332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Джулиан Барнс » Англия, Англия » Текст книги (страница 14)
Англия, Англия
  • Текст добавлен: 17 сентября 2016, 20:08

Текст книги "Англия, Англия"


Автор книги: Джулиан Барнс






сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Но если продажный Папа мог править Ватиканом… – случайно сорвалось с ее языка после утомительного дня. Пол уставился на нее испепеляющим взглядом. Он не терпел никаких шуточек насчет Острова.

– По-моему, дурацкое сравнение. И вообще, не думаю, что при продажном Папе дела в Ватикане шли лучше. Отнюдь.

Марта мысленно вздохнула.

– Наверное, ты прав.

Когда-то они вместе боролись с сэром Джеком, что должно было укрепить их союз. Но, кажется, вышло совсем наоборот. Что же, Пол искренне верит в идею «Англии, Англии», разве не так? Или его вера – лишь симптом угрызений совести?

– А знаешь, давай позовем твоего бездельника, доктора Макса, и спросим, кто лучше руководит крупными политическими и религиозными организациями: идеалисты, циники или нормальные практичные люди. Спорим, он сорок бочек арестантов наговорит.

– Замнем. Ты прав. Мы здесь не Католической церковью рулим.

– Да уж, по всему видно.

Его тон – педантичный, фарисейский – показался Марте невыносимым.

– Послушай, Пол, мы сорвались на спор, а с чего вдруг – я не понимаю. Я вообще последнее время ничего не понимаю. Но если речь о цинизме, спроси себя, далеко бы ушел сэр Джек, не будь в его характере необходимой доли цинизма.

– И это тоже цинизм.

– Тогда сдаюсь.

Теперь же, сидя в своем кабинете, она подумала: в одном Пол прав. Я воспринимаю Остров как всего лишь благовидное и хорошо отлаженное средство для зашибания денег. Однако я им управляю, видимо, так же хорошо, как управлял бы Питмен. Может, это и оскорбляет Пола?

Подойдя к окну, она окинула взглядом пятизвездочную панораму, когда-то выбранную для себя сэром Джеком. Внизу, на мощеной улочке, затененной выступающими верхними этажами домов в стиле «фахверк», Гости отворачивались от подобострастных лоточников и нищих, чтобы полюбоваться, как пастух гонит стадо на рынок. На среднем плане сверкали в вечерних лучах солнечные батареи двухэтажного автобуса, припаркованного у Мемориального Стэкпулов-ского пруда; еще дальше, на общинной лужайке, шумно играли в крикет, и кто-то как раз бежал к калитке. Наверху, в той единственной части панорамы, которая еще не принадлежала «Питко», реактивный самолет компании «Островфлот» делал вираж, чтобы половина его оплаченного груза могла окинуть прощальным взглядом Теннисоновские холмы.

Марта отвернулась, хмуря лоб, ощущая, как сводит челюсти. Почему все в жизни шиворот-навыворот? В Проект она не верит – но успешно воплощает его в жизнь; а вечером возвращается с работы домой вместе с Полом – к тому, во что верит (или хочет, силится верить), – и все из рук валится. Она стоит одна, без брони, без цинизма, не абстрагируется, не иронизирует, она одна, она в одиночку разбирается с простыми человеческими взаимоотношениями, томится и тревожится, стремится к счастью изо всех сил, как умеет. Почему же счастья все нет и нет?

Доктора Макса она уже несколько месяцев как собиралась выгнать. Не из-за какого-либо заметного со стороны нарушения контракта; отнюдь, любой инспектор буквально влюбился бы в Официального Историка за его пунктуальность и преданность делу. Более того, Марта его обожала, так как давным-давно разглядела под колючками и сарказмом доктора Макса нечто совсем иное… Теперь она видела в нем человека, панически боящегося простоты, и этот страх находил отзвук в ее душе.

Его красивый уход в отставку из-за репозиционирования Робин Гуда оказался, к счастью, всего лишь эпизодом – мятежным порывом, после которого его верность Проекту лишь усилилась. Но теперь эта верность превратилась проблему. Доктора Макса наняли для работы над разработкой Концепции; но когда Концепция была разработана и «Питмен-Хауз» переехал на Остров, доктор Макс увязался вслед. Сельская Мышка исподтишка перетащила свою фенологическую колонку в лондонскую «Таймс» (отныне выходящий в Райде). Никто не возражал – даже Джефф. Строго говоря, никто вроде бы и не заметил. Итак, теперь Историк занимал кабинет двумя этажами ниже Марты, имея под своей холеной, с крашеными ногтями рукой все средства и возможности для исследовательской работы. Любой человек, будь то сотрудник «Питко» или Гость, мог обратиться к нему за консультацией по любому историческому вопросу. Его адрес и список предлагаемых услуг фигурировали в рекламно-информационных буклетах, которые лежали в каждом гостиничном номере. И даже если к доктору Максу заявится, к примеру, скучающий владелец «Не просто уик-энда» – самой дешевой путевки, – дабы поспорить насчет стратегии саксов в битве при Гастингсе, беседа – кстати, абсолютно бесплатная – будет длиться столько, сколько будет угодно клиенту.

Беда была лишь в том, что к доктору Максу вообще никто не обращался. Жизнь Острова вошла в размеренную колею: обмен информацией между Гостями и Сюжетами нуждался скорее в прагматической, чем в теоретической отладке; и потому роль Историка тихо… ушла в историю. Во всяком случае, именно это собиралась Марта сказать доктору Максу из своего гендиректорского кресла. Для того и вызвала. Он появился в дверях, как появлялся всегда, исподволь оценивая степень заполненности зала. Только мисс Кокрейн? Ну, значит, совещание тет-а-тет на высшем уровне. Доктор Макс был весь лоск и беззаботность; напоминать о сомнительности и маргинальности его положения казалось дурным тоном.

– Доктор Макс, – начала Марта, – скажите, ваша работа соответствует вашим представлениям о счастье?

Юмористически хмыкнув, Историк принял профессорскую позу, смахнул с узорного лацкана несуществующую пылинку, заложил руки в карманы своего замшевого жилета цвета грозовой тучи и скрестил ноги – все это указывало, что он рассчитывает просидеть в кабинете Марты гораздо дольше, чем ей хотелось бы. Затем он сделал то, на что ни при каких условиях не были способны другие служащие «Питко», будь то распоследний косец из фонового отдела или Вице-Губернатор сэр Перси Наттинг, а именно доктор Макс воспринял вопрос буквально.

– Сча-а-стье, мисс Кокрейн, очень интересная с истоорической точки зрения вещь. За три десятилетия в качестве одного из самых… не решусь сказать, выдающихся, но самых примелькавшихся ваятелей и граверов молодых умов я ознакомился с широким рядом интеллектуальных заблуждений; они словно бурьян, который надлежит выжечь перед тем, как вспахивать умственную почву… а говоря без обиняков, сплошной мусор и вздор. Разновидности ошибок разноцветны, как платье Иосифа, но самая вопиющая и ужасающая – это наивная убежденность, будто прошлое – всего лишь переряженная современность. Сорвите турнюры и кринолины, дублеты, шоссы и эти (гляди-ка, будто сам Диор шил!) тоги, и что останется? Обычные люди, удивительно похожие на нас. Их нежные сердца бьются в заветной глубине совсем как сердце нашей мамочки. Загляните в их несколько темные умы – обнаружатся залежи зачаточных понятий, которые, окончательно созрев, станут фундаментом наших великих современных демократий. Изучите их представления о будущем, рассмотрите их надежды и страхи, их робкие грезы о том, какова будет жизнь спустя много веков после их смерти, – оказывается, они смутно провидели наш с вами замечательный мир. Выражаясь совсем грубо, они хотят быть нами. В общем, вздор и мусор, конечно же, вздор и мусор. Вы за мной поспеваете?

– Пока да, доктор Макс.

– Хорошо. Итак, мне очень прия-ятно – порой удовольствие несколько брутальное, но давайте не будем впадать в морализаторство – брать в руки мой верный серп и косить бурьян на ниве растущего ума. А в этих зарослях грубейших ошибок нет более неистребимого, упрямого сорняка – сравню его с бузиной, нет, скорее со всеядной пуэрарией, известной также как кудзу, – чем тезис, будто трепетное сердечко, тикающее в современном теле, всегда было на своем месте. Что в плане чувств и сантиментов мы неизменны. Что куртуазная любовь была всего лишь примитивным предком шашней в подъездах, если молодежь все еще этим балуется, – только ме-н-я-я не спрашивайте.

Что ж, давайте рассмотрим это Средневеко-овье, которое, нет смысла повторять, таковым себя не считало. К примеру, для точности возьмем Францию в период десятого – тринадцатого веков. Прекрасная и забытая цивилизация, которая возвела величественные соборы, сформировала рыцарские идеалы, временно приручила дикое животное под названием человек, создала chansons de geste – конечно, с голливудским кино их не сравнить, но все же… короче говоря, создала свою веру и политическую систему, породила целый комплекс обычаев и вкусов. И ради чего, собственно? – спрашиваю я этих мелких обитателей бурьяна. Ради чего эти люди торговали и женились, строили и творили? Потому что искали СЧАСТЬЯ? Как бы их насмешило это наше жалкое предположение. Не к счастью они стремились, а к СПАСЕНИЮ ДУШИ. Более того, счастье в нашем современном понимании они сочли бы чем-то вроде греха, самым настоящим препятствием на пути к спасению. Меж тем как…

– Доктор Макс…

– Меж тем как в случае, если мы перемотаем время вперед…

– Доктор Макс. – Марта поняла, что тут нужен пейджер… нет, клаксон, а лучше сирена «скорой помощи». – Доктор Макс, боюсь, мы должны перемотать время на сейчас. Мне не хотелось бы походить на ваших студентов, но я вынуждена попросить вас ответить на мой вопрос.

Доктор Макс вытащил руки из карманов жилета, отряхнул оба лацкана от призрачных бактерий и уставился на Марту со студийным – вроде бы добродушным, но намекающим на суровое lese-majesteраздражением, отточенным в битвах с суетливыми телеведущими. – А, простите за де-ерзость, в чем он состоял?

– Я просто хотела узнать, доктор Макс, счастливы ли вы, работая здесь.

– Именно к этому-у я и ше-ел. Если и кружным, как вам показалось, путем. Дабы упростить фундаментально сложную ситуацию, хотя я понимаю, мисс Кокрейн, что ваш разум свободен от бурьяна, я вам отвечу. Я не «счастлив» в смысле шашней в подъезде. Более того, я бы сказал, что счастлив именно потому, что смеюсь над современной концепцией «счастья». Я счастлив – употребим этот неизбежный термин – именно потому, что счастья не ищу.

Марта молчала. Как странно, что сквозь все это пустословие, присыпанное блестками парадоксов, на нее глянули строгость и простота. Как он это делает, а? И тогда, почти без сарказма, она спросила:

– Значит, вы ищете спасения души, доктор Макс?

– Боже правый, нет. Для этого я слишком язычник, мисс Кокрейн. Я ищу… удовольствий. Они куда как надежнее счастья, куда как надежнее. Оформлены гораздо четче, при всем при том намного замысловатее. У них есть оборотная сторона, но и она вычеканена прекрасно. Зовите меня, если хотите, язычником-прагматиком.

– Спасибо, доктор Макс, – произнесла Марта, поднявшись. Очевидно, смысла ее вопроса он не понял; и все же дал именно тот ответ, в котором она бессознательно очень нуждалась.

– Надеюсь, вам приятно было перекинуться со мной сло-овом, – заявил доктор Макс, словно это он был хозяином, а Марта – гостьей. Одним из самых надежных удовольствий для него были разговоры о себе любимом – а он искренне верил, что удовольствия надо разделять с ближними.

Марта улыбнулась захлопнувшейся двери и позавидовала беззаботности доктора Макса. Любой другой на его месте догадался бы о причине вызова к начальству. Пусть Официальный Историк и презирал спасение в высоком смысле этого слова, но сам только что нечаянно удостоился его в более низменном, временном варианте.

– Боюсь, случилось кой-что необычное. – Перед столом Марты Кокрейн стоял Тед Уэгстафф. В это утро Марта была одета в оливковый костюм и белую рубашку без воротника, застегнутую у горла золотым зажимом; ее золотые серьги были точной музейной копией древнебактрийских украшений, колготки изготовлены швейцарской фирмой «Фогаль», а туфли – фирмой «Феррагамо». Все приобретено в «Хэрродз-Тауэре». Тед Уэгстафф был одет в зеленую зюйдвестку, непромокаемые рыбацкие штаны и бахилы с загнутыми голенищами – словом, одеяние достаточно мешковатое, чтобы скрывать под собой любую электронную аппаратуру. Его вечный румянец можно было бы назвать

, как буколическим, так и алкоголическим, хотя Марта и сама не знала, чем он обусловлен – воздействием ветра и солнца ли, слабостью ли к выпивке или просто прихотью визажистов.

Марта улыбнулась:

– Вот видите, до чего вас довело хорошее образование.

– Извините, мэм? – воззрился он на нее с неподдельной озадаченностью.

– Простите, Тед. Это я о своем, о девичьем, – произнесла Марта, мысленно выругав себя. Подумаешь, вспомнила его резюме. Пора уже привыкать, что если Тед Уэгстафф, замначальника службы охраны по оперативной деятельности и координатор обратной связи с клиентами, является к тебе в образе простого бойца береговой охраны, значит, и держаться с ним надо соответственно. Спустя несколько минут профессиональный имидж выветрится; терпение и еще раз терпение.

Этого распада личности – точнее, ее склеивания с личиной – никто из создателей Проекта не ожидал. Феномен, как правило, принимал безобидные формы, легко сходящие за похвальную увлеченность работой. К примеру, на третьем месяце независимости некоторые работники фонового отдела начали считать себя не служащими «Питко», а теми персонажами, чьи роли играли за деньги согласно контракту. Вначале им поставили неверный диагноз, сочтя недовольными. Но дело обстояло совсем наоборот – то были признаки полного довольства собой. Они были счастливы быть теми, кем стали, и не желали ничего другого.

Целые группы косцов и пастухов – и даже некоторые ловцы омаров – все неохотнее пользовались своими комфортабельными служебными апартаментами. Они заявляли, что им приятнее ночевать в ветхих хижинах без удобств, чем в сверхсовременных зданиях общежитий, перестроенных из бывших тюрем. Некоторые даже просили платить им островными деньгами – просто-таки влюбились в тяже-

лые медные монеты, которыми по целым дням играли в шаффлборд. Ситуацию пристально отслеживали, для «Питко» она могла обернуться долгосрочными преимуществами – к примеру, экономией на обслуживании жилого фонда; но в то же самое время она была чревата каким-то сентиментальным хаосом.

Теперь же болезнь вырвалась за пределы Фонового. Уэгстафф никому вреда не причинял; сложнее было с Джонстоном-«Джонни» и его отрядом имени Битвы за Британию. Они утверждали, что, поскольку сирены воздушной тревоги и приказ «На вылет!» могут прозвучать в любую минуту, им целесообразнее так и ночевать в бараках у летного поля. Иначе они были бы трусами и плохими патриотами. Итак, они разжигали парафиновые горелки, перекидывались на сон грядущий в картишки и засыпали, укутавшись в овчинные куртки, хотя остатками разума и должны были понимать, что фрицы ни за что не устроят внезапного налета, пока Гости не доедят свой «Великий Английский Завтрак». И что теперь Марте делать? Вызвать менеджера по кризисам? Или поздравить себя с тем, что Остров зажил настоящей жизнью?

Тут Марта сообразила, что Тед не сводит с нее глаз.

– Нечто необычное?

– Да, мэм.

– И вы… хотите мне об этом… рассказать?

– Да, мэм. Новая пауза.

– Может быть, вы готовы, Тед?

Замначальника охраны сбросил с себя личину простого рыбака.

– Что ж, говоря без обиняков, есть одна загвоздка с контрабандистами.

– И в чем же дело?

– Они контрабанду возят.

Огромным усилием воли Марта подавила поднявшийся из глубин ее души беспечный, невинный, чистый, искренний смех – бесплотный, как дуновение ветерка, каприз природы, давно забытую свежесть восприятия; неиспорченность на грани истерики.

Вместо того чтобы смеяться, она сурово потребовала подробностей. На Острове было три поселка контрабандистов, и вот из Нижнего Тэтчема начала поступать информация о происшествиях, противоречащих принципам Проекта. Гости Нижнего, Верхнего и Большого Тэтчемов имели возможность ознакомиться со всеми хитростями традиционной островной отрасли. Им показывали бочки с двойным дном, платья с зашитыми в подол монетами, комья табака, замаскированные под джерсийскую картошку. Складывалось впечатление, что любую вещь можно выдать за что-то другое: ликеры и махорку, шелк и зерно. Доказывая эту истину на практике, парень пиратского вида снимал с пояса кинжал и разнимал на две половинки лесной орех: внутри, в пустой скорлупке, оказывалась дамская перчатка фасона восемнадцатого века. Позднее Гостей вели в Торговый центр, где им предлагалось купить такой орех – а лучше пару, – причем код содержимого был выгравирован лазером на скорлупке. Спустя несколько недель и несколько тысяч миль из шкафа достанут щипцы для орехов, и под аккомпанемент изумленных возгласов перчатка придется точно по руке той, кто ее приобрел.

Как выяснилось, в последнее время торговый центр Нижнего Тэтчема расширил свой ассортимент. Первые улики были слишком уж косвенными: неожиданное появление золотых украшений на некоторых жительницах поселка (вначале вообще не беспокоились, считая кольца и цепочки простой бижутерией), видеокассета с порнофильмом, забы-

тая в телеге; бутылка без этикетки, на четверть объема заполненная жидкостью, которая отчетливо пахла спиртом, и, возможно, даже была ядовита. Путем скрытого наблюдения и засылки тайных агентов были установлены следующие преступления: обрезание островных монет и чеканка фальшивых; тайное производство из местных яблок бесцветного напитка с высоким содержанием спирта; пиратское издание путеводителей по Острову и подделка официальных островных сувениров; импорт порнографии в различной форме, а также сдача жительниц поселка напрокат.

Адам Смит одобрял контрабанду, вспомнилось Марте. Несомненно, он считал ее допустимым продолжением свободного рынка, честной эксплуатацией аномального разнобоя в налоговых и таможенных сборах. Возможно, также она импонировала Смиту как образец истинной предприимчивости. Но не стоит обсуждать эти принципиальные проблемы с Тедом, который стоял перед ней, ожидая, как и любой подчиненный, однозначной реакции, похвал и указании.

– И что же нам, по-вашему, делать, Тед?

– Делать? ДЕЛАТЬ! Да их повесить мало. – Тед Уэгстафф хотел, чтобы злоумышленников выпороли, посадили на ближайший дьеппский паром и выкинули за борт – пусть им чайки глаза выклюют. Также – в жажде возмездия забыв о правах собственников фрихольдов – он хотел, чтобы Нижний Тэтчем был сожжен.

Островная судебная власть была не юридической, а исполнительной – то есть функционировала более гибко и быстро. И все же в данном случае, прежде чем карать злоумышленников, нужно все как следует взвесить. Взвесить не в старомодном смысле «справедливости». Взвесить последствия принятого решения для будущего Острова. Кара должна быть целесообразна. Тед Уэгстафф слишком горяч, но отнюдь не дурак: какой бы вердикт ни приняла Марта, в нем должен присутствовать элемент устрашения.

– Очень хорошо, – произнесла она.

– Значит, выдворить их с первым паромом? Сжечь поселок?

– Нет, Тед. Перебросить их на другой участок.

– Что-о? Простите за дерзость, мисс Кокрейн, но это им как с гуся вода. Мы имеем дело с закоренелыми преступниками.

– Вот именно. Значит, я применю статью контракта номер 13-6.

Тед по-прежнему кипятился, словно Марта предложила какой-то мягкотелый женский компромисс. Статья 13-6 сводилась к тому, что в особых обстоятельствах, определяемых высшим руководством Проекта, служащие могут быть переведены на любую другую работу, пройдя при необходимости курс переподготовки; решение об этом принимается вышеозначенным высшим руководством.

– Значит, вы их переподготовить хотите? Мисс Кокрейн, это не в моих правилах.

– Что ж, вы сами сказали, что они преступники. Вот мы их на преступников и переподготовим.

На следующий день Самые Почетные Гости были приглашены, за соответствующую доплату, стать очевидцами аутентичной «Акции по охране национального достояния». В чем она состоит и где именно произойдет, не уточнялось. Несмотря на нестандартный (предрассветный) час отъезда, билеты шли нарасхват, и наутро триста СПГ, держа в руках кружки с горячим пуншем («Питко» угощает), лицезрели облаву, устроенную таможенниками в поселке Нижний Тэтчем. Место события освещалось пылающими факелами и слегка подсвечивалось софитами; звучали подлинные ругательства соответствующего исторического периода; в окнах мелькали полуголые (по стандартам сериала «Джейн Эйр») подружки контрабандистов. Запах горящей смолы, тусклое посверкивание золоченых пуговиц на кителях таможенников; исполин-контрабандист, замахиваясь кинжалом, разъяренно кинулся на кучку СПГ, но вдруг один из последних отшвырнул кружку с пуншем, сбросил пальто, под которым – о радость! – оказался китель, и свалил злодея одним ударом. Когда взошло солнце, двенадцать вожаков в ночных рубашках и ножных кандалах были под гром искренних аплодисментов посажены на реквизированную телегу. Отбывание наказания – или процесс профессиональной переподготовки – должен был начаться на следующий день в замке Кэрисбрук: одних, посаженных в колодки, будут забрасывать гнилыми фруктами, другие же будут вручную толкать мельничное колесо и расписываться на обертках конечного продукта – хлеба «Арестантский». За двадцать шесть недель таких трудов они отработают штрафы, наложенные на них Мартой Кокрейн. К тому времени, когда преступников отправят на континент, закончат курс обучения новые контрабандисты Нижнего Тэтчема, подписавшие более строгие контракты.

И это сработает. На Острове все работает, поскольку сложности пресекаются в зародыше. Структуры – проще не придумаешь; а основной принцип, проходящий красной нитью через всю жизнь Острова, таков – чтобы что-то сделать, надо это сделать. И потому преступность отсутствовала (не считая ляпов типа вышеописанного) вкупе с системой судопроизводства и тюрьмами – по крайней мере настоящими. Никакого правительства – разве что отрешенный от дел Губернатор – и, следовательно, ни выборов, ни политиков. Никаких юристов – кроме юристов «Питко». Никаких экономистов – кроме экономистов «Питко». Никакой истории – кроме истории «Питко». Кто бы знал в те далекие времена в «Питмен-Хаузе-1», когда они разглядывали карты на Маршальском столе и острили насчет поганого капуччино, – кто бы знал, что их руки, сами того не ведая, созидают не что иное, как зону беспрепятственного спроса и предложения, при виде которой радостно забилось бы сердце Адама Смита. Мирное королевство, ни с кем не воюя, имеет простой продукт и богатеет своими трудами: а чего еще желать человеку, будь он хоть философ, хоть простой обыватель?

Возможно, это и вправду было мирное королевство, государство нового толка, опытная модель грядущего. Если так считают даже Всемирный банк с МВФ, зачем оспаривать свою собственную рекламу? Как электронные, так и старомодные читатели «Таймс» получали непоколебимо добрые новости с Острова, самые разные – из мира за его пределами, и стабильно негативные – из Старой Англии. Последняя, судя по всему, стремительно катилась вниз, в плане экономики и нравственности превращаясь в настоящую помойную яму. В безумии своем отвергая азбучные истины третьего тысячелетия, ее неуклонно вымирающее население погрязло в нищете, грехах и безалаберности; а из всех чувств староангличанам были ведомы лишь два – уныние и зависть.

Напротив, на Острове быстро сформировался бодрый, современный патриотизм: не тот патриотизм, что держится па сентиментальных воспоминаниях и сказках про завоевателей, но патриотизм, который сэр Джек описал бы тремя словами: «здесь, сейчас и магия». Почему бы нам не восхищаться нашими достижениями? Ведь остальной мир от них в восторге. Репозиционированный патриотизм породил новый вид горделивого островного менталитета. В первые месяцы независимости, когда Острову грозились судебным преследованием и поговаривали о блокаде, островитяне чувствовали себя храбрецами, тайно прокатившись паромом в Дьепп, а начальники – слетав служебным вертолетом на ту сторону Канавы. Но вскоре подобные вылазки утратили свою прелесть, поскольку были одновременно непатриотичны и бессмысленны. Зачем глазеть со стороны на язвы чужого общества? Зачем шляться по трущобам, где люди отягощены днем вчерашним, позавчерашним и позапозавчерашним – в общем, историей? Здесь, на Острове, они с историей расправляются одной левой – небрежно закидываешь ее на плечо и шагаешь по полям, подставив лицо свежему ветру. Путешествуй налегке: это верно не только для туристов, но и для наций.

Итак, Марта с Полом работали в пятидесяти футах друг от друга в «Питмен-Хаузе-2», а отдыху – когда отдыху, когда «Не Просто Отдыху» – предавались в квартире дома для высшего руководства «Питко» с пятизвездочным видом на то, что карты упрямо именовали Ла-Маншем. Кстати, мнение, что воду тоже необходимо переименовать, если не полностью репозиционировать, становилось все более популярным.

– Тяжелая неделька? – спросил Пол. Вопрос был, по сути, ритуальным, поскольку Пол был посвящен во все профессиональные тайны Марты.

– Да так, средняя. Поработала сводней у английского короля. Пыталась выпереть доктора Макса – безуспешно. Плюс дела с контрабандистами. Хорошо, хоть это пресекли.

– Я ви-ви-выпру доктора Макса за тебя, – с энтузиазмом предложил Пол.

– Нет, он нам нужен.

– Нужен? Ты сама сказала, к нему никто и на милю не подходит. Доктор-Максова драная история никому не нужна.

– Он простодушный. Мне даже кажется, он единственный простодушный человек на всем Острове.

– Мар-та. Мы что, об одном и том же персонаже говорим? Герой телеэкрана – точнее, экс-герой – портновский манекен, фальшивый голос, фальшивые манеры. И он – простодушный?

– Да, – упрямо ответила Марта.

– Ладно, ладно, как неофициальный Мыслелов Марты Кокрейн сим вношу в анналы ее мнение, что доктор Макс простодушный. Оформлено и сдано в архив.

Марта выдержала паузу.

– Ты по прежней работе скучаешь? – подразумевая: по прежнему начальнику, по своей жизни до того, как появилась я.

– Да, – просто ответил Пол.

Марта стала ждать. Она ждала нарочно. Теперь она почти подзуживала Пола, выжимала из него признания, после которых он падал в ее глазах. Банальное извращение пли скрытая тяга к саморазрушению? Почему два года с Полом иногда кажутся ей двумя десятилетиями?

Итак, некоторые фибры ее души даже обрадовались, когда он продолжил:

– Я все равно считаю, что сэр Джек великий человек.

– Отцеубийца раскаялся?

Пол поджал губы, опустил взгляд; в его голосе зазвенела стервозность педанта:

– Марта, ты иногда очень уж умничаешь, себе во вред. Сэр Джек – великий человек. Проект – его замысел от начала до конца, от корки до корки. Кто тебе зарплату платит, если подумать? Кто тебя одевает – он!

Очень уж умничаешь. Себе во вред. Марта вернулась назад в детство. Ты, случайно, не зарываешься? Не забывай, что цинизм – родной брат одиночества. Она взглянула на Пола, вспоминая, как он впервые на ее памяти поднял голову, как соломенное чучело обернулось человеком.

– Что ж, возможно, доктор Макс – не единственный простодушный человек на Острове.

– Не надо меня третировать, Марта.

– Ты неправильно понял. Простодушие мне нравится. В нашей среде с ним туго.

– И все равно ты меня третируешь.

– А сэр Джек все равно великий человек.

– Иди ты на хер, Марта.

– Давно там не бывала, кстати.

– Что ж, на мой сегодня не рассчитывай, большое спасибо за честь.

В другой ситуации ее бы тронули учтивые оговорки Пола. Такая уж у него привычка – говорить: «Я тебя, извини за выражение, ненавижу», «А ну тебя, к чертям собачьим, грязная ты, прости Господи, свинья». Но сегодня это было непростительно.

Позднее, в постели, прикидываясь спящим, Пол не мог удержаться от выводов, опровержения которым не находил. Ты заставила меня предать сэра Джека, а теперь предаешь меня сама. Ведь ты меня не любишь. Или любишь, но так, по маленькой. Я тебе не нравлюсь. Ты сделала для меня весь мир настоящим. Но, увы, ненадолго. А теперь все опять по-прежнему.

Марта тоже прикидывалась спящей. Она знала, что Пол не спит, но ее тело и душа отвернулись от него. Она лежала и думала о своей жизни. Думала в соответствии со своей стандартной методикой: перелистывательно, упрекающе, нежно, инспекционно. На работе, обдумывая проблему или решение, ее разум действовал ясно и последовательно, а при необходимости и цинично. Под покровом ночи эти его свойства словно испарялись. Почему ей легче разобраться с королем Англии, чем с самой собой?

И почему она так донимает Пола? Просто разочарование в самой себе – пли нечто посерьезнее? Теперь его пассивность словно бы провоцировала Марту. Так и подмывало огреть его хворостиной, чтоб выскочил из этого кокона пассивности. Нет, не из кокона бы выскочил, скорее – чтоб вышел из себя, будто (хотя реальность доказывает обратное) внутри Пола притаился кто-то совсем другой. Нет, чушь какая-то… Попробуй применить офисную логику, Марта. Что будет, если допечь пассивного человека? Был человек пассивный, стал рассерженным, а вскоре опять станет пассивным. А толку-то?

А еще Марта знала, что та же самая кротость, то же самое отсутствие себялюбия – ныне переименованное ею в пассивность – и привлекла ее когда-то в Поле вместе с рядом других черт. Она подумала… что, собственно, она подумала? Она думала (сейчас), что подумала (тогда), что вот нашелся человек, который не будет ей себя навязывать (так в принципе и оказалось), который позволит ей быть самой собой. Она действительно так подумала или теперь задним умом домысливает? В любом случае туфта это все. Говоря «быть собой», люди имеют в виду совсем другое. Они подразумевают – это она, Марта, подразумевает – совсем другой глагол: «стать». Стать «собой»: а что значит «собой» – загадка, и как этого добиться – тоже. Правда вот в чем, Марта – ну признай же! – ты рассчитывала, что уже само присутствие Пола подействует на твое сердце как гормон роста. Присядь вот здесь на диване, Пол, и просто свети мне огнем своей любви; тогда-то я стану зрелым, взрослым человеком, как всегда хотела. Вот он, верх эгоизма – и верх наивности. И, раз уж на то пошло, верх

пассивности. И вообще, кто сказал, что люди созревают? Наверно, они просто стареют.

Ее мысли, как все чаще случалось в эти дни, вновь перескочили на детство. Мама показала ей, как зреют помидоры. Точнее, как заставить помидоры созреть. Лето выдалось холодное и дождливое, и, когда листья свернулись, как старые обои, а по радио начали предсказывать заморозки, помидоры на грядках были еще зеленые. Мать собрала их и разложила по двум тазикам. В один положила только помидоры, чтоб вызревали естественным путем в своем кругу. В другой тазик добавила банан. Спустя несколько дней помидоры из второго тазика стали вполне съедобны, а те, что из первого, по-прежнему годились лишь на чатни. Марта попросила объяснить секрет фокуса.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю