Текст книги "Месть графа Эберлин (ЛП)"

Автор книги: Джулия Лэндон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)

Месть графа Эберлин

1 Глава

Лето 1808 года

Хэдли Грин, Западный Сассекс

Граф Эберлин покинул Лондон с видом человека, будто мир – у него в ладони. Его особняк, изысканный и стильный, располагался в Мейфэре, а под седлом – мощный серый араб, привезенный прямиком из испанских конюшен. На нем – камзол из тончайшей бельгийской шерсти, шелковая рубашка и шейный платок от знаменитого флорентийского портного, шотландские лосины и гессенские сапоги из мягкой французской кожи. Самоуверенный и богатый, он восседал на своем коне, словно король, ведущий в бой армию.

Пять часов спустя он достиг вершины холма, откуда открывалась панорама Западного Сассекса. Внизу, укрытая в ложбине, как драгоценность, раскинулась деревушка Хэдли Грин – игрушечные коттеджи под тростниковыми крышами, яркие всплески садов, Главная улица, гудящая голосами торговли. И, конечно же, – та самая лужайка, деревенский центр жизни.

Внезапно сердце сдавило острой болью. На лбу выступил липкий пот, кожу бросило в жар, и голову окутала странная, ватная легкость. Опасаясь рухнуть с лошади, он резко натянул поводья.

Он наивно полагал, что воспоминания о случившемся здесь давно похоронены, стерты из памяти. Но теперь, с трудом хватая воздух, он смотрел на детей, играющих на той самой лужайке, где пятнадцать лет назад за преступление повесили его отца.

Граф Эберлин – или Тобин Скотт, как его тогда называли, сын плотника Джозефа Скотта – не бывал здесь со дня смерти отца. Забылись очертания дорог, ландшафт, забылось все. Он не ожидал увидеть эту лужайку, не ожидал, что его настигнет такая болезненная, нутряная реакция. Он чувствовал, как сквозь кору забвения пробиваются ржавые, давно истлевшие чувства. Ему казалось, что он мертв внутри, не способен ни на какие эмоции – ни светлые, ни темные.

Глядя на лужайку, он поражался – насколько изощренной может быть игра разума и сердца. Он почти видел призрак эшафота, почти ощущал запах жареной баранины и разливного эля, которыми торговали тем утром, в день казни его отца. Казалось, повозки все еще выстроились вдоль улицы, окружая зловещую конструкцию виселицы.

Ребенок с визгом промчался через лужайку и бросился в объятия мужчины, который подхватил его и, смеясь, закружил над головой.

В день смерти его отца тоже были дети, игравшие у самой кромки лужайки. Зеваки, пришедшие пораньше, чтобы выпить эля и съесть баранину, составляли зрительскую массовку. Тринадцатилетний Тобин едва ли понимал, насколько праздничным, почти абсурдным, может быть зрелище казни. Когда отца вывели на лужайку, толпа, подогретая пивом, с пьяным энтузиазмом выкрикивала: «Вор! Кровь вора!», прежде чем приложиться к своей кружке.

Он думал, что похоронил этот образ – отца, стоящего на эшафоте, с лицом, обращенным к небесам, и смиренно принимающего свою судьбу. Он думал, что закопал его глубоко, в самую черную топь внутри себя, где ничто не может прорасти. Но в этот летний день, против воли, он снова увидел его, с пугающей ясностью. Он ослабил галстук, пытаясь вдохнуть – грудь словно сдавили тисками.

Ему не следовало видеть казнь отца – кто бы позволил сыну стать свидетелем подобного кошмара? Но именно потому, что ему было тринадцать, он замаскировался и пришел. Ничто не могло удержать его от того, чтобы быть рядом с отцом в его последние мгновения на этой земле – ни скорбящая мать, ни младшие братья и сестры, погруженные в отчаяние, ни священник, тщетно пытавшийся убедить его в том, что Джозеф Скотт обретет прощение и утешение на небесах. Мальчик на пороге взросления, яростный, бессильный – Тобин был ведом инстинктивным желанием: быть там, увидеть эту несправедливость своими глазами, запечатлеть ее навсегда в памяти и душе, чтобы никогда не забыть, никогда не простить.

До этого самого момента он наивно полагал, что навеки онемел, заледенел, утратил способность чувствовать.

Он спешился и, присев на корточки, сосредоточился на дыхании, которое словно украли из его легких. Он закрыл глаза и отчаянно пытался остановить поток воспоминаний, не допустить, чтобы перед глазами снова и снова возникал образ отца, корчащегося в агонии…

Но образы нахлынули, словно шторм. День был ярким, теплым, безоблачным – как и сегодня. Тобин, надвинув шляпу на глаза, чтобы его не узнали, стоял на корыте для лошадей и смотрел поверх голов толпы. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица, когда священник предложил его отцу последнее слово. Отец отказался, и Тобин пришел в ярость. В ярость! Это был его шанс закричать во все горло, что он не воровал драгоценности графини, что его несправедливо обвинили и осудили! Это был его момент – сорвать маски с этих лицемерных судей, разоблачить их глупость и предрассудки! Но отец упрямо молчал, сохраняя невыносимое, непроницаемое спокойствие.

Под злорадный гул толпы священник начал читать молитву, а палач тем временем накинул на лицо отца черный мешок и обмотал его шею петлей. Медленно, с деланным сочувствием, словно помогая немощному старику, он подтолкнул отца на плаху. И в тот же момент, как по сигналу, двое мужчин выдернули ее из-под ног, вздернув связанное тело в воздух. Отец корчился на веревке, его ноги отчаянно искали опору, надежду, но нашли лишь пустоту, несущую смерть. К счастью, Тобин не увидел финала – он потерял сознание, упав с корыта и разбив лицо. Когда он пришел в себя, толпа уже рассеялась, а тело отца уносили прочь. С кровью, сочащейся из носа, оглушенный горем, он лежал на земле под тяжестью непоправимой утраты.

Это чудовищное преступление, совершенное против его семьи, навсегда оставило шрам на его душе. Он потерял невинность, надежду, веру в справедливость. Он очерствел, стал непроницаемым, слепым к чужой боли, неспособным на нежность. Если кто-то заглянул бы ему внутрь, он увидел бы только гниль и черную пустоту.

Единственным чувством, которое осталось в сердце Тобина, была жажда мести. И именно она привела его обратно в Хэдли Грин.

Тобин вскочил в седло и свернул на старую, разбитую дорогу, которая, если память не изменяла, огибала деревню, позволяя избежать проклятой лужайки. Его конь осторожно ступал по ухабам, под низкими, корявыми ветками деревьев. В памяти всплывали воспоминания: как суд и казнь отца разрушили жизнь семьи Скоттов. Тобин, его мать, сестра Чарити и брат Рубен стали изгоями, отмеченными печатью позора. Они были детьми вора, укравшего бесценные драгоценности у обожаемой всеми графини Эшвуд. Сокровищ, которые, конечно, так и не нашли – потому что Джозеф Скотт не совершал этого преступления и не мог указать, где искать украденное.

Джозеф Скотт был честным человеком, мастером своего дела, талантливым резчиком по дереву. Его смерть лишила семью средств к существованию. Им оставалось лишь принять милостыню и стать приживалами в церковном приходе. Гордая, честолюбивая женщина, мать Тобина не могла вынести презрение общества, в котором некогда занимала достойное место. Она также не могла принять унижение – жить на подачки. Через несколько недель после трагедии она приняла решение – перевезти семью в Лондон.

В тот день, когда они ждали дилижанс, в центре города появился экипаж графини Эшвуд – украшенный красными плюмажами и золотыми вензелями. Ливрейный кучер распахнул дверцу, и из кареты выпрыгнула мисс Лили Будин в очаровательном бледно-голубом платье. До блеска начищенные черные ботиночки, волосы, собранные в аккуратную прическу и перевязанные бархатными лентами – такими желанными для Чарити, не сводившей глаз с витрины лавки миссис Лэнгли. Лили Будин протянула руку, помогая спуститься своей гувернантке, а затем с энтузиазмом потащила ее к кондитерской, радостно улыбаясь и показывая на разноцветные сладости.

Сердце Тобина сжалось от ненависти и ярости. Маленькая лгунья! Эта девочка, воспитанница графини, была единственным свидетелем, утверждавшим, что видела отца в Эшвуде в роковую ночь, когда пропали драгоценности. Лгунья! А сколько дней он, Тобин, проводил в ее компании, пока отец усердно работал над созданием великолепной лестницы в Эшвуде, на которую съезжались посмотреть со всей округи. Он помогал отцу, но были дни, когда тот специально отвлекал его от работы, поручая развлекать девчонку. Лили была на пять лет младше Тобина, даже младше Чарити. Ему претила роль няньки, но он молча уступал воле отца, становясь ее компаньоном, слугой, покорным исполнителем ее прихотей.

В отместку, она оклеветала его отца, заявив мировому судье, что видела, как он уезжает из Эшвуда ночью, после кражи. В темноте, под проливным дождем. Но она точно узнала его по лошади! В тот самый момент, когда прозвучали эти слова, надежда покинула отца навсегда.

А теперь Лили Будин приехала в деревню за конфетами, в то время как Тобин и его семья готовились к унизительному отъезду, к жизни вдали от родного дома.

Она жила в роскоши, а его семья была вынуждена ютиться в двух комнатах в трущобном районе Сент-Джайлс, кишащем преступниками. Его мать, чьи глаза устало слезились, шила при тусклом свете коптящей торфяной печи, стараясь не упустить ни одного стежка. Жизнь превратилась в жалкое существование – для семьи, некогда привыкшей к достатку. И это не могло не сказаться. Вскоре после переезда, весной, Рубен, младший брат Тобина, умер от лихорадки, свирепствовавшей в грязных переулках Сент-Джайлса. Недолго пережила его и мать.

Тобину едва исполнилось четырнадцать, а его сестре – одиннадцать, когда они осиротели. И сейчас он мог вспомнить тот ужас, который его тогда охватил. Что будет с ними? Эта мысль грызла его изнутри и лишала сна. Он с трудом удерживал скудную пищу в желудке. «Ты не можешь умереть! – кричала Чарити, вцепившись в его руку. – Если ты умрешь, что будет со мной, Тобин? Если ты умрешь, я тоже умру!»

Ее наивные, отчаянные слова воодушевили его, заставили подняться с колен и идти вперед. Он вспомнил о людях, оставшихся в Хэдли-Грин – о тех, кто спал в теплых постелях, ужинал вкусной едой и не испытывал нужды ни в чем. И тогда он принял решение: однажды он отомстит за свою семью.

Имея в кармане всего несколько монет, Тобин привел Чарити в лавку платьев и купил ей добротное, практичное платье. Затем он отвел ее в церковь. Ректор, сморщенный старик с серебристыми пучками волос в ушах, сжал плечо Тобина своей печеночными пятнами покрытой рукой. "Мы найдем ей место горничной, не сомневайтесь, – сказал он. – Благотворительное Женское Общество очень благосклонно к сиротам".

Тобин не знал, что это значило на самом деле, и его кулаки сжались сильнее, когда викарий увел Чарити. Она оглянулась на него через плечо, и ее глаза были широко раскрыты от страха. Он пообещал своей сестре, что вернется за ней, как только сможет, но в тот день, стоя в притворе, он понятия не имел, как или когда он за ней вернется.

Тощий, как стебель фасоли, глупый, как травинка, он поднялся и пошел дальше, выбиваясь в одиночку и выживая чистой удачей.

Естественно, он направился в доки, потому что что еще оставалось делать мальчику без перспектив, кроме как мечтать о другой жизни в другой стране? У него были хорошие данные: высокий рост и широкие плечи, а также умение читать, писать и считать ему в помощь. Он планировал наняться на один из трехмачтовых торговых кораблей, но его ограбили и избили почти до бесчувствия какие-то матросы, увидевшие легкую добычу. Он пришел в себя, когда кто-то схватил его за шиворот, и перед ним заплясало румяное, мясистое лицо. Тобин ударил наугад, не попав ни во что, и мужчина хмыкнул. Он оглядел Тобина маленькими темными глазами. "Успокойся, парень. Тебя изрядно отделали, но не я".

Это было болезненно очевидно для Тобина. Шляпа пропала, челюсть болела, а карманы были вывернуты наизнанку.

– Готовить умеешь? – спросил мужчина.

– Нет, – ответил Тобин, и его голос сорвался.

– Скажи "да".

Тобин был смущен. Зачем ему говорить "да", если это неправда?

– Давай же, скажи "да", – повторил мужчина, хорошенько встряхнув Тобина.

– Да, – ответил Тобин в замешательстве.

– Очень хорошо. Ты будешь моим помощником, а взамен получишь каюту, еду и пять фунтов в конце плавания.

Только тогда Тобин понял, что находится в корабельном камбузе.

– Итан Болгер – мое имя, – сказал мужчина. – Я кок на этом корабле. Большинство зовут меня просто Болге. А как твое имя, молодой человек?

– Тобин. Тобин Скотт.

– Ах, Скотти, из тебя получится прекрасный ученик, – заявил Болге, бросая Тобина на пол. – Можешь начать с нарезки моркови.

Так началась жизнь Тобина в море. В течение двух лет он плавал по морям с Итаном Болгером, нарезая морковь и помешивая огромные чаны с корабельным варевом. В течение двух лет он стоял у столов офицеров и разливал им вино, впитывая все, что мог, об английской торговле.

Он видел десятки портов. Он ходил по переполненным рынкам, мимо заклинателей змей и торговцев шелком, торговцев специями и трубок с гашишем. Он видел людей, непохожих ни на кого, кого он когда-либо видел раньше, людей, чья кожа была черной, как ночь, чьи глаза были круглыми или раскосыми, кто одевался в одежды, красочные, как радуги, и говорил на языках, которые иногда звучали лирично, а иногда резко.

Он видел женщин, красивых женщин! Рыжих, брюнеток и златовласых. Женщин с большой грудью, маленькой грудью и щедрыми бедрами, худых и высоких, женщин с голубыми глазами, зелеными глазами, карими глазами, черными глазами. Все они были интригующими, все они были заманчивыми, все они манили молодого человека.

Тобин узнал, что мужчины ценят власть превыше всего, а также узнал о мушкетах в Каире. Однажды небольшая стычка разразилась, когда французские моряки прибежали на помощь своему соотечественнику на рынке. Француз пытался продать два ящика оружия. Тобина осенило: на континенте шла война столько, сколько он себя помнил. Он никогда не задумывался о вооружении, которое необходимо для ведения войны, и ему показалось, что это гениальный вид торговли. Спрос на оружие будет существовать всегда.

Он купил свой первый ящик оружия там, в Каире, на деньги, сэкономленные из своей скудной зарплаты. Месяц спустя он продал его французскому наемнику и согласился привезти еще.

Это было десять лет назад, но казалось, что прошла целая жизнь. Ему довелось пережить морскую болезнь, пережить людей, которые хотели его кошелек. Он пережил преследование пиратов, обстрел французским флотом и погоду, которую наслал сам Сатана. Он выжил и научился торговать.

Он также узнал, что люди, зарабатывающие на войне, редко верны стране или женщинам, но они верны конфликтам и оружию. Он сколотил кровавое состояние и теперь владел пятью фрегатами, которые перевозили оружие между Европой и Северной Африкой. Он вел захватывающую жизнь, полную опасностей и интриг, красивых женщин и роскошной жизни.

Но этого было недостаточно. Ничто, казалось, не могло заполнить дыру, которую повешение отца прожгло в его сердце. Ничто не могло исправить страдания его семьи из-за этого ложного обвинения.

Весной 1802 года Тобин спас Чарити от жизни, в которой приходилось выносить горшки за богатыми людьми. Теперь она была хозяйкой его величественного особняка в Мейфэре. Он осыпал ее платьями и драгоценностями, и хотя Чарити ценила его усилия, они пришли слишком поздно для нее. Она родила дочь вне брака, и общество презирало ее из-за ее скромного происхождения, ее низкого занятия и ее незаконнорожденного ребенка. Не было такой суммы денег, которая могла бы снять порицание, которое общество обрушило на таких женщин, как Чарити.

Единственное, что могло бы искупить ее вину, – это придать ей легитимность. Если бы у Тобина был титул, он поверил бы, что это дало бы ей доступ хотя бы в какую-то часть общества. Получение титула могло бы показаться невозможным для любого другого человека, но он был полон решимости, что общество больше никогда не будет диктовать ход их будущего.

Поэтому он пошел и купил титул.

По правде говоря, он свалился ему на голову. Малоизвестный датский граф, лорд Эберлин, договорился с Тобином о том, чтобы тот привез ему достаточно оружия для оснащения небольшой армии, но не смог заплатить. Тобин был в ярости. Он доставил оружие, подвергая себя и свою компанию значительному риску, и он не собирался быть обманутым.

Так случилось, что народ Дании переживал внутреннюю смуту. Старые акты о правах стали уступать место народной воле и стремлению крепостных стать землевладельцами, как это сделали французы поколение назад. Тобин воспользовался этим и заверил Эберлина, что может значительно осложнить ему жизнь. А затем он сделал ему предложение, от которого тот не смог отказаться – щедрую плату за свое поместье и титул.

Бывший граф Эберлин взял деньги, которые у него были, и перебрался на Барбадос. Потребовалось лишь щедрое пожертвование в суды Копенгагена, чтобы закрыть глаза на сделку и передать небольшое поместье и титул графа Эберлина Тобину. Он свел к минимуму разногласия среди арендаторов, передав пахотные участки земли непосредственно крепостным, обрабатывавшим землю графа на протяжении десятилетий. В результате поместье теперь представляло собой лишь лес и усадьбу.

Тобина не волновало поместье; для него имела значение Англия. Теперь он был графом в английском обществе, которое было довольно чувствительно к титулам и правам. Он совершил невозможное – он стал одним из них.

Зимой 1807 года новоиспеченный граф Эберлин вернулся в Лондон, чтобы провести Рождество со своей сестрой. Однажды вечером за ужином она сказала ему, что старый граф Эшвуд умер.

– Скатертью дорога, – усмехнулся Тобин и жестом попросил лакея наполнить его бокал.

– Он не оставил наследника, знаешь ли, – сказала Чарити.

Тобин пожал плечами.

– Мисс Лили Будин теперь его ближайшая родственница, поэтому ее назвали графиней, и она наследует все поместье Эшвуд.

Это привлекло все внимание Тобина. Он оторвал взгляд от гуся, украшавшего фарфоровые тарелки Limoges.

– Представь себе, – сказала Чарити, поднимая бокал, – она, из всех людей выросла в графиню.

От этой новости у Тобина кровь похолодела в жилах. Он вспомнил о несправедливости, которую она обрушила на него своей ложью, ложью, которая все еще гноилась в нем, как гнойная рана. И он вернулся в Хэдли-Грин, чтобы исправить эту ошибку раз и навсегда.

Воспоминания настолько захватили Тобина, что он не заметил, где находится, пока величественно не вырос перед ним Тиберийский парк. Он остановился, чтобы долго смотреть на это место. Все было так, как он помнил, – монолит, слишком большой, чтобы кто-либо, кроме короля, мог его содержать, заброшенный из-за нехватки денег.

Иногда Тобину казалось, что Бог почти предназначил его здесь. Случайность, что он вообще вспомнил это место, но совершенно случайно вышло так, что Тобин принял на работу ирландца для разведения лучших скаковых лошадей для него. Когда его агент сказал ему, что ирландец будет разводить кобыл в Китбридж-Лодж в Западном Сассексе, это было похоже на то, что небеса подготовили ему сцену. Конечно, Тобин знал о Китбридж-Лодж; его отец работал там, когда Тобин был мальчиком. Это напомнило Тобину, что в Западном Сассексе есть несколько особняков, и он задумался…

Как только он завершил покупку Тибер-парка, началась работа над поместьем. Он был рад видеть достигнутый прогресс. Белый камень был очищен от грязи и копоти, и началось строительство двух новых крыльев, которые, примыкая к существующему дому, образовали бы квадрат вокруг пышных садов. Он заказал для него европейские ковры и мебель, купил целые поколения коллекций произведений искусства с аукционов имений. Он обменивался на севрский фарфор и гобелены Гобеленов, и даже на французскую мебель XVIII века, принадлежавшую перемещенному члену французской аристократии, отчаянно пытавшемуся сохранить свою привилегированную жизнь в Англии. Тобин заказал апельсиновые деревья из Испании, чтобы заполнить оранжерею, и нанял главного садовника, который придерживался философии и техник покойного, но знатного Кэпабилити Брауна. Ни одна копейка не будет сэкономлена на превращении Тибер-парка в жемчужину Западного Сассекса.

Поскольку власть богатства и имени Эшвуда уничтожила его семью пятнадцать лет назад, Тобин использует силу своего богатства и имени, чтобы уничтожить Эшвуд и его новоиспеченную графиню Лили Будин.

2 Глава

2 Глава

Осень 1808 года

Порыв ветра затрещал стеклами Эшвуда. Лили оторвалась от кавардака, который она устроила на стене в салоне, и увидела, как осенние листья проносятся мимо окна небольшими стайками красного и золотого. Темные тучи сгущались на горизонте, просачиваясь над золотым пейзажем. Лили слышала, как Линфорд, старый дворецкий Эшвуда, кричит на горничных, чтобы они закрыли окна перед дождем, который наверняка пойдет.

Он может и закроет окна, но он не сможет остановить течи вокруг старых оконных рам. Или заделать эту дыру, которую она сама же и сделала. В порыве безумной досады Лили вздумала сама содрать обои. Началось все с потрепанного уголка, и она увидела под ними панели, и подумала: "Разве это так сложно – снять обои?". Она оторвала полоску. А потом еще одну. И еще несколько с разной степенью успеха. Оказалось, что клей держит крепко в одних местах и не очень в других.

Ее неспособность сделать что-то такое простое, как содрать обои, заставила ее гнев взлететь до небес. Она пожелала, чтобы дождь лил так сильно, чтобы смыл Тибер-парк. Она представила себе это: грандиозное поместье в георгианском стиле, сметающее вниз по реке, сталкиваясь со строительством новой мельницы Тибер-парка, и оба превращаются в руины.

"Будь осторожна в своих желаниях, лассо", – пробормотала она и сильно потянула обои. В ее руках оказались два маленьких кусочка. "Черт бы побрал эту стену!". Учитывая последние неудачи, гораздо вероятнее, что Эшвуд будет смыт. На самом деле, она была удивлена, что Тобин Скотт еще не приказал этому произойти. О, какое удовольствие он бы получил, увидев, как Эшвуд смывается и Лили Будин кувырком скатывается вниз по реке вместе с ним!

Со вздохом она уронила куски обоев на кучу, которую она уже собрала, когда Линфорд, прихрамывая, вошел в комнату.

"О, дорогой, у вас колено болит, Линфорд?" – спросила Лили.

"Немного", – согласился старик с легкой гримасой. "Дрянная погода надвигается. Приехал мистер Фиш, му'ум. Я позволил себе позвонить за чаем".

Они могут быть и бедны, но они, безусловно, богаты, когда дело касается приличий. "Спасибо. Пожалуйста, попросите мистера Фиша войти".

Через мгновение вошел мистер Фиш, выглядевший сурово, который был на два дюйма ниже Лили в своих сапогах. Он замедлил свой целеустремленный шаг, когда увидел беспорядок, который устроила Лили, и вопросительно посмотрел на нее.

Тыльной стороной руки Лили отодвинула темную прядь волос со лба. "Вы выглядите довольно мрачно, сэр".

Его брови еще больше нахмурились. "Пять арендаторов уведомили поместье о том, что намерены пасти стада на более зеленых пастбищах".

Пульс Лили подскочил. Она скрестила руки. "Полагаю, вы имеете в виду Тибер-парк".

"Естественно".

Этому не было конца! С тех пор как она вернулась в Хэдли-Грин, Лили страдала от множества писем, все от мистера Сибли от имени Тибер-парка, все требовали чего-то того или иного. Одно письмо сообщало ей, что Тобин предложил ее арендаторам прибыльную долю собранного урожая в Тибер-парке в обмен на их аренду. Другое письмо сообщало, что он переманил людей с мельницы, которую она строила в Эшвуде в надежде получить доход, чтобы построить свою большую и лучшую мельницу выше по течению реки. Она потеряла трех лакеев для Тибер-парка, а также конюха.

И, конечно, были эти сто акров ее самых прибыльных земель, против которых он подал иск, утверждая, что они по праву принадлежат Тибер-парку. Мистер Фиш и мистер Гудвин, поверенный Эшвуда, заверили Лили, что он добьется успеха в своем иске, и что на слушании завтра Эберлин – Эберлин! Честно говоря, не Тобин Скотт, а граф Эберлин Датский, представьте себе! – получит эту территорию, все из-за каких-то непонятных, смехотворных ошибок в законах о наследовании и передаче прав.

Лили утверждала, что ее положение как новой законной графини Эшвуда может сыграть ей на руку. Поместье и титулы были установлены не кем иным, как самим королем Генрихом VIII, когда, передавая Эшвуд в дар первому графу, он изложил правила наследования: а именно, любой наследник, мужчина или женщина, имеет право на землю, которая является Эшвудом, и право на титул! Любой кровный наследник, любой усыновленный наследник, любой наследник вообще!

Но Тобин нашел какую-то крошечную лазейку в законе, которая позволила ему отнять у нее эти акры. "Боюсь, потребуется чудо библейских масштабов, чтобы решение было в вашу пользу", – извиняющимся тоном сказал мистер Гудвин.

А теперь пятеро арендаторов уходят.

"Что он предложил?" – спросила Лили.

"Я не могу сказать точно", – сказал мистер Фиш. "Но, по-видимому, построены новые коттеджи и вспаханы поля, которые лежали без дела годами. Они засеют их весной".

Честное слово, если бы у Лили была пушка, она бы направила эту вещь на Тибер-парк и подожгла его сама. "Какие арендаторы?"

"Семья Питерман. Есть пять крестьян с этой фамилией, все родственники по браку, все занимаются сельским хозяйством на восточной стороне, и все они убеждены в процветании Тибер-парка", – сказал мистер Фиш.

Восточная сторона была противоположной от ста акров и, естественно, следующим самым продуктивным, прибыльным участком земли в Эшвуде. "Он ужасно настойчив, не правда ли?" – огрызнулась она, когда Линфорд, прихрамывая, вошел в комнату, неся чайный сервиз. "Как будто уничтожение Эшвуда вернет его отца", – сердито добавила она. Она резко развернулась к окну.

"Как мы уже обсуждали, вы страдаете от многолетнего неэффективного финансового управления здесь, в Эшвуде, и он мастер в том, чтобы охотиться на такие поместья, как это. И все же, есть кое-что еще," – сказал мистер Фиш.

"Еще!" – воскликнула она и обернулась.

Мистер Фиш задумчиво посмотрел на свою руку. Он расправил плечи.

"Что это, мистер Фиш?" – подтолкнула его Лили. "Пожалуйста, говорите прямо, так как я чувствую себя отчаянно лишенной терпения сегодня".

Мистер Фиш прочистил горло. "Я изучал наши бухгалтерские книги. Я боюсь, что если мы не стабилизируем доходы Эшвуда в течение зимы, мы обанкротимся к лету".

Лили почувствовала, как кровь отлила от ее лица. "Вы должны объяснить, что это значит".

"Что мы пойдем по пути некоторых других поместий. То есть, будем проданы по частям для удовлетворения кредиторов. Дом превратится в музей. Ваш титул…" Он взглянул на Лили. "Титул остается с поместьем, конечно".

Лили не могла заставить себя говорить какое-то время. Ее голова была полна противоречивых, спутанных мыслей. "Это его план, не так ли? Он намерен увидеть, как нас разберут на части". Она начала расхаживать по комнате, ее разум бешено работал, пытаясь придумать что-нибудь, что они могли бы сделать. "Мы должны сделать все возможное, чтобы избежать этого", – сказала она мистеру Фишу. "У вас есть какие-нибудь идеи, как мы могли бы это сделать?"

"Несколько", – сказал он. "Во-первых, мы должны сохранить наличные деньги. Мы будем искать любой способ, которым мы могли бы получить прибыль, когда будем сеять наши зимние культуры. Но, леди Эшвуд, мы не можем сеять без крестьян".

"Возможно, мы могли бы снизить арендную плату, чтобы привлечь их", – предположила она. "Или продать вещи. Мебель. Все, что не является абсолютно необходимым".

"Я смею сказать, что потребуется больше, чем несколько предметов мебели, чтобы спасти поместье".

Было кое-что еще, что могло бы спасти их: пропавшие драгоценности, где бы они ни были, но никто не смог найти их за пятнадцать лет.

"У меня есть одно предложение", – сказал мистер Фиш, и, что удивительно, его щеки покраснели.

Лили остановилась и с любопытством посмотрела на него. "Какое предложение?"

"Вы могли бы активно искать мужа".

Брови Лили взлетели вверх.

"Мадам, простите меня", – быстро сказал он, – "но в первоначальном указе говорится, что любая наследница-женщина должна выйти замуж за титулованного мужчину или лишиться поместья и титула после своей смерти." При взгляде Лили, полном удивления, он объяснил: "Это был способ защиты собственности. Никакой… грубиян не мог соблазнить ее, чтобы войти во владение этим. Ваше поместье – ваше приданое. Вы просто выбираете титулованного мужчину, который не обременен долгами и имеет наличные деньги."

"Это не совсем тот способ, которым я собираюсь искать мужа, мистер Фиш. И я смею сказать, что это не так просто. Начнем с того, что после катастрофического поворота Киры здесь, я вряд ли пользуюсь большим спросом в обществе."

Мистер Фиш снова посмотрел на свои руки. Он снова прочистил горло. Его щеки сейчас были совсем темными. "Мадам, простите меня за прямолинейность, но я скорее думаю, что любой мужчина, сто́ящий соли, влюбится в вас, если ему хоть немного поощрять."

Лили моргнула.

"А дамы в Хэдли-Грин очень любят сватовство. В частности, леди Хорнкасл имеет связи в Лондоне. Я уверен, что она с большим удовольствием поможет вам." Он посмотрел вверх.

Лили уставилась на него. Мистер Фиш был действительно очень умным человеком. Он придумал способ убить двух зайцев одним выстрелом.

"По крайней мере, вы могли бы подумать об этом," – сказал он.

"Да," – сказала Лили, внимательно глядя на него. "Я подумаю об этом. Однако у меня есть другое предложение."

"О?" – спросил мистер Фиш, выглядя довольно обнадеженным.

"Мы находимся в ситуации, когда у нас заканчиваются деньги из-за него, не так ли?"

"Да, частично."

Лили слегка криво улыбнулась. "Тогда, если бы мы знали, что он намерен сделать, прежде чем он это сделает, мы могли бы предпринять шаги, чтобы предотвратить это."

Мистер Фиш выглядел смущенным. "Простите?"

"Подумайте об этом, мистер Фиш," – сказала она, приближаясь. "Если бы мы знали о его предложении семье Питерман до того, как он его сделал, мы могли бы предложить им что-то более привлекательное. Возможно, большую долю урожая, например." Лицо мистера Фиша, выражавшее удивление, постепенно сменилось снисходительной улыбкой. "Но, мадам… как мы могли узнать, что он намерен сделать, прежде чем он это сделает?"

Эта часть ее плана была немного сложной. Но Лили улыбнулась в ответ, как будто у нее все было продумано. "Так получилось, что в среду я ездила в деревню, и Луи – лакей, вы его знаете, не так ли?" Мистер Фиш кивнул.

"Луи сопровождал меня. Когда мы шли по лужайке, я заметила молодого человека, который показался мне странно знакомым. Я сказала об этом, и Луи сообщил мне, что этот молодой человек – брат Агаты." Ее улыбка стала шире. "Агата работает здесь горничной."