355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Э. Пименова » Франциск Ассизский. Его жизнь и общественная деятельность » Текст книги (страница 2)
Франциск Ассизский. Его жизнь и общественная деятельность
  • Текст добавлен: 24 сентября 2016, 03:18

Текст книги "Франциск Ассизский. Его жизнь и общественная деятельность"


Автор книги: Э. Пименова



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

Прежние разгульные товарищи Франциска не замедлили опять окружить его. Они очень обрадовались его возвращению, надеясь на возобновление прежней веселой и разгульной жизни. Франциск обыкновенно покрывал все расходы из своего кошелька, и, конечно, это было выгодно его товарищам. Но хотя Франциск и теперь поступал точно так же, и его кошелек всегда был открыт для друзей, однако во всех устраиваемых ими пиршествах он участвовал лишь как посторонний. На него, среди шумного веселья, все чаще и чаще стали нападать приступы тяжелого раздумья, начало которых надо отнести к его болезни.

Все чаще и чаще стал удаляться Франциск от своих товарищей и целыми днями бродил одиноко в окрестностях города. Вскоре, впрочем, к нему присоединился один из его друзей, не похожий на других и, очевидно, так же, как и Франциск, ощущавший душевную пустоту и пресытившийся земными наслаждениями.

Вероятно, оба приятеля поверяли друг другу свои мысли во время этих уединенных прогулок. Оба пришли к тому убеждению, что ни земные наслаждения, ни слава не стоят того, чтобы человек отдавал им всего себя и всю свою жизнь. Кто был этот друг Франциска – с достоверностью неизвестно, но по некоторым признакам надо думать, что это был тот, который впоследствии сделался преемником Франциска во главе основанного им ордена, брат Илья.

Очень часто Франциск заходил в грот, находившийся в окрестностях Ассизи и скрытый в зелени оливковых деревьев. Там, в уединении, он переживал тоску душевную, горько плакал о своих заблуждениях и пороках, печалился о том, что жизнь его протекает бесцельно, среди бессмысленного разгула, губящего душу и подтачивающего физические силы. Он жаждал высшей истины, высшей цели, и с тоскою обращал взоры к небу, как будто ожидая оттуда слов утешения и указаний. Его бледное, осунувшееся лицо, впалые глаза, светившиеся лихорадочным блеском, указывали на тяжелую нравственную борьбу, которую он переживал. Друзья замечали в нем перемену и всячески старались вернуть его на прежний путь. Но вскоре им пришлось убедиться, что между ним и ими образовалась пропасть, и они уже перестали понимать друг друга.

Однажды после очень веселой и шумной пирушки, на которой Франциск был провозглашен царем молодежи и ему вручен был почетный жезл, разгульные товарищи Франциска возвращались вместе с ним по улицам города, уже погруженного в сон. Распевая веселые песни, они не заметили, что Франциск отстал от них, когда же они стали его разыскивать, то нашли погруженным в глубокое раздумье. Он стоял неподвижно, держа свой жезл “царя безумцев” в руках и не замечая ничего, что творится вокруг.

– Что это с тобой? – закричали они ему, стараясь пробудить его от раздумья. – “Вы разве не видите, что он замечтался о своей возлюбленной, на которой собирается жениться!” – воскликнул кто-то.

– Вы правы, – отвечал Франциск, пришедший, наконец, в себя. – Я мечтаю о том, чтобы взять себе жену, самую красивую, самую чистую и самую благородную, какую только вы можете вообразить.

В этом ответе сказался тот перелом, который совершился в душе Франциска, и друзья его скоро поняли это. Они убедились, что он уже больше не товарищ им в веселых похождениях, и оставили его в покое. Вскоре им пришлось узнать, о какой невесте, чистой и благородной, говорил Франциск.

В храме, который был выстроен впоследствии в Ассизи в честь Франциска, находятся чудные фрески знаменитого художника Джотто, изображающие сцены из жизни основателя ордена францисканцев. На одной из этих картин изображено символическое обручение Франциска с нищетой в образе красивой женщины с исхудалым лицом и в разорванном платье. На нее лает собака, в нее бросают каменьями, путь ее усеян терниями, но Христос, с высоты небес, благословляет ее брак с Франциском, которому она протягивает руку, – и ангелы кругом ликуют.

Оставив общество друзей, не понимавших ни его душевной тоски, ни совершившейся в нем перемены, Франциск стал еще более искать уединения, и чем более размышлял о своей прежней жизни, тем отвратительнее она ему казалась. Наслаждения и удовольствия, которым он предавался некогда со всем пылом юности, потеряли для него всякую прелесть. Он увидел мелочность и тщеславие своих бывших друзей, тотчас же отвернувшихся от него, как только он перестал сорить для них деньгами и быть веселым собеседником на пирушках.

Друзья покинули Франциска, но ему остались верными бедняки, к которым он всегда, даже в период самой разгульной жизни, относился с теплым сочувствием и немедленно приходил на помощь. Тоскующей душе Франциска, не находившей нигде успокоения, доставляла невыразимую отраду робкая дружба и привязанность обездоленных и несчастных. Необыкновенная кротость и доброта Франциска привлекали к нему сердца людей, нуждающихся не только в подаянии, но и в сочувствии и добром слове. У Франциска они всегда находили и то, и другое, и он никогда не подавал милостыни с высокомерием, свойственным другим богачам.

Дружба бедняков и робкое их поклонение хотя и радовали Франциска, но в то же время возбуждали в его душе какое-то смутное чувство, и ему все казалось, что он недостоин того восторженного поклонения, которое он встречал в беднейших классах населения Ассизи. Большинство бедняков, известных Франциску, впали в нищету вследствие войн, плохих урожаев и болезней и поэтому нуждались не только в материальной помощи, но и в нравственной поддержке, у Франциска они всегда находили и то, и другое, и не удивительно, что они питали к нему величайшую преданность.

Чуткая душа Франциска начала сознавать все сильнее и сильнее противоречие между окружавшей его роскошью и нищетой, свидетелем которой ему приходилось быть. Прежде Франциск щедро раздавал милостыню, но не задумывался над чужими страданиями. Теперь же он проникался этими страданиями, и роскошь его жизненной обстановки становилась ему все более и более невыносимой. Жить в такой роскоши и подавать нищему от своих избытков казалось ему недостойным человека, проникнутого любовью к ближнему; мало-помалу бедность и нищета окружались особенным ореолом в глазах Франциска и получали заманчивую прелесть, какой уже не имел для него окружающий мир богатства и наслаждений.

Франциск и прежде всегда жаждал подвигов, увлекаясь рыцарскими чувствами. Теперь же, вследствие совершившегося в нем нравственного перелома, рыцарские подвиги не привлекали его более, но стремление отдать себя всего какой-нибудь идее, жажда самопожертвования еще усилились в нем. Мало-помалу спокойствие проникало в его душу. Чудная окружающая природа оказывала на него свое действие, но он смотрел на нее уже совсем иными, просветленными глазами и находил в ней новый, неизвестный ему до тех пор, источник наслаждений. Он начал ощущать в сердце прилив глубокой нежности и сострадания ко всему живущему, к самому маленькому зверьку, к каждой былинке. Он перестал избегать общества, ему казалось временами, что он готов обнять весь мир и прижать к своему сердцу все страждущее человечество. Он ощущал в себе потребность действия; ему хотелось прокричать всем людям, чтобы они полюбили друг друга, воинам – чтобы они перестали проливать кровь, но он не знал, как поделиться ему с людьми тем беспредельным запасом нежности и любви, который накопился у него в сердце.

Около этого времени Франциск совершил паломничество в Рим. Настроение той эпохи, в которой он жил, конечно, должно было заставить его искать утешения и указаний в религии. Эти указания он нашел в христианском учении, в проповеди Христа, которая и придала осязательную форму его неясным стремлениям и побуждениям. Его путешествие в Рим ознаменовалось важным событием, решившим его дальнейшую судьбу. Много раз, подавая нищим милостыню и утешая их, он терзался вопросом, был ли бы он в состоянии переносить безропотно такую нищету. Тяжесть какой-нибудь ноши можно вполне оценить лишь тогда, когда взвалишь ее себе на плечи, и поэтому Франциск решил испытать на себе, каково быть нищим, ничего не иметь и находиться в зависимости от сострадания, а подчас и от каприза прохожих.

На ступенях базилики св. Петра постоянно толпились нищие в лохмотьях, голодные и бесприютные. Франциск щедро раздал им милостыню, после чего, высыпав все оставшиеся у него деньги в церковную кружку, поменялся с одним нищим одеждой, нарядился в его лохмотья и в течение целого дня простоял на паперти голодный, протягивая руку за подаянием.

Этот поступок доставил Франциску то нравственное удовлетворение, которого так жаждала его душа. Он одержал победу над своей природной гордостью и действительно приблизился к низшей братии, служению которой мечтал посвятить себя.

В таком настроении радостного возбуждения, доставляемого ему поступком, в котором он видел доказательство победы духа над плотью, Франциск отправился в обратный путь. Дороги в Италии и до сих пор еще усеяны маленькими часовенками, призывающими путников к благочестию. Тогда этих часовен было еще больше, и Франциск, не пропустивший ни одной из них, не раз присутствовал при богослужении в такой часовне, затерявшейся где-нибудь в лесу, иногда совершенно один, слушая слово Евангелия, которое читал дрожащим голосом старичок священник. Слова кроткой проповеди Спасителя должны были особенно действовать в такой обстановке на пылкую душу Франциска, и когда он выходил из часовни на тропинку, душа его трепетала от неизъяснимого блаженства, – ему казалось, он слышит голос: “Следуй за мной!”.

После его болезни и первого приступа душевной тоски, заставившей его оглянуться на свою жизнь, прошло уже около двух лет, и за это время нравственный переворот, совершившийся с Франциском, успел вполне определиться. Мучительная борьба прекратилась, и ему казалось, что он уже ясно видит путь перед собою. Внутренний голос говорил ему, что он должен возненавидеть то, что прежде любил, и полюбить то, к чему до сих пор чувствовал отвращение. Образ Спасителя в терновом венце, призывающего к себе всех страждущих, всех жаждущих успокоения, все чаще и чаще являлся перед его духовными очами.

Чувство сострадания, составлявшее и прежде самую выдающуюся черту в характере Франциска, стало проявляться в нем с еще большей силой. Были люди еще более жалкие, более несчастные, чем нищие, с которыми Франциск желал находиться в братском общении; это были прокаженные, которых в средние века безжалостно исключали из людского общества и изгоняли из опасения заразы, предоставляя их своей собственной судьбе в особо отведенных для их жительства местах. Им бросали милостыню, но бежали от них. Так поступал прежде и Франциск, на которого вид прокаженных наводил такой же ужас, как и на всех. Но, после совершившегося в нем нравственного перелома, он решил победить в себе, во что бы то ни стало, это отвращение и, встретив однажды на дороге прокаженного, устоял против искушения бросить ему милостыню и бежать, а заставил себя сойти с лошади, подошел к пораженному изумлением несчастному, сознававшему, что он для всех служит предметом отвращения, и, оделив его деньгами, поцеловал ему руку с таким почтением, как священнику.

Такой поступок Франциска, конечно, очень знаменателен, как нравственный подвиг и символ самоотречения. Он указывает, как далеко уже зашел Франциск на этом пути. Один из биографов Франциска прибавляет, что через несколько дней после этого случая он отправился в место, где жили прокаженные, и, раздав им милостыню, каждому из них поцеловал руку.

Этот высший акт милосердия должен был доставить Франциску высокое нравственное удовлетворение. Многие, после разных тяжких испытаний и разочарований, отрекаются от мирских благ и наслаждений и обрекают себя на всяческие лишения. Но это отречение от зла далеко не всегда бывает синонимом любви к добру, по крайней мере – действенной любви. Люди, ушедшие от мира и его соблазнов, чаще всего бывают глухи к страданиям своей греховной братии и взирают на нее с некоторым презрением с высоты своего нравственного превосходства и чистоты. Франциск, однако, благодаря своему особенному душевному складу, всегда чувствовал влечение к тем, кто страдает, кто нуждается в духовной поддержке и утешении, и в его душе аскетизм и самоотречение получали совершенно другой смысл, – он не только не помышлял о том, чтобы уйти от мира, но, порвав сам лично все связи с миром и отрешившись от всяких личных потребностей, все-таки остался жить в мире, стремясь приблизиться к тому высокому идеалу, который представляла для него евангельская проповедь.

Глава II

Состояние церкви ХIII века. – Столкновение Франциска с отцом. – Часовня св. Дамиана. – Бегство из родительского дома. – Суд епископа. – Франциск становится свободным. – Его радость. – Франциск выясняет себе свое назначение

Было бы ошибочно рассматривать личность Франциска Ассизского вне той эпохи, в которой он жил и действовал. Его идеализм получает особенное значение именно ввиду материализма, охватившего церковь в то время. Именно тогда, когда он переживал нравственную борьбу и в нем совершался душевный перелом, религиозное положение Италии было таково, что оно не могло не повлиять на его образ мыслей и не толкнуть его на тот путь, на который он готовился вступить.

Испорченность нравов духовенства дошла до такой степени, что никакая серьезная реформа в этом направлении не могла быть произведена. Ереси возникали во множестве, и хотя некоторые из них и проникнуты были высоким духом евангельского учения, но другие поражали своей нелепостью и несообразностью. В то же время распространилось и материалистическое учение, открыто насмехавшееся над церковью и Евангелием. Весьма возможно, что Франциск Ассизский явился тут спасителем католической церкви, которая иначе рушилась бы, подрываемая со всех сторон еретическими учениями и собственной внутренней испорченностью, разлагавшей ее.

В светском духовенстве мздоимство господствовало беспрепятственно, и духовные должности продавались чуть не с публичного торга. Прелат, не бравший взяток, считался каким-то совершенно необычайным явлением. Про членов, римской курии говорили, что они так же глухи, как камень, когда к ним обращаются с просьбами. “Они бесчувственны, как дерево, свирепы, как огонь, непоколебимы, как железо, когда нужно прощать, неприступны и высокомерны, как были и жадны, и ненасытны, как Минотавры”, – говорит один из современников Франциска. Между собой епископы и прелаты постоянно находились в ссоре и заботились только об увеличении своих доходов, прибегая для этого к разным непозволительным средствам.

Вполне естественно, что духовенство, дошедшее до такого нравственного упадка, не внушало к себе никакого уважения и основывало свою власть лишь на суеверном страхе, который оно и старалось поддерживать всеми силами в душах людей. Однако и этот страх оказывался порой недостаточным, и люди восставали против власти недостойного духовенства. В Рим то и дело являлись монахи с жалобами на население тех округов, где находились монастыри, и с просьбой защиты у папства, причем папству часто приходилось прикрывать своим авторитетом недостойных, чтобы сохранить в неприкосновенности прерогативы церкви.

Суеверие было страшно распространено в народе, весь религиозный культ ограничивался лишь выполнением разных религиозных церемоний и обрядов, ничего не говорящих в большинстве случаев ни уму, ни сердцу и мало-помалу превратившихся в какие-то магические формулы, действующие сами по себе. Раз вступив на такой путь, люди доходили уже до абсурда, и в народе распространялись самые удивительные рассказы о чудесах, сотворенных различными реликвиями, которые получали, таким образом, характер настоящих талисманов, одаренных какой-то таинственной силой. Так, например, известен рассказ о купце из Гронинга, похитившем руку св. Жана Баптиста. Как только он завладел этой реликвией, то разбогател, точно чудом, но когда тайна его сделалась известна и у него отняли руку святого и поместили ее в церковь, – купец тотчас же разорился и стал нищим.

Из этого рассказа видно, что реликвии, по тогдашним воззрениям, действовали, невзирая на нравственные качества своего обладателя и даже иногда помимо его воли, как доказывает, например, следующая легенда, еще более курьезная: в Турени, куда должны были привезти реликвии Мартина Турского, были двое нищих, разбитых параличом, которые благодаря этому недугу добывали много денег. Узнав, что скоро должны прибыть реликвии, они испугались, что Мартин их исцелит, и тогда их доходы уменьшатся. Опасения паралитиков оказались вполне основательными. Они решили было бежать из Турени до прибытия туда реликвий, но так как двигались очень медленно, то не успели перебраться вовремя за границы провинции и получили нежелательное исцеление.

Хроники тех времен переполнены подобного рода повествованиями, указывающими на смятение, господствовавшее в умах даже наиболее образованных людей той эпохи, и это смешение понятий, неумение отличить истину от лжи, так же, как и пороки духовенства, конечно, много способствовали распространению ересей в народе. Список еретических учений XIII века поразительно велик, и при этом замечается следующее любопытное явление: почти все ереси берут начало среди низшего духовенства и народа и не заключают никаких метафизических тонкостей, а отличаются рационалистическим направлением. Удары, поколебавшие здание римской церкви и угрожавшие даже ее существованию, исходили преимущественно из темной массы рабочих, бедных и угнетенных, чувствовавших в своем унижении и несчастии, что церковь не выполняет своей священной миссии.

Как только возвышался чей-нибудь голос, проповедуя аскетизм и евангельскую простоту, немедленно возле проповедника образовывалась толпа слушателей, в числе которых можно было найти даже представителей духовенства. Еще в XII веке, до появления Франциска, в Италии возникла секта, проповедовавшая евангельскую нищету. То же самое проповедовал и Пьер Вальдо, основатель секты Лионских нищих. Между этим проповедником и Франциском существует очень много аналогий. Свое учение Пьер Вальдо основывал также на одном лишь Евангелии, требуя от своих учеников отречения от всех благ земных и полной нищеты ради служения бедным. Весьма возможно, что Франциск узнал из рассказов отца об этой секте и о тех преследованиях, которым она подвергалась, весьма возможно, что именно последнее обстоятельство заставило его с особенною настойчивостью проповедовать своей братии покорность церкви и папству, опасаясь для своего ордена участи вальденцев.

Все эти попытки евангельской проповеди ясно указывают, что назревала реакция против материализации церкви, и идеи возвращения к первобытному христианству уже носились в воздухе, когда с Франциском совершился душевный переворот, превративший его из разгульного юноши в апостола нищеты.

Все биографы Франциска подтверждают, что в его время в Ассизи религиозное брожение было сильно, и Франциск не мог оставаться чуждым этому движению.

Жизнь Франциска в отцовском доме после его неудачного рыцарского похода делалась все тяжелее и невыносимее. Старик Бернардоне, мелочный и тщеславный человек, не мог простить сыну гибели своих честолюбивых надежд и разочарования. Он постоянно давал ему это чувствовать и отравлял его существование упреками. Когда же Франциск обрел душевный покой, и христианский идеал назрел в его душе, эти упреки перестали на него действовать, но тут явился новый повод к столкновениям с отцом. Бернардоне, нисколько не стеснявший своего сына, когда он тратил деньги на разные безумства и кутежи, возмутился, когда Франциск перестал пировать с товарищами и начал раздавать нищим все получаемые от отца деньги. Увещевания не действовали на Франциска и, чтобы прекратить его расточительность по отношению к бедным, отец совершенно перестал давать ему деньги. Пропасть между отцом и сыном увеличивалась все более и более, несмотря на все старания кроткой матери, и вскоре они совсем перестали понимать друг друга. Франциск уходил на целые дни из дому и бродил, погруженный в свои мысли, по окрестностям города. Он чувствовал в себе прилив безмерной любви и сострадания к человечеству; в то же время был так одинок, что ему не с кем было поделиться своими мыслями. Франциск пробовал поверять их разным людям, но ясно видел, что его или не понимают, или насмехаются над ним. Он даже попробовал отправиться к епископу и излить ему душу. Но тот, так же как и все, к кому обращался “апостол нищеты” за сочувствием, не понял его и даже усмотрел в его мечтах нечто вредное и противоречащее учению церкви. Не встречая нигде отклика на крик своей измученной души, жаждущей истины и утешения, Франциск все больше и больше уходил в себя и стал искать вдохновения и утешения в обращении к Богу.

Однажды, чувствуя потребность помолиться, он зашел в маленькую часовню св. Дамиана, совсем утонувшую в густой зелени окружавших ее оливковых деревьев и кустов. Величественные кипарисы и сосны скрывали от глаз прохожих маленькую часовню, пришедшую уже в состояние полного разрушения, так как старик священник, живший возле этой часовни, был слишком беден, чтобы ее реставрировать. Но в этой часовне, лишенной всяких украшений, над убогим каменным алтарем, висело превосходно выполненное распятие, замечательное тем, что художник, вопреки господствовавшей рутине, не пустился в детальное воспроизведение страданий Спасителя, действующее на воображение молящихся, а постарался изобразить на лице распятого Христа выражение божественного спокойствия и кротости. Пригвожденный к кресту Христос как будто говорил людям: “Приидите ко мне вси страждущие и обремененные и Аз успокою вы”, – и такое изображение Спасителя, конечно, всего более отвечало душевному настроению Франциска, поэтому-то он часто посещал эту полуразвалившуюся часовню и молился перед ее убогим алтарем. Взывая к Христу, чтобы Он указал ему путь к истине и добру, пролил свет в его душевные потемки, впечатлительный и нервный Франциск не раз, вероятно, впадал в состояние религиозного экстаза, и вот ему показалось однажды, что образ Христа оживляется, и он слышит чудный голос, призывающий его к служению Богу истины. Душа Франциска исполнилась невыразимого блаженства, и он вышел из часовни словно обновленный.

С этого момента миссия Франциска определилась вполне. Душа его была преисполнена страстного обожания Спасителя, кроткий и любящий образ которого как бы звал его следовать за собою и строго выполнять завет евангельской любви и смирения.

Выйдя из часовни, Франциск отдал все, что у него было, даже свою одежду, священнику и с этой минуты твердо решил уйти из отцовского дома и прежде всего заняться исправлением часовни св. Дамиана, которая стала особенно близка его сердцу после испытанных им здесь чудных минут.

Собственности у Франциска никакой не было, кроме нескольких кусков разноцветного сукна, подаренных ему раньше отцом, и лошади. Франциск связал эти куски, сел на лошадь и отправился в Фолиньо, самый коммерческий город в провинции, где ему не раз случалось бывать во время ярмарки. В Фолиньо он без особых затруднений продал свой товар и даже лошадь и богатую упряжь, и с облегченным сердцем отправился назад в Ассизи. Этим актом он уже окончательно порвал все связи со своим прошлым, и поэтому не вернулся домой, аотправился к часовне св. Дамиана.

Священник был очень недоволен, когда Франциск вручил ему деньги, полученные от продажи лошади и сукна. Он подумал, что между Бернардоне и его сыном произошла небольшая ссора, которая может скоро пройти, а потому не согласился принять деньги от Франциска, который, однако, после такого отказа бросил кошелек в окошечко часовни. Он так молил при этом священника позволить ему остаться у него, что тот не решился настаивать на его возвращении к родителям и склонился на его просьбы.

Между тем в доме Бернардоне заметили исчезновение Франциска. Отец его сам отправился на поиски сына в сопровождении своих родственников и соседей. Франциск, заслышав приближение отца и страшась его гнева, спрятался в пещеру, где пробыл целый месяц, не показываясь никому. Только один из слуг отца, сочувствовавший Франциску, знал об его тайнике и приносил ему туда пищу.

Франциск, однако, понял, что долго скрываться не может и что в конце концов ему все-таки нужно будет выйти из своего убежища. Притом не годилось ему, служителю Христа, бояться ни людского гнева, ни насмешек и вследствие этого воздерживаться от вступления на избранный им путь служения Богу. Эта мысль заставила его выйти из пещеры и явиться к отцу. Месяц, проведенный в пещере в одиночестве, не прошел для него бесследно. Одежда его пришла в ветхость, он имел измученный, изнуренный вид, так что, когда он показался на улицах Ассизи, его никто не узнал и все его приняли за помешанного. Толпа уличных мальчишек устремилась за ним с криками: “Сумасшедший! Сумасшедший!”. Заслышав крики, люди бросались к окнам, чтобы посмотреть, что делается на улице. Так поступил и Бернардоне, и его гнев не знал границ, когда он вдруг признал в оборванном безумце, которого преследовала насмешками и гиканьем толпа, – своего сына Франциска!

Бернардоне бросился на него и в гневном ослеплении чуть не задушил. Он втащил его в дом, жестоко избил и, крепко связав, еле живого запер в полутемном чулане.

Однако ни побои, ни угрозы, ничто не действовало на Франциска и не могло поколебать его решимости. Он страдал, но постоянно думал о том, что Спаситель пострадал еще больше. Спустя несколько дней после возвращения Франциска, мать его, сердце которой обливалось кровью при виде мучений сына, попробовала подействовать на него кроткими убеждениями, но видя, что и это тщетно, выпустила его на свободу, так как ей уже невмоготу было видеть его истязания.

Как только Франциск получил свободу, он немедленно отправился в часовню св. Дамиана. Отец страшно рассердился, не найдя его по возвращении, и даже побил жену за то, что она выпустила сына. Но так как он никак не мог примириться с мыслью, что сын его сделался посмешищем всего города, то ему пришло в голову попытаться изгнать сына из Ассизи. С этой целью Бернардоне отправился в часовню. На этот раз Франциск не спрятался при его приближении, а кротко выслушал его ругань и затем объявил ему с твердостью, что никакая сила в мире не в состоянии поколебать его решения, и что так как он стал служителем Христа, то не обязан более повиноваться ничьим приказаниям.

Бернардоне стал упрекать сына в том, что он стоил ему огромных денег. Тогда Франциск указал ему на наполненный монетами кошелек, брошенный им за решетку окна в часовне, когда священник отказался взять деньги, вырученные от продажи товаров в Фолиньо.

Бернардоне взял кошелек и удалился, но все-таки не оставил в покое сына и пожаловался на него в суд. Консулы Ассизи, приняв жалобу Бернардоне, послали за Франциском, но тот отказался явиться в суд, объявив, что, как служитель Господа, он считает себя неподсудным консулам и не подчиняется их юрисдикции. Консулы, по-видимому, были довольны, что Франциск избавлял их от необходимости высказывать свое решение в столь щекотливом деле, и рекомендовали его отцу обратиться к епископу, что тот и сделал.

На суд епископа Франциск явился с радостью, так как ему представлялась возможность публично засвидетельствовать свою преданность Христу и твердую решимость исполнять Его завет людям. В Ассизи распря Бернардоне с сыном наделала много шума, и в городе только и было толков, что о ней; поэтому неудивительно, что в день, назначенный для суда, все жители устремились толпою на площадь Санта-Мария Маджиоре, где епископ творил свой суд. Во мнении жителей Ассизи Франциск, конечно, был безумцем, но так как его отца никто не любил за гордость, высокомерие и жадность, то симпатии больше склонялись на сторону сына, и все заранее радовались предстоящему унижению Бернардоне.

Епископ изложил громогласно сущность дела, заявив, что Бернардоне желает лишить своего сына наследства, и предложил этому последнему добровольно отречься от всех прав на имущество его отца. Все с напряжением ожидали, что ответит Франциск, но тот молча удалился в одну из комнат епископского дворца и затем вышел оттуда совершенно голый, держа в руках свою одежду и кошелек с деньгами, которые еще оставались у него.

– Слушайте все, – сказал он. – До сих пор я называл Петра Бернардоне своим отцом, но с этого момента я хочу служить только Богу. Вот почему я отдаю своему отцу деньги, из-за которых он столько мучается, свою одежду и все, что от него имею, и отныне буду говорить только: “Отче наш, иже еси на небеси”.

Изумленная толпа внимала Франциску, пораженная его видом и его словами. Нагота его не возмущала чувства стыдливости людей: в XIII веке на этот счет существовали совершенно иные понятия, нежели теперь. Напротив, Франциск сразу вырос в глазах впечатлительной итальянской толпы, и ропот негодования встретил Бернардоне, который, нисколько не смущаясь, свернул одежду Франциска и унес вместе с его тощим кошельком, в то время как епископ прикрыл своим плащом его сына, побледневшего и дрожавшего от холода.

Франциск был счастлив; он завоевал себе свободу и чувствовал, что приобрел много сторонников среди людей, готовившихся осмеять его. Он победил их своей искренностью, наивной верой и горячим стремлением – не отделять слова от дела.

Когда это случилось, Франциску было только еще 25 лет. Молодость брала свое, и ему хотелось излить свою радость в песнях и поведать всему миру о том величайшем счастье, которое выпало ему на долю. Это счастье называлось свободой. Франциск чувствовал себя свободным, как птицы небесные, и хотел, подобно им, воспевать хвалу Господу. Он не мог успокоиться и в состоянии радостного возбуждения долго бродил по пустынным тропинкам, извивающимся по склонам горы Субазио, наполняя лес звуками своих песен.

Природа как бы отвечала его внутреннему настроению. Была весна и всюду чувствовалось ее веяние. Кое-где в ущельях еще лежал снег, но кругом уже все зеленело, и горячие лучи мартовского солнца пробуждали к новой жизни природу после зимнего сна. Птицы весело чирикали, как бы вторя пению Франциска, и ему казалось, что вся природа вместе с ним славословит Творца.

Франциск шел, распевая песни трубадуров, взывающие к подвигам. Он не чувствовал прохлады, хотя на нем был только старый плащ, данный ему садовником епископа, и рубашка из грубого холста. Пением он привлек внимание разбойников, прятавшихся в лесу. Они его остановили и спросили: “Кто ты?”


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю