоубийств в Индии.

Этот анализ совпадает с другими подобными исследованиями, в которых наука о счастье рассматривается как один из главных источников индивидуалистической мантры о личной ответственности⁸². В них действительно подчеркивается, что счастье не следует рассматривать как противоположность страданию. Они скорее указывают на то, что счастье не только воспроизводит многие риски, обычно ассоциируемые с индивидуализмом, например, отстраненность, эгоизм, нарциссизм, эгоцентризм, но и создает свои собственные формы страдания⁸³ (подробнее об этом в четвертой и пятой главах). Что касается первого утверждения, то такие авторы, как Мосс и его коллеги, отмечали, что стремление к счастью может разрушить связи между индивидуумами и усилить чувство одиночества и отстраненности от других⁸⁴ из-за того, что его принято определять позитивными чувствами и личными выгодами. Аналогичным образом, многие другие авторы сообщали, что счастье положительно коррелирует с нарциссизмом, который лежит в основе самовозвеличивания, эгоизма, эгоцентризма, чрезвычайной гордыни и самопоглощенности⁸⁵, и все эти аспекты считаются признаками многих психических расстройств⁸⁶.

Кроме того, счастье также тесно связано с самобичеванием, поскольку чрезмерное возложение на себя ответственности, которое оно поощряет, имеет диффузные источники. В этом смысле ученые, изучающие счастье, порождают риторику уязвимости, согласно которой беспомощные страдают от вреда, за причинение которого сложно найти ответственного, и это позволяет осуждать без риска обидеть кого-либо⁸⁷. По мере того, как вся ответственность за каждый выбор в жизни, чувство смысла и благополучия ложится на людей, плохое настроение, а также неспособность исправить это все чаще воспринимаются как источники личной неудовлетворенности, доказательства слабой воли и дисфункциональной психики, и даже несложившейся жизни. Как отмечает Липовецки, признание в том, что мы несчастливы или недостаточно довольны жизнью, сегодня вызывает стыд и вину, воспринимается как признак напрасно прожитой жизни и оскорбление личных достоинств до такой степени, что люди предпочитают видеть и представлять себя счастливыми или умеренно счастливыми, а не несчастными, даже при неблагоприятных обстоятельствах⁸⁸. Такое чрезмерное обвинение индивидов в том, что они не могут вести более счастливую жизнь, отчасти объясняет, почему в опросниках счастья люди из индивидуалистических обществ склонны оценивать свое состояние выше, чем на семь баллов из десяти. Согласно некоторым исследованиям, когнитивное позитивное смещение объясняет сильную и явную склонность людей из этих обществ защищать самолюбие путем отказа от негативных оценок жизни⁸⁹.

Некоторые позитивные психологи признают, что ответственность за рост уровня стресса, тревоги, депрессии, пустоты, нарциссизма, безнадежности и большого количества психических и физических расстройств, характерных для индивидуалистических обществ, может быть возложена непосредственно на сами общества⁹⁰. Тем не менее большинство этих ученых утверждают, что подобные состояния скорее объясняются как личностные особенности, и, таким образом, настаивают на отказе от идеи, что культурные, социальные или структурные условия значительно влияют на людей, и подтверждают, что повышение уровня счастья является противоядием от этих недугов⁹¹. Однако, как уже говорилось, в этом отношении существуют обоснованные сомнения, в частности из-за большого количества аргументов в пользу того, что счастье на самом деле может нести в себе те же самые риски, которые принято ассоциировать с индивидуализмом, и в дополнении таить в себе новые опасности. Таким образом, поиск во внутреннем мире средства от многих современных социальных болезней, включая нестабильность, неопределенность, тревогу, депрессию, безнадежность, одиночество, фрустрацию, а иногда даже потерю смысла и разочарование, – скорее часть проблемы, чем ее решение.

Как бы то ни было, позитивным психологам и многим другим исследователям счастья удалось убедить большинство людей, что практически каждое социальное и индивидуальное достижение или проблему можно объяснить избытком или недостатком счастья соответственно. Эта идея не нова, она глубоко проникла в самые важные институты нашей жизни. Наиболее яркими примерами этому служат сфера образования, о которой пойдет речь в следующем разделе, и организации из следующей главы.

Обучение счастью

В 2008 году Селигман и Лэйард обсудили применение позитивных психологических интервенций в сфере образования. Этот разговор, по-видимому, настолько поразил Селигмана, что в привычном для него пафосном тоне он назвал его «опытом преобразования».

Мы с Ричардом прогуливались по неблагополучному району Глазго в перерыве между заседаниями на первом мероприятии шотландского Центра уверенности и благополучия, квазиправительственного учреждения, призванного противостоять позиции «у меня не получается», которая, как принято считать, свойственна шотландскому образованию и торговле. Мы выступали с главными докладами. «Марти, – сказал Ричард с благозвучным итонским произношением, – я ознакомился с твоей работой по позитивному образованию и хочу применить ее в школах Соединенного Королевства». – «Благодарю, Ричард, – ответил я, высоко ценя внимание к нашей работе от высших кругов Лейбористской партии [sic]. – Думаю, я готов попробовать провести экспериментальное исследование в одной из школ Ливерпуля». – «Марти, кажется, ты не понял, – ответил Ричард, и в его голосе прозвучали язвительные нотки. – У тебя, как и у большинства академиков, есть предрассудки об отношении государственной политики к доказательствам. Ты, вероятно, думаешь, что парламент принимает программу только в ситуации, когда большое количество убедительных научных доказательств копится и копится до тех пор, пока перед ними невозможно устоять. Но за всю свою политическую карьеру я никогда с таким не сталкивался. Наука добирается до государственной политики, когда у нее вполне достаточно доказательств, и этого желает непосредственно сама политика. Я подтверждаю, что твоих позитивных доказательств в области образования достаточно – они “удовлетворяют потребности”, как это принято называть среди экономистов, – и в Уайтхолле есть желание со стороны политиков. Поэтому я собираюсь внести позитивное образование в школы Соединенного Королевства»⁹².

Кроме того, что программы позитивного образования внедряли в школах, когда доказательства в их пользу всего лишь «удовлетворяли», а не являлись обоснованными и убедительными, стоит отметить, что во время разговора Селигман и Лэйард не упоминали никаких нововведений. С момента зарождения обеих областей позитивные психологи и экономисты счастья, опираясь на предыдущие терапевтические тенденции и интервенции в образовательную сферу, навязывали национальным образовательным системам многих стран введение понятия счастья в их программы, в основном на том основании, что счастье лучше, чем любая другая переменная, объясняет и предсказывает усвоение материала, успеваемость учащихся, школьные достижения, будущий успех и снижение уровня депрессии во взрослой жизни.

В этом отношении беседа Селигмана и Лэйарда выявила два основных момента, на которые стоит обратить внимание. Во-первых, она показала масштаб влияния этих ученых на политические и образовательные вопросы. Школы являются основным местом, где молодежи прививаются ценности, устремления и модели самосознания, поэтому увеличение присутствия этих ученых в образовательной сфере также повлияет на уровень распространенности счастья в современном обществе, особенно среди новых поколений. Во-вторых, как мы впоследствии продемонстрируем, эта беседа способствовала тому, насколько прочно в последующие годы будет удерживать позиции в образовательной культуре позитивное образование, построенное на твердом убеждении, что эмоциональные и индивидуальные факторы в своей основе оказывают большее влияние на способствование или препятствие процессу получения знаний, чем это делают социологические. Этот факт удивил, кажется, даже самого Селигмана: как он недавно заявил, возможно, и с некой иронией, «нас не может не поражать быстрый рост и широкое распространение позитивного образования во всем мире»⁹³.

Рост числа счастливых студентов

Несомненно, с 2008 по 2017 год позитивное образование постепенно утвердилось в качестве одного из главных образовательных приоритетов – с большим количеством программ, в основе которых лежало понятие счастья, для начальных и средних школ, колледжей и университетов, оно получило широкое распространение и финансовую поддержку в таких странах, как США, Великобритания и Канада. Все эти программы были с большим энтузиазмом встречены неолиберальной образовательной культурой, в которой развитие эмоциональной грамотности, обучение управленческим и предпринимательским навыкам и погоня за счастьем приобретают все большее значение в качестве определяющих характеристик учащихся по сравнению с развитием критического мышления, умением рассуждать, навыками ремесла или стремлением к знаниям⁹⁴. В этой связи Министерство образования Британской Колумбии в 2008 году заявило, что идеальными студентами сегодня являются те, кто владеет «управленческими и организационными навыками, проявляет инициативу, ответственность, гибкость и адаптивность, самооценку и уверенность в себе, считает, что их действия и выбор влияют на то, что происходит в жизни, прилагает усилия для раскрытия личного потенциала, занимаясь тем, что [им] нравится, и реализует [свои] навыки и способности так же, как [это] бы делал бизнес»⁹⁵. В результате за последнее десятилетие количество частных и общественных ассоциаций, аналитических центров, консультантов представителей власти и глобальных сетей непрестанно росло. Своей целью они видели попытку «объединить учителей, учеников, родителей, высшее образование, благотворительные организации, компании и правительство для продвижения позитивного образования» и «убедить политиков изменить свои политические рамки, чтобы поощрять специалистов обучать сильному характеру и благополучию»⁹⁶. Это лишь некоторые из целей Международной сети позитивного образования, созданной в 2014 году и вскоре вступившей в партнерство с несколькими частными фондами для ускорения распространения и внедрения позитивного образования во всем мире. Действительно, прошло совсем немного времени, и позитивное образование уже охватило тысячи школ, колледжей и университетов в более чем семнадцати странах, включая Китай, Объединенные Арабские Эмираты и Индию⁹⁷.

Последнее десятилетие академические и институциональные области, направленные на распространение позитивного образования, работают рука об руку с позитивными психологами и экономистами счастья, активно поддерживая и узаконивая подобные институциональные и государственные инициативы, которые перекликаются с научными работами этих ученых и претендуют на их поддержку. Лэйард, например, отстаивал тот факт, что эти инициативы влекут за собой огромные необходимые изменения в методике обучения студентов. Это обосновывается тем, что образование с фокусом на счастье оказывается не только качественным, но и выгодным. В связи с этим Лэйард утверждает, что переориентация учебных заведений на позитивное образование путем изменения отношения учителей, учащихся и родителей обеспечит более дешевые преобразования для снижения высокого уровня психических заболеваний у детей, последствия которых в зрелом возрасте индивидуумов обходятся развитым странам более чем в пять процентов их ВВП⁹⁸. В свою очередь, Селигман и его коллеги также утверждают, что счастье должно преподаваться в учебных заведениях в качестве «противоядия от депрессии», а также «средства для повышения уровня удовлетворенности жизнью, и помощи в обучении и развитии творческого мышления»⁹⁹. Однако ни Селигман, ни Лэйард, ни одна из многочисленных влиятельных групп и лоббистских организаций, выступающих за введение концепта счастья в образовательных учреждениях, – похоже, никто из них всерьез не рассматривает идею, что образовательным системам необходимо разобраться с множеством других актуальных основополагающих проблем, помимо психологических. Структурные и социальные аспекты, такие как проблемы мультикультурализма и социальной изоляции в школах, увеличение разрыва в уровне образования богатых и бедных, рост экономических трудностей населения и снижение доступности высшего образования, снижение инвестиций в гранты на обучение и в качество государственных школ, колледжей и университетов, а также все более конкурентная и нестабильная среда университетов, – список можно продолжать бесконечно, – все эти актуальные проблемы обычно не получают должного внимания. Предположительно, это происходит потому, что, в соответствии с рассуждениями Лэйарда, стоит нам броситься решать их, как образование сразу перестанет быть выгодным.

Глубоко укоренившаяся идеология

Под эгидой позитивного образования ученые, изучающие счастье, разработали и внедрили множество программ и инициатив с фокусом на концепт счастья. Например, программа «Социальные и эмоциональные аспекты обучения» (SEAL) с первоначальным бюджетом в более чем 41,3 миллиона фунтов стерлингов и введенная в 90 процентах британских начальных школ и 70 процентах средних школ, направлена на обучение учащихся тому, как «управлять своими эмоциями», «поддерживать оптимистичный настрой в отношении себя и своих способностей к обучению», «строить долгосрочные планы» и «хорошо относиться к себе», причем ученые в области счастья утверждают, что эти и прочие методы должны быть включены в учебный план¹⁰⁰. В свою очередь, Программа устойчивости Пенна (PRP) рассчитана на североамериканских школьников выпускных классов начальной и средней школы с целью обучить их инструментам, с помощью которых они смогут «выявлять некорректные мысли», «оспаривать негативные убеждения, предлагая альтернативные интерпретации» и «справляться с трудными ситуациями и эмоциями». Ученые счастья утверждают, что программа не должна ограничиваться только школой – ее следует применять и дома¹⁰¹. Аналогичным образом, программа PERMA (Positive Emotion – положительные эмоции, Engagement – вовлеченность, Relationships – взаимоотношения, Meaning – смысл и Achievement – достижения), применяемая как в армии США, так и в школах, отличается от программ, направленных на повышение уровня благополучия путем устранения или снижения негативных факторов (например, программы борьбы с буллингом, «бросай курить» и подавления депрессии), тем, что фокусируется на культивировании положительных эмоций, поведения и представлениях о самих себе¹⁰². Программа «Пиннакл» и исследования ГРИТ рассчитаны на студентов высших учебных заведений для выявления и оценки индивидуальных различий в талантах, эмоциональном мастерстве и самомотивации. Полученные данные способствуют развитию их талантов, обучению упорству в достижении амбициозных целей и предотвращению состояния отчаяния¹⁰³. Отличными примерами¹⁰⁴ могут послужить программа «МудДжим», самостоятельная интервенция для повышения жизнестойкости и снижения уровня депрессии среди подростков¹⁰⁵, а также программа «Дыхание» для знакомства студентов с преимуществами медитации, релаксации и регуляции эмоций¹⁰⁶.

Однако в то время как эти и подобные программы интервенции восхваляются в литературе о счастье, все большее число оппонентов, экспертов в области образования, не разделяют их энтузиазма, критически анализируя некоторые из наиболее негативных последствий и проверяя их предполагаемую эффективность. Что касается некоторых последствий, то необходимо отметить работу Кэтрин Экклстоун и Денниса Хейса о, как они назвали, «терапевтическом повороте в образовании»¹⁰⁷. Помимо индивидуалистических и неолиберальных предубеждений, лежащих в основе позитивного образования, Экклстоун и Хейс отмечают, что эти образовательные программы и интервенции выдают за правду ложную риторику о расширении возможностей. За ней, продолжают они, скрывается опасное поощрение уязвимого, хрупкого и «заниженного Я», которое инфантилизирует учащихся, отдает предпочтение эмоциональной заботе вместо интеллектуального мышления и ставит обучение в полную зависимость от терапевтических экспертов и психодиагностик. Экклстоун и Хейс подчеркивают, что эти методы прививают ученикам чрезмерное внимание к их внутренней эмоциональной жизни, подрывая их автономию и затягивая многих в порочный круг тревожности и терапевтической зависимости: «Большинству детей и подростков еще не нанесен вред, но обучение сделает это. Неслучайно дети, сообщающие о тревожности в беспрецедентном количестве, испытали на себе [подобные] интервенции […] терапевтическое образование закладывает в них уязвимость и тревожность, дети выражают ее, а затем получают еще больше терапевтических вмешательств»¹⁰⁸.

Что касается эффективности, то позитивные образовательные интервенции также не показали ту эффективность, которую предполагает литература о счастье. Отметим, что обещания и надежды, что такие интервенции сработают, не новы. Скорее наоборот: на них основывались многочисленные и амбициозные образовательные программы во второй половине прошлого века, закончившиеся довольно серьезными провалами. Одна из самых запомнившихся (и неудачных) попыток связана с движением за повышение самооценки в 1980-х и 1990-х годах, когда эпидемия низкой самооценки привела к тому, что это понятие прижилось в разговорной речи. Представители движения утверждали, что практически все социальные и индивидуальные проблемы могут быть объяснены низкой самооценкой: «многие, если не большинство, из основных проблем, с которыми сталкивается общество, произрастают из низкой самооценки многих людей в этом обществе»¹⁰⁹. Натаниэль Бранден, один из ведущих представителей этого движения, заявил, что нет «ни одной психологической проблемы – от тревоги и депрессии, страха близости или успеха, до супружеских побоев или растления малолетних, – которая не была бы связана с проблемой низкой самооценки»; поэтому, вне всякого сомнения, «самооценка имеет глубокие последствия для всех аспектов нашей жизни»¹¹⁰. Например, губернатор Калифорнии в 1986 году в течение нескольких лет финансировал Оперативную рабочую группу по самооценке и личной и социальной ответственности с годовым бюджетом в 245 000 долларов, чтобы помочь найти решения для таких проблем, как преступность, подростковая беременность, наркомания и неуспеваемость в школе. Хотя эта и подобные попытки впоследствии не преуспели, в 1990-х годах Национальная ассоциация самооценки (NASE) взяла на вооружение предыдущие попытки и запустила новую программу интервенции, на этот раз задействовав ученых, а также популярных североамериканских авторов по самопомощи, таких как Джек Кэнфилд и Энтони Роббинс. Столкнувшись по пути с многочисленными теоретическими и методологическими проблемами, результаты программы были не лучше, чем у предыдущих попыток 1980-х годов.

Рой Баумейстер и его коллеги проанализировали движение за повышение самооценки и последствия их деятельности, а также теоретические и методологические аспекты понятия самооценки в психологии¹¹¹. Эти авторы пришли к выводу, что им «не удалось найти доказательств, что повышение самооценки (с помощью терапевтических интервенций или школьных программ) приносит пользу», к чему они остроумно добавляют, что «возможно, психологам следует немного понизить собственную самооценку и смиренно решить, что в следующий раз они будут дожидаться более основательной и надежной эмпирической базы, прежде чем давать политические рекомендации американской общественности»¹¹². Действительно, во многом напоминая большинство из допущений и целей современных интервенций позитивных психологов в образовательной сфере, движение за повышение самооценки является ярким примером того, как культурные и идеологические артефакты часто играют ведущую роль не только в поддержании определенных психологических предпосылок и социальных интервенций, несмотря на убедительные доказательства против них, но и в мотивации определенных видов психологических исследований и интервенций в первую очередь. Первые отчеты о некоторых наиболее популярных и многообещающих программах счастья, как уже упоминалось, были, на самом деле, не совсем удачными. Например, в отчете об эффективности программы SEAL (Социальные и эмоциональные аспекты обучения) за 2010 год говорится, что она не повлияла положительно на достижение поставленных целей: «…наш анализ данных о результатах учеников показал, что SEAL (в том виде, в котором школы из выборки ее реализовывали) не повлияла существенно на социальные и эмоциональные навыки учеников, общие трудности с психическим здоровьем, просоциальное поведение или проблемы с поведением»¹¹³. В других отчетах отмечалось, что, похоже, не существует ни одной программы интервенции в отдельные эмоциональные факторы, такие как жизнестойкость, самоэффективность, самоконтроль или выдержка, которая бы воздействовала на академическую успеваемость, была бы переносима на другие области или позволяла прогнозировать будущее поведение молодежи. Например, «хотя существует огромное количество доказательств положительной связи между Я-концепцией и соответствующими результатами, практически нет эмпирических доказательств какой-либо причинно-следственной связи между ними»¹¹⁴. В лучшем случае, утверждает Кэтрин Экклстоун, концепции и доказательства, которые служат основой этих интервенций, неубедительны и фрагментарны; «в худшем случае, [они] являются жертвой “пропагандистской науки” или, в худших проявлениях, простого предпринимательства, которое конкурирует за финансирование государством интервенций»¹¹⁵.

В заключение скажем, существует мнение, что такие движения, как позитивная психология, могли бы усовершенствоваться с научной точки зрения, если бы признали свое историческое и культурное происхождение, а также свои идеологические и индивидуалистические предубеждения и предпочтения¹¹⁶. Мы соглашаемся с этим аргументом, но не думаем, что это когда-либо случится. Главная причина в том, что сила позитивной психологии заключается именно в отрицании этих предпосылок и предубеждений: именно позиционируя себя аполитичной, она действительно эффективна в качестве идеологического инструмента. Как отмечает Шугарман,

психологи не желают признавать свою причастность к конкретным социально-политическим договоренностям, поскольку это подорвало бы доверие к ним, основанное на ценностной нейтральности, которая, как предполагается, обеспечивается научной объективностью и моральным безразличием к предмету исследования. Таким образом, как показывает история, психологи в основном выступали в роли «архитекторов приспособления», сохраняя статус-кво, а не проводников социально-политических изменений¹¹⁷.

Это утверждение применимо как к позитивной психологии, так и к экономике счастья, которые черпают большую часть своей культурной силы, научного авторитета и социального влияния из поддержки и практического применения как эффективных и универсальных, так как индивидуалистическая, утилитарная и терапевтическая идеология неолиберализма принимает их за настоящее и желаемое как для отдельных людей, так и для целых обществ.