Текст книги "Замок горного короля"

Автор книги: Джудит Тарр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Когда она ушла, Мирейн отослал Вадина. Оруженосец не слишком скоро обрел спокойствие духа. Он был счастлив вернуться к своему привычному, нормальному человеческому существованию, был рад истощить свое тело упражнениями так, чтобы оно превратилось в сплошную боль без единой мысли. Вадин довел себя до того, что, когда Аджан вызвал его из бань, он только и думал о допущенной промашке, которую совершил, вероятно, где-то на учебном поле. Что ж, это довольно серьезно, но ему и раньше приходилось подвергаться наказаниям старого солдата. Это была всего лишь боль – она проходила, и все о ней забывали. Аджан рассматривал его мокрую голую персону так, что невозможно было понять, о чем он думает. Помимо своей воли Вадин начал испытывать страх. Когда Аджан рычал от ярости, все было нормально. Но когда он молчал, самым мудрым было спасаться бегством. Вадин не мог быть мудрым. Он не догадался даже прикрыть свою наготу. Спустя целую вечность начальник оруженосцев сказал: – Вытрись и явись ко мне. В полном облачении. – И ядовито добавил: – Без копья. Вадин вытерся и оделся со всей тщательностью, какую позволяли его трясущиеся руки. До некоторой степени он снова обрел способность думать. Ему постоянно мерещилось лицо Мирейна. Черт побери, чужеземец его выставил! Совершенно недвусмысленно приказал уйти и закрыл дверь на засов. Что еще мог натворить этот маленький ублюдок, сварив похлебку из заклятий над очагом в спальне? Он туго заплел косу, больно стянув волосы, набросил на плечи алый плащ и отправился к своему учителю. Аджан стоял в помещении, которое служило ему одновременно рабочей комнатой и спальней. На видавшем виды табурете, прозванном оруженосцами судным троном, сидел король. Вадин почувствовал, что может опозорить себя и весь свой род. Он чуть было не удрал, и сделай он это, не остановился бы, пока нс добежал до Имехспа. Только гордость его и удержала, гордость и угрюмый темный взгляд, который не сводил с пего Аджан. Тело Вадииа напряглось да так и застыло, пока король не отвел от него взгляд. Вадин был раздражен всеми этими осмотрами и начинал злиться. Разве он ценный бычок-производитель, что им понадобилось запоминать каждую его линию? Его величество поднял бровь – о боги, точь-в-точь Мирейн! – и сказал Аджану: – Согласен, он подает надежды. Но тут требуется дело. – Он способен действовать, – ответил начальник оруженосцев ничуть не вежливее, чем обычно. – Или вы сомневаетесь в моем мнении? – Я подчеркиваю, это задание будет испытанием и для закаленного бойца, не то что для юноши на первом году службы. – А я говорю, что в молодости его преимущество. Он продолжит обучение; просто ему будет определено другое задание. – Днем и ночью, капитан. Что бы ни случилось. – Возможно, ничего и не случится. – А может быть, смерть. Или нечто похуже. – Он молод, он умнее, чем кажется, он гибок. Где мужчина постарше сломается, он согнется и выпрямится, став сильнее, чем прежде. Я утверждаю, что это самый лучший вариант, ваше величество. За то время, которое отпущено вами, лучшего вы не найдете. Король поглаживал бороду, хмурился, глядя на Вадина. Вряд ли он рассматривал его иначе, чем инструмент для выполнения своей задачи, какой бы она ни была. Сердце Вадина колотилось. Что-то возвышенное и опасное, какой-то великий и славный подвиг, как поется в песнях. За этим отец и послал его сюда. Об этом он молился. Он больше не боялся, он был готов петь. – Вадин из Гейтана, – сказал наконец король, и голос его прозвучал, словно бой барабана, – твой командир убедил меня. Ты будешь продолжать свое обучение вместе с моими оруженосцами, но ты больше не на моей службе. Отныне ты вассал принца Мирейна. Вадину показалось, что он ослышался. Больше не служить королю и служить принцу... Морандену? В замке только один принц. Не может ведь... – Мирейн, – неумолимо продолжал король, – нуждается в хорошем и преданном человеке. Он пришел поздно и совершенно одинок; он божественно мудр, но не думаю, чтобы он хорошо представлял себе, что его здесь ждет. Я призываю тебя быть его советчиком и охраной. Возвышенно. Почетно. Опасно. Вадину хотелось смеяться. Нянька для незаконнорожденного сына жрицы. Ему придется бросить вызов смерти, о да, смерти от камней или от яда, когда Янон восстанет против самозванца. Король не предлагал ему выбора. Он был вещью, слугой. Полунатасканный пес, бессловесный и беспомощный, в то время как его хозяин передает поводок новому владельцу. "Нет, – подумал Вадин. – Нет". Сейчас он заговорит. Он уйдет прочь, уедет домой. Нет, он не должен этого делать ради своего отца или своей бедной матери, но, может быть, его возьмет принц. Настоящий принц, человек, находивший время улыбнуться часовому или поговорить с оруженосцем на рынке, приветить юношу, недавно прибывшего и тоскующего по дому, испуганного городом, который оказался больше, чем он мог себе представить. Именно Моранден сделал так, что Вадин перестал бояться, именно принц помог ему почувствовать себя лордом и родственником и, даже более того, не забыл его. Моранден будет рад взять его к себе на службу. – Теперь иди, – произнес король. – Охраняй моего внука. Вадин собрался с силами, чтобы возразить. Но вместо этого обнаружил, что кланяется – низко, бессловесно, покорно. И пошел, куда ему было приказано.

Чужеземец исчез. Какой-то благословенный миг Вадин думал, что тот изменил свои намерения и сбежал, пока это еще возможно. Затем он догадался подойти к окну, которое Мирейну так полюбилось, и опять увидел знакомую косу, и крученое ожерелье, и по-девичьи гладкое лицо: Мирейн исследовал сад. Вадину потребовалось некоторое время, чтобы взять себя в руки. Наконец он спустился вниз. Мирейн стоял на коленях в траве, склонившись над сложенными чашей ладонями. Когда тень Вадина закрыла солнце, чужеземец поднял глаза вверх. – Смотри, – сказал он, осторожно приподнимая руки. В них что-то трепыхалось, блестело ярко-голубыми крыльями и алым пятном у горлышка. Дракончик вскарабкался на верхушку указательного пальца и свернулся там в клубок, слегка шевеля крыльями, чтобы удержать равновесие. Мирейн тихонечко рассмеялся. Существо вторило ему, только на четыре октавы выше. Внезапно дракончик взмахнул крыльями и метнулся в заросли терновника. Мирейн потянулся, вздохнул и улыбнулся своей неожиданной улыбкой. – Никогда бы не подумал, что северяне увлекаются садами. – Мы и не увлекаемся. Вадин пытался дерзить; он опустился на траву рядом с юношей, невзирая на полное облачение. Мирейн не счел нужным обращать на это внимание. – Король сделал это для желтой женщины, для королевы. Она чахла среди наших голых камней. Ей было мало пастбищ, а женские дворы с их травами были для нее слишком суровы. Ей понадобились цветы. Когда он это сказал, губы его слегка скривились. – Желтая женщина, – повторил Мирейн. – Бедная госпожа, она умерла прежде, чем моя мать узнала ее. Я представляю ее очень красивой, но хрупкой как цветок. – Так говорят певцы. Мирейн сорвал алый цветок. Руки у него были маловаты для мужчины, длинные пальцы касались вещей нежно, как девичьи. Они сомкнулись над цветком. Когда пальцы вновь раскрылись, в них лежал твердый зеленый плод. Он быстро созревал, темнея и наливаясь, мерцая золотом. Мирейн поднес плод терновника к носу Вадина. Его поразил сильный сладкий аромат, исходивший от плода с румяным бочком. Он был настоящий, созревший весной. – Да, – сказал Мирейн, – я маг, прирожденный мастер; мне не нужны заклинания, чтобы вершить свое колдовство, только твердая воля. В его руке зажглось солнце. Плод исчез. Мирейн обхватил колени и начал раскачиваться, в ожидании глядя на Вадина. Чего он ждал? Низкопоклоннического повиновения? Всепоглощающего ужаса? – Обыкновенного признания, – сказал маг, словно прошелестел сухой листвой. Вадин ответил ему раскаленной яростью: – Убирайся из моего мозга! Мирейн захлопал в ладоши. – Браво, Вадин! Повинуйся моему отцу, терпи меня, но не смиряйся. Не выношу раболепных слуг. – Почему? – спросил Вадин. – Одно твое слово – и я твой околдованный раб. – Почему? – эхом повторил Мирейн. – По приказу короля ты уже мой. – Он сел прямо, внезапно помрачнев. – Вадин аль-Вадин, я не приемлю неохотного служения. Во-первых, у меня от него болит голова. Во-вторых, оно ведет к предательству. Но я не унижусь до того, чтобы завоевывать твое искреннее служение с помощью своей силы. Если твоя преданность принадлежит другим, иди к ним. Я с королем сам разберусь. Пока Мирейн говорил, гнев Вадина приобрел новое качество. Теперь он скорее ненавидел Мирейна. И все же внешне Вадин оставался спокоен. Он не взревел, не взвыл, не ударил, он услышал, как холодно произносит: – Ты – надменный маленький ублюдок, знаешь ли это? – Я могу себе это позволить, – ответил Мирейн. Вадин невольно засмеялся. – Конечно, можешь. Ты ведь собираешься стать королем всего мира. – Он встал, уперев руки в бока. – Что позволяет тебе думать, будто ты можешь от меня избавиться? Я хороший оруженосец, мой господин. Я преданно служил своему хозяину, мой хозяин отдал меня тебе. Теперь я твой человек. Твой преданный слуга, мой господин. Глаза Мирейна расширились и застыли, подбородок вздернулся. – Я отказываюсь от ваших услуг, ваше величество. – Я отвергаю твой отказ, мой господин. "Я идиот, мой очень нежеланный господин". – Таков ты и есть, вне всякого сомнения. Вадин опешил. Мирейн ухмыльнулся жуткой волчьей улыбкой. – Очень хорошо, ваше величество Неповиновение. Ты мой слуга, да смилуется бог над твоей душой.

Королевский вызов пришел вечером, а вместе с ним – почетное платье королевского белого цвета, вышитое алым с золотом. Кому-то пришлось постараться, покорпеть над кроем и шитьем: платье сидело на Мирейне замечательно. Он красовался в нем, тщеславный, как птица солнца; но, надо отдать должное, выглядел он хорошо. Его волосы были заплетены по-другому, в косу японского принца, хотя он и не позволил слуге добавить в нее перекрут, являвшийся знаком королевского наследника. – Пока что я не наследник, – сказал он, – и, возможно, никогда им не буду. Вадин издал тихое фырканье, которое Мирейн предпочел не услышать. Слуга сражался с его густой черной гривой. Освобожденная от прически, она была столь же непокорной, как и нрав ее владельца; эти вьющиеся волосы жили собственной жизнью, не желая подчиняться настойчивым пальцам, и безудержно струились по спине Мирейна. Еще одно клеймо его асанианскои крови наряду с маленьким ростом и грацией танцора. Наконец слуге удалось выиграть эту битву. Мирейн одобрил его работу, и на лице слуги, совсем еще молодого человека, вспыхнула улыбка, поспешно подавленная. Было почти забавно наблюдать, как легко эти вилланы попадались в руку Мирейна. В его сверкающую золотую руку.

Король сидел на троне в большом зале, а внизу перед ним собрались на вечерний пир лорды и военачальники его двора. Когда Мирейн вошел, король встал; остальные были вынуждены сделать то же самое. Мирейн не дрогнул и встретился глазами со взглядом старого короля, темным, проницательным и спокойно-ликующим, исполненным приветствия столь же пылкого, сколь и радостного. – Мирейн из Хан-Гилена, – произнес король звенящим голосом, – сын моей дочери. Иди, садись рядом со мной, раздели честь пира. Мирейн поклонился и пошел через длинный зал сквозь повисшее молчание. Его спина держалась прямо, подбородок приподнят. Вадин, следуя за ним, неосознанно подражал его осанке и невозмутимости. Рука короля сжала руку внука и усадила его справа от трона в кресло, которое было лишь чуточку ниже королевского. Место наследника. Глаза присутствующих засверкали, уста зашептались: уже трижды по семь лет это место оставалось пустым. Мирейн сидел на нем очень скованно, словно боясь взлететь от малейшего движения. Вадин почти физически ощущал его напряжение. Конечно же, Мярейн планировал все это. Но теперь, когда он это получил, божественное уступило человеческому и сомнение закралось ему в душу. Рука, лежащая на колене, сжалась в кулак; узел мышц проступил на скуле. Мирейн вздернул подбородок еще выше, имперски-повелительно, и больше не опускал его. Король сел рядом с ним. По залу пробежал вздох, и придворные вернулись на свои места. Их господин поднял руку. Дверь зала распахнулась, пропустив целую группу людей. Вместе с ними вошел принц Моранден, великолепный в своих алых одеждах и горной меди. Высокий даже для северянина, к тому же широкий в кости, он сильно возвышался над сидящими дворянами. Бывшие с ним люди – лорды, воины, слуги – проходили неприметно, словно тени. Но глаза их сверкали. Моранден прошел к возвышению и остановился перед королем. – Прошу прощения за опоздание, ваше величество. Охота задержала меня дольше, чем я рассчитывал. Король был слишком спокоен и отвечал слишком мягко: – Тогда садись, и начнем пир. – Ах, отец, – сказал Мораиден, – вы ждали меня. Это очень любезно, но в этом не было необходимости. – А мы этого и не делали. Ты садишься? Принц все еще медлил. Будто только сейчас его глаза нашли Мирейна. Остановились, расширились. Взгляд их выражал невинное удивление, но все же кровь Вадина замедлила свой бег от сердца до сжатых кулаков. – Как, отец! У нас гость? Вы оказываете ему большую честь. – Глаза принца сузились, губы сжались. – Ах да, я и забыл. Маленький жрец с юга, прибывший сегодня утром с новостями, которых мы все так долго опасались. Может, нам больше пристало плакать, чем пировать? – Никто не оплакивает жрицу, которую бог взял к себе. Голос Мирейна, мягкий и спокойный, звучал выше, чем следовало бы, как будто говорил юноша, едва вышедший из отрочества. Придумано было отлично: незнакомый человек услышит юношеский тенорок с ноткой неуверенности, готовый вот-вот Сорваться наследующем слове, увидит безбородое лицо с чистой кожей и примет все как есть. Похоже, Моранден так и сделал. Его напряженность ослабла. Пламя ярости опало до угольев, быстро покрывающихся пеплом. Он непринужденно обошел возвышение, чтобы сесть рядом с наследником. Это было нс то место, которого он желал. Даже сидя в более низком кресле, принц возвышался над сыном своей сестры так, что тот казался карликом. – Ну, парень, – сказал он с добродушным юмором, – нравится тебе гостеприимство Хан-Янона? – Я вполне доволен, – ответил Мирейн все так же бесхитростно, – и рад наконец приветствовать тебя, дядя. – Дядя? – спросил Моранден. – Мы что, родственники? – По моей матери. Твоей сестре Санелин. Разве я сижу не на ее месте? Моранден взял полкаравая хлеба и начал его разламывать. Хлеб раскрошился в его напрягшихся пальцах, и крошки, тотчас забытые, упали ему в тарелку. – Так, – сказал он, – значит, вот что ее там держало. Кто же был ее любовником? Принц? Нищий? Какой-нибудь сотоварищ-пилигрим? – Ни один смертный мужчина. – Я полагаю, в это все верили. По крайней мере пока она не умерла. Или ее убили? – Нет. Мирейн чуть повернулся с едва заметным напряжением, взял кусочек мяса и принялся жевать. – Значит, она тебя оставила одного, – сказав Моранден, – и ты пришел к нам. Прием бастарду жрицы не слишком радушен, где бы этот бастард ни оказался. Так, парень? – Я не бастард. Голос Мирейна был все так же спокоен, но опустился на октаву ниже. Слева от него шевельнулся король. – Довольно, – сказал он тихо и резко. – Я не позволю вам затевать драку у меня в зале. Моранден откинулся в кресле. – Драку, отец? Я только обменялся любезностями с сыном моей сестры. Если, конечно, он таковым является. Янон – богатый приз для честолюбивого бродяги. – Я не лгу, – произнес наконец Мирейн своим настоящим голосом, раздувая ноздри орлиного носа. – Довольно! – выкрикнул король. Внезапно он хлопнул в ладоши. Хотя Имин и сидела среди придворных, она с ними не ела. Теперь она с плавной грацией встала и подошла к низкой скамеечке, которую слуги поставили перед возвышением. Когда она села, ей подали инструмент – маленькую арфу из золотистого дерева с серебряными струнами. Все привыкли, что она часто поет в зале, но на этот раз зазвучала новая песня. Она началась тихо, как гимн восходящему солнцу. Затем, когда придворные притихли, захваченные мелодией, Имин сменила стиль: теперь это был мощный речитатив, который рассказывал о деяниях богов и героев. Сегодня Имин пела о боге, высшем боге, Аварьяне, лицо которого было солнцем; о жрице, рожденной в королевской семье; о сыне, который произошел от их любви, родился на восходе дневного светила, дитя бога, принц, лорд Солнца. Мирейн оставил слабые попытки поесть. Его руки, лежавшие на столе, сжались в кулаки, лицо утратило всякое выражение. После долгого пения воцарилось сдержанное молчание. Его нарушил голос короля, который больше не скрывал своей глубокой радости. – Дварьян мне свидетель, – сказал он, – что так оно и есть. Смотрите, вот принц Мирейн аль-Аварьян, сын моей дочери, Сын Солнца. Смотрите, вот наследник Янона! Едва стихли раскаты его голоса, вскочил молодой лорд Хаган, готовый поддержать любое новое дело, способное возбудить его воображение. А это дело было делом самого короля. – Мирейн! – крикнул он. – Сын Аварьяна, наследник Янона, Мирейн! Сначала поодиночке, затем все вместе придворные присоединились к его восклицаниям. Зал загудел выражениями почтения. Мирейн встал, чтобы ответить на них, подняв пламя своей руки, высвобождая свое внезапное яростное ликование. Старый король улыбался. Только Моранден мрачно скривился: исчезли все его надежды, разбитые вдребезги этим шквалом восклицаний.

4

Вадин открыл глаза с ударом рассветного колокола. Какое-то мгновение он не мог понять, где находится. Было слишком тихо. Ни следа приглушенного шума казармы оруженосцев, который становится не таким уж приглушенным, когда более крепкие начинают выбивать лентяев из постелей. Это было и не теплое гнездышко его братьев в Гейтане, где Керинво сне бросал на него руку, а Кутхан, словно переросший щенок, пытался зарыться ему в бок, и тут же дремала собака, а то и четыре, заменяющие одеяла, которые младшенький, Силан, повадился стаскивать на себя. Вадин был в совершенном одиночестве, он ощущал холод там, где сползло одеяло, и окружали его чужие стены. Стены, которые светились, как тучи, закрывающие Ясную Луну. Он вгляделся в них. Перед ним кто-то стоял. Память сразу вернулась к Вадину. Он лежал в постели в своей новой комнате, находившейся между спальней принца и наружной дверью, и на него смотрел Мнрейн. Ваднн хмуро ответил на взгляд принца. Его сеньор был одет в килт и короткий плащ, подпоясан перевязью южного меча. На нем не было никаких украшений, кроме крученого ожерелья, которое он не снимал даже во время сна. Как бы много принц ни выпил, как бы поздно ни засиделся за пиршественным столом, он казался таким же свежим, как если бы спал от захода до восхода солнца. – Вставай, – сказал он. – Или ты собираешься проспать до полудня? Вадин вскочил, протирая глаза. Мирейн протянул ему килт и королевскую алую ливрею. Вадин выхватил их у него. – Ты не должен этого делать! Мирейн позволил ему завернуться в килт и застегнуть пояс, но когда Вадин снова посмотрел на своего господина, он увидел в руках принца гребень, а в глазах его – подозрительный блеск. Вадин прыгнул вперед, но Мирейн с легкостью животного увернулся от него и затем совершенно лишил его дари речи, вложив гребень ему в руку и сказав: – Давай быстро, не то оставлю тебя без завтрака. Оруженосец никогда не ел со своим господином, тем более из одной посуды. – Слугам надо еще кое-чему научиться, – заметил Мирейн, передавая ему чашку. – Мой господин, ты не должен... Ясные глаза принца вспыхнули. – Ты, кажется, приказываешь мне, Вадин из Гейтана? Вадин чопорно выпрямился. – Я оруженосец. А ты, – сказал он, – наследный принц Янона. – Вот как? – Голова Мирейна наклонилась набок. – Формальные отношения легче, верно? Слуга не обязан испытывать чувств к человеку, которому он служит. Достаточно уважать титул. – Я верен своему господину. Ему нет нужды опасаться предательства. – И нет надежды связать тебя узами дружбы. Вадин сглотнул ком в горле. – Дружбу надо заслужить, Мой господин, – сказал он. Принц медленно поднялся. В его ладном теле не было ни одного лишнего дюйма; он двигался с грацией и собранностью танцора Ишандри. Сейчас его лицо и голос были несколько напряжены. – Я хочу осмотреть замок деда. Может ли принц трона позволить себе такую вольность? – Принц трона может поступать как захочет. Брови Мирейна взлетели вверх. Без дополнительных предупреждений он шагнул к двери. Вадину пришлось поспешно схватить плащ, меч и кинжал и уже на бегу нацеплять их на себя. В этот час бодрствовали только оруженосцы и слуги. Высокородные предпочитали поспать после плотного угощения, а король никогда не покидал своих комнат до последнего колокола перед рассветом, когда он поднимался на стены. Правда, в это утро ему не было необходимости нести сторожевую службу, но Вадину хотелось бы знать, будет ли он продолжать это делать по привычке. Крепость Хан-Янона была очень большой и замысловатой – лабиринты дворов и переходов, залов и комнат, садов и внешних построек, башни и подземелья, казармы и кухни, а также охраняемые евнухами цитадели женщин. Только эта часть крепости избежала внимания Мирейна, и то, как считал Вадин, лишь на данный момент. Мирейн приблизился к одному из стражей женских покоев, созданию менее бесполому, чем большинство монстров Одии; пожалуй, его можно было бы принять за мужчину, не будь его кожа слишком гладкой. Однако принц не заговорил с ним и не попытался пройти. Он просто смотрел на евнуха, который с бесконечной медлительностью отступал до тех пор, пока не уткнулся спиной в дверь. Лицо принца совершенно ничего не выражало. Так и не сказав ни слова, Мирейн пошел прочь. Вдали, на вершине жреческой башни, одинокий пронзительный голос пел гимн солнечному восходу. По цепочке дворов Мирейн спустился к внешнему караульному двору и конюшням замка, и здесь напряжение наконец стало покидать его. Настроение улучшилось, когда он, останавливаясь то тут, то там, бродил вдоль длинных рядов стойл, среди грумов, высокое призвание которых не оставляло им времени глазеть на принцев, мимо племенных кобыл и обучаемых жеребят, гунтеров, скаковых кобыл и свирепых боевых жеребцов, каждый в отдельном армированном стойле. Вадин был вынужден признать, что у принца наметанный глаз на породистых сенелей2. Мирейн проигнорировал высокомерную пятнистую кобылу, отдав явное предпочтение неприметной маленькой мышастой кобылке в соседнем стойле – самой непривлекательной и самой быстрой из всех королевских кобыл. Он не сдвинулся с места, когда жеребец принца Морандена начал грозить ему своими отточенными рогами, и этот высокий полосатый мышастый жеребец в смятении отступил. Он убедил белорогого гнедого принять лакомство из своей руки. Когда он повернулся к Вадину, лицо его почти повеселело. – Покажи мне своего, – сказал он. Вадин и не подозревал, насколько он обезоружен, пока они не оказались в меньшем крыле среди коней оруженосцев. Его серая Рами прохлаждалась где-то в середине ряда. Круп ее был только чуточку менее костляв, чем его собственное тело; однако кисточка хвоста была густой и шелковистой, а ноги – длинными и тонкими. Она изогнула свою по-змеиному гибкую шею, насторожила длинные уши и посмотрела на них кроткими серебристыми глазами. Вадин растаял под этим чистым взглядом. – Она прекрасна, – сказал Мирейн. Вадин едва не утратил самообладание. – У нее слишком длинные уши, ребра торчат, задние ноги вывернуты наружу. – Однако у нее шелковый аллюр и золотое сердце. Мирейн подошел к Рами, и она позволила ему дотронуться до себя. Даже до своей головы. Даже до подрагивающих ушей. Она тихонечко выдохнула в плечо чужеземца, и Вадин понял, что его сердце сейчас лопнет от ревности. "Она моя! – Вадин с трудом сдерживал крик. – Я вырастил ее из жеребенка. Никто, кроме меня, не сидел у нее на спине. В прошлом году она выиграла Большую скачку в Имехене, от Анхея до Мораджана между восходом солнца и полуднем, а оттуда пошла прямо в общую схватку, где юноши соперничали друг с другом, чтобы стать мужчинами. Она ни разу не дрогнула, даже при встрече с рогатыми жеребцами". Рука Мирейна нашла один из шрамов, самый ужасный, который пропахал ее шею. – А какова была цена этого? – спросил он, – Она разорвала горло той твари. Вадин вздрогнул, вспоминая кровь, визг умирающего жеребца и смирную Рами, ставшую буйной скорее от борьбы, чем от боли. Она понесла его к победе, которую он едва заметил, потому что слишком боялся за Рами. – Сенели Янона, – сказал Мирейн,– знамениты даже в Ста Царствах своей красотой и силой, а также своей доблестью. – Я видел южные породы. – Вадин не удостоил их даже усмешкой. – Торговец из Пороса одно время часто появлялся в Гейтане. Каждый год платил изумрудами за паши отбраковки меринов, а иногда и жеребцов, которые не подлежали кастрации. Однажды он попытался украсть кобылу. После этого мы позаботились о том, чтобы он не возвращался. – Моя мать говорила, что японский лорд может простить убийство своего сына-первенца, если его как следует уговорить. Но кражу сенеля – никогда. – Первенцы сыновья не такая редкость, как хорошие сенели. – Истинная правда, – ответил Мирейн. Вадин не мог понять, шутка это или нет. Он вежливо попрощался с Рами, вышел из стойла и огляделся. Стойла вели в разгорающееся утро, далее виднелись один-два загона и тренировочные круги. Несколько жеребят были выпущены, но Мирейн не стал задерживаться, чтобы понаблюдать за ними. Он услышал то, что оруженосцы называли утренним гимном: рев жеребцов, стук копыт о дерево и камень и прорывающийся время от времени пронзительный визг ярости сенеля. Мирейн безошибочно направился к источнику этого визга – маленькой каменной хижине в углу стены за высоким плетнем. Ее окна были забраны решетками. Тройные засовы на двери вздрагивали под непрекращающимися мощными ударами. – Там Бешеный, – сказал Вадин, прежде чем Мирейн успел что-либо спросить. – В свое время конюшня принадлежала королю-жеребцу, который приходил из полей покрывать королевских кобыл. Но весной старый владыка табунов умер, а нового не будет, пока не родится последний из жеребят этого года. А пока Бешеный получил тюрьму в свое распоряжение, ведь он – собственность короля. Лучшие крови табуна слились в нем при скрещивании, и мой господин возлагал на этого жеребца большие надежды: он такой же быстрый, как кобыла, но у него сила жеребца и рога уже с локоть длиной. Однако он оказался свирепым. Пока его запирали, он убил помощника конюха. Если к середине лета его не приручат, то отдадут богине. – То есть принесут в жертву. Голос Мирейна от отвращения звучал глухо. Жрецы Солнца не приносили своему богу кровавых жертв. Принц облокотился на ограду. За стенами своей тюрьмы Бешеный визжал от ярости. Прежде чем Вадин пошевелился, принц перемахнул через изгородь и направился к хижине. Вадин кинулся за ним – и ударился о невидимую стену. Она держалась прочно, сколько бы он ни неистовствовал, и теперь ему оставалось только наблюдать. Мирейн отодвинул тройные засовы. Когда дверь распахнулась, он отскочил в сторону. Бешеный, тряся своей роскошной гривой, с пеной у рта вырвался наружу. Он был не просто красив. Он производил потрясающее впечатление, этот император сенелей с длинными стройными ногами, широкой грудью, изогнутой шеей и сухощавой головой с небольшой мордой, характерной для сенелей янонской породы. Рога Бешеного прямые и острые, как два меча-близнеца; копыта – словно отполированный обсидиан, а шкура – как черное пламя. Его основным недостатком, как и у самого Мирейна, был недостаточно высокий рост. Однако это вовсе не бросалось в глаза, и вид у него был замечательный. Замечательный и смертоносный. Бешеный остановился на расстоянии ладони от изгороди и, фыркая, повернулся кругом. Глаза его, красные, как кровь, безумно вращались. Потом зрачки уставились на того, кто стоял у открытой двери. Уши прижались к голове. Голова опустилась, рога приготовились к битве. Он ринулся в атаку. Только что Мирейн стоял прямо у него на пути, а в следующий миг исчез. Сенель увернулся от стены с ловкостью, более подобающей кошке, чем стадному животному. Смех Мирейна прозвучал резко и необузданно. Бешеный круто повернулся на этот звук. Принц приближался медленно, не выказывая никаких признаков страха. Он усмехался, подзадоривая жеребца дотронуться до него. Рога промахнулись всего на волосок, острые раздвоенные копыта ударили только воздух. Бешеный остановился. Его ноздри раздувались, такие же ярко-красные, как и глаза. Он откинул голову и топнул ногой, словно спрашивая: "Как ты смеешь не бояться меня?" – Как я смею? – бросил ему в ответ Мирейн. – Ты не бешенее меня, и притом гораздо менее царствен. Ты – просто сын рассветного ветра, а я – сын Солнца. Туда, где он стоял, ударила черная молния. Но Мирейна там уже не оказалось. Он стоял, уперев руки в бока и даже не запыхавшись. – Вы угрожаете мне, ваше величество? Вы столь дерзки? Ну, ну, будь умницей. Может быть, тебя и выкрали из твоего прежнего царства, но ведь только для того, чтобы переместить в более великое. Хочешь быть моим королем жеребцов? Удар копыта, фырканье, ложный выпад. Мирейн и не подумал двигаться, только вскинул голову. – Я должен прийти к тебе с сотней кобыл в поводу? Но разве император приносит дань вассальному королю? Он шагнул вперед, где стал вполне досягаем и для рогов, и для копыт. Бешеному оставалось лишь встать на дыбы и ударить. – И почему я так с тобой вожусь? Вон там в стойлах есть сенели, которые душу продали бы, чтобы носить меня на спине. Но ты – король. Королевский сан даже в изгнании требует своей доли уважения. Бешеный смотрел на него чуть ли не с недоумением. Мирейн прикоснулся к бархатной морде. Жеребец вздрогнул, но не укусил его и не отстранился. Рука принца пропутешествовала вверх; к основанию рогов, легонько легла на завиток гривы между ними. – Ну и что, мой господин? Будем королями вместе? Гордая голова медленно наклонилась. Бешеный принюхался к золотой руке, дохнул на нее. Мирейн подошел еще ближе и неожиданно оказался верхом на жеребце. Бешеный замер, потом заржал и встал на дыбы. Принц засмеялся. Он все еще смеялся, когда сенель пустился вскачь, перепрыгнул через высокую изгородь и понесся по конюшенному двору. Люди и животные разбегались перед ними в стороны. – Бешеный! – взревел чей-то бас. – Бешеный вырвался на свободу! – Который из них? – пробормотал Вадин мрачно, однако с невольным восхищением.