Текст книги "Послание из космоса (ЛП)"

Автор книги: Джозеф Шлоссель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 2 страниц)

Джозеф Шлоссель. Послание из космоса

© Joseph Schlossel. A Message From Space, «Weird Tales», March 1926

– И вот в последней своей попытке – отчаянной, почти безнадёжной, когда шансы были один к ста, – он всё-таки одержал верх. Одержал верх, несмотря на то что его собственная участь уже была предрешена. Последний план, придуманный им, когда он понял, что его ждет, и осуществленный теми немногими, кто еще оставался верен ему и его идеалам, воплотился слишком поздно, чтобы спасти его самого. И все же он был доволен. Если бы ему довелось прожить жизнь заново, он охотно повторил бы всё с самого начала. И хотя его отправили в изгнание, он отправился туда не один.

На этом я закончил свой рассказ.

Я быстро обвел взглядом лица слушателей, но на всех читалось лишь одно выражение – неверие. Я почувствовал, как краснеют мои щеки, когда понял, что мне не верят. На мгновение я растерялся. Я не знал, что и думать. Мой взгляд скользнул по комнате и вопросительно остановился на Билле Тэйте – приятеле, который, как я полагал, поверит мне первым и встанет на мою сторону. Но Билл вдруг обнаружил, что цветочный узор на обоях необычайно увлекателен, и всецело посвятил себя его изучению.

– Доказательства! Где ваши доказательства? – почти хором проговорили те, кто сидел ближе всех ко мне. – У вас есть свидетели, которые могли бы подтвердить ваши слова?

У меня не было ни доказательств, ни свидетелей, поэтому я лишь покачал головой. Они начали многозначительно переглядываться. Даже Билл оторвался от созерцания обоев на противоположной стене, чтобы произнести с обиженным видом:

– Послушай, Том, почему ты так упорно цепляешься за свою историю? Неужели ты не видишь, что такое попросту невозможно?

– Что невозможно? – огрызнулся я, начиная злиться.

– Да все! Этот твой мир и два солнца. Чтобы мир вращался вокруг двух солнц так, как ты описываешь, – да это за гранью возможного! А самое невероятное во всей твоей истории – будто ты вообще мог что-то поймать своим радиотелевизором.

– Вот-вот, Билл прав! – дружно подхватило большинство присутствующих.

Я кипел от злости. Я даже не мог ничего ответить. Через некоторое время я успокоился. Я сидел и размышлял. Начав с человека, сидящего ближе всех, я принялся разглядывать их одного за другим. Если знать их так, как знал я, не составляло труда понять, что все они – заядлые фанаты радио, истинные любители своего дела, одержимые им. И точно так же легко было заметить, что я не принадлежу к их числу.

Около года назад они собрались вместе и основали клуб со звучным названием «Радиоорганизация «Эврика»«. Число членов клуба было ограничено двадцатью четырьмя участниками. Два месяца назад один из них перебрался на другой конец континента, и Билл каким-то образом сумел пропихнуть меня на его место. Я до безумия хотел вступить в клуб. Мне казалось, это идеальный шанс узнать всё о самом увлекательном хобби в мире – радио – из первых рук.

И теперь я задавался вопросом: за каким чертом я вообще связался с этой компанией? Они не желали мне верить. Похоже, они до сих пор смотрели на меня как на чужака. Любое мое слово о новом радиотелевизоре встречалось усмешками. Мне не потребовалось много времени, чтобы понять: передо мной самые отъявленные скептики на свете, включая самого Билла. И у меня возникло большое искушение сначала высказать им все, что я о них думаю, а потом порвать с ними раз и навсегда.

Твердо намереваясь так и поступить, я поднял глаза и перехватил задумчивый, изучающий взгляд Билла. Заметив, что я смотрю на него, он тут же отвел глаза. Я ждал. Я знал, что он снова взглянет на меня – и не ошибся. Должно быть, что-то в моем взгляде подсказало ему, что я говорю с полной серьезностью: он подошел, положил руку мне на плечо и с полуулыбкой произнес:

– Да ладно тебе, Том, признайся: ты заснул и все это тебе приснилось.

– Это чистая правда! – отрезал я и резко сбросил его руку со своего плеча. – И хотя у меня нет ни доказательств, ни свидетелей, я готов поклясться чем угодно: всё так и было! Но вы все равно мне не верите. Почему? Назови хоть одну причину, почему вы не верите моему слову. Да, в области радио я профан, быть может, даже круглый профан; но прямо сейчас я не самый последний профан в этой комнате, и многие из вас знают это в глубине души.

Я в сердцах покинул эту компанию. Было еще довольно рано, где-то без четверти десять. Домой возвращаться мне совершенно не хотелось – во всяком случае, пока я немного не остыну.

Я все еще кипел от негодования. Какая наглость со стороны Билла! Он пытался внушить мне, будто это был просто сон. Что за глупость! Произойди всё за минуту, за час или хотя бы за день, я, быть может, и сам против воли поверил бы, что мне это померещилось. Но ведь прошла целая неделя! И после того, как я объяснил им почти всё, Билл ещё пытался убедить меня, что я просто заснул и увидел сон. Будто я мог проспать целую неделю!

На самом деле всё было скорее наоборот. Большую часть той недели я не отрывал глаз от крошечного экранчика своего самодельного радиотелевизора, который я собрал по чертежам из радиожурнала, внеся лишь пару незначительных изменений.

Как вы, вероятно, знаете, радиотелевизор передаёт изображения, а не звуки. Много лет назад, когда радиотелефония, какой мы знаем её сегодня, находилась ещё в самом зачаточном состоянии, радиотелевидение шло следом за ней, постепенно переходя из разряда чистой теории в число вполне допустимых технических возможностей. Успехи радиотелефонии были поистине чудесными. И вот теперь, не отставая от радиотелефонии, радиотелевидение тоже вышло за пределы теоретической возможности и вступило в область практического применения. Многие радиолюбители уже сумели добиться в этом деле реальных результатов.

Никого, кроме меня, ни в доме, ни возле аппарата не было. Все мои родные отправились в отпуск, и в доме остался только я. Конечно, был ещё Бой, но Бой не в счёт. Бой – всего лишь пёс, и он ничего не смыслит в безграничных возможностях радио.

И теперь выходило, что Бой – единственное существо, от которого я мог ожидать хоть капли терпения, пока я буду пересказывать то, что увидел на крошечном экране своего телевизора. Никто из той компании не дал мне реального шанса всё толком объяснить. Меня даже посетила сумасбродная мысль затащить Билла к себе домой, усесться на него верхом и не вставать с него до тех пор, пока не выложу ему историю целиком, включая всё, что ей предшествовало. Я отчаянно нуждался хоть в ком-то, кто меня выслушает. Я был уверен: если кто-нибудь выслушает меня от начала до конца, он мне поверит.

Знай я заранее, что мне понадобятся свидетели, чтобы они соизволили мне поверить, я бы созвал их всех к себе и дал им возможность увидеть всё собственными глазами. Они достаточно хорошо знали устройство моего радиотелевизора, чтобы понимать: врать он не умеет. И им пришлось бы поверить собственным глазам, как им поверил я, каким бы невероятным ни казалось увиденное. Вот только жаль, что тогда я ещё не знал, какими же они были недоверчивыми глупцами!

Все мы принялись собирать свои аппараты примерно в одно и то же время. И я, хотя вступил в их ряды совсем недавно и был неопытным новичком, работая день и ночь сумел закончить свой радиотелевизор раньше, чем кто-либо из остальных участников клуба собрал хотя бы половину своего. Когда они узнали, что мой аппарат готов, все до единого заявили, что работать он не будет. Самого аппарата они не видели, да и никаких объяснений тому, почему он якобы не должен работать, не давали. Я же в точности следовал инструкциям и потому был уверен в обратном. Мне не терпелось поскорее испытать своё устройство и убедиться, что оно действительно работает. Но сделать это я не мог, пока Тед Пейн не закончит передающую аппаратуру. Тед был в нашем клубе непререкаемым авторитетом во всём, что касалось радио. Расскажи эту историю Тед Пейн, члены клуба, без всякого сомнения, поверили бы каждому его слову.

Первое правило клуба гласило, что каждый участник должен собственноручно собрать полностью работоспособный аппарат и пользоваться им при каждом удобном случае, а не прибегать к покупке готового устройства.

Собранный мной радиотелевизор работал только в паре с моим радиоприёмником. Устройство приводилось в действие звуковыми волнами, исходившими из наушников. Приёмная часть радиотелевизора представляла собой звуконепроницаемую коробку, внутри которой находились сотни вибрирующих проволочек. Каждая из них была настроена на определённую высоту тона. По обеим сторонам коробки имелись отверстия, через которые поступали звуковые колебания, и наушники плотно прижимались к этим отверстиям.

Затем радиоприёмник настраивали точно так же, как при приёме музыкальной передачи. Звуки, как и прежде, поступали в наушники, но теперь их воспринимали не уши. Вместо этого вибрирующие проволочки внутри коробки улавливали каждая свою ноту и с помощью электрических импульсов открывали соответствующую крошечную заслонку за матовым стеклом экрана, на котором должны были появляться изображения.

Закончил я свой радиотелевизор ровно неделю назад, вечером. Делать мне было особо нечего, да и мастерить ничего больше не требовалось, поэтому я решил просто послушать, что поймает приемник. Прижав наушники к ушам, я от нечего делать крутил ручки настройки. Мысли мои были далеко: я думал о только что собранном аппарате и гадал, когда же Тэд Пейн закончит свой передатчик.

Я не обращал внимания на треск, писк, разноголосый рев и прочий невообразимый шум, заполнивший эфир. Моя рука механически вращала регуляторы то в одну, то в другую сторону. Внезапно в ушах раздался пронзительный звук необычайно высокой частоты. Рука сама собой соскользнула с ручек настройки. Этот звук, так неожиданно возникший, потряс меня до глубины души. Я сорвал наушники и уже собирался на сегодня оставить аппарат в покое, как вдруг меня осенила идея. А что, если посмотреть, как этот высокий звук отразится на работе моего радиотелевизора?

Приготовив всё необходимое, я прижал наушники к отверстиям звуконепроницаемой коробки. Несколько минут ничего не происходило. Лишь мутное светлое пятно на экране то разгоралось, то тускнело в такт нарастанию и затиханию звука. И только я собрался вновь взяться за ручки настройки, как на экране на кратчайший миг вспыхнули два ярких пятна – одно гораздо ярче другого – и появилась жутковатая на вид рука, у которой было всего три пальца. А в следующее мгновение всё исчезло.

Больше часа я прождал, затаив дыхание и не смея ни прикоснуться к аппарату, ни отойти от него. Снова и снова на экране появлялись два расплывчатых пятна, которые ярко вспыхивали, а затем медленно угасали. Смутные очертания на мгновение складывались в причудливые формы и вновь бесследно растворялись. Как же мне хотелось, чтобы Тед Пейн оказался рядом! Он наверняка бы знал, что нужно делать. Я продолжал ждать. Постепенно изображение на экране становилось всё менее расплывчатым, и два ярких пятна начали медленно проступать вновь. На этот раз они не исчезли. С каждой секундой изображение на экране моего аппарата становилось всё чётче и чётче.

Я изумлённо потёр глаза, когда наконец понял, что вижу на самом деле. Два ярких пятна на экране были шарами живого пламени – солнцами! Одно из них сияло гораздо ярче другого. И хотя яркое солнце казалось во много раз крупнее своего тусклого собрата, второе выглядело гораздо плотнее, словно состояло из более тяжёлого вещества. Вероятно, его масса была такой же, как у первого. Из-за тусклого солнца показалось ещё одно пятнышко – совсем крошечное по сравнению с двумя остальными. Оно сияло так, словно отражало их свет.

То, что я видел, было самой настоящей планетой в глубинах космоса, кружившей вокруг двух солнц. Её орбита была не круговой, как земная орбита, проходящая вокруг Солнца, а напоминала восьмерку! Два огромных солнца стремительно кружились вокруг общего центра, а небольшое темное тело непрерывно сновало между ними, то исчезая, то появляясь вновь.

Огненные шары исчезли с экрана, и вместо них появилось внутреннее убранство какой-то каюты. Помещение было небольшим, длинным и узким. Мебель словно изготовили из серого, тусклого металла, лишённого блеска. Каюта напоминала корабельную. Казалось, она могла выдержать – и уже выдержала – немало страшных ударов. В ней ощущалась какая-то необъяснимая основательность. Казалось, каждый предмет там был намертво закреплён на своём месте и ничто не могло сдвинуть его или сорвать с креплений.

В поле зрения появилась фигура существа, напоминавшего земного человека, но в то же время не являвшегося им. Существо словно выплыло из двери в дальнем конце узкой каюты. Оно не шло и не летело, а именно плыло сквозь пространство, как будто совсем ничего не весило. Двигалось оно при этом необычайно медленно и плавно.

Прибор воспроизвел его самого и всё, что его окружало, с абсолютной точностью. Я внимательно разглядывал его. На нем была одежда из тканого полотна. Верхнее одеяние напоминало тогу древних римлян и почти полностью закрывало его, волочась подолом по полу каюты.

Глаза у него были маленькие, словно две точки. Либо он почти не нуждался в зрении, либо его мир был залит светом сверх всякой меры. Лоб у него практически отсутствовал: череп уходил назад сразу над глазами, однако отсутствие лба с лихвой компенсировалось затылочной частью – огромной и округлой. На голове и лице не было ни единого волоска. Нос и рот также отличались скромными размерами. Его кисти – одну из них я уже успел мельком разглядеть на экране своего телевизора – имели всего три пальца (если быть точным, один палец был противопоставлен двум другим). Пальцы почти в два с половиной раза превышали длину ладони и имели четыре фаланги. Руки свисали почти до самого пола.

Медленно до меня начало доходить, что это странное существо, которое я видел на экране перед собой, – создание, никогда не видевшее меня и даже не подозревавшее ни о моем существовании, ни о существовании всего человеческого рода! И что оно – если только не умерло давным-давно, быть может, неисчислимые века назад – отделено от нашей Земли по меньшей мере сотней триллионов миль пространства, лишенного какой бы то ни было материи, – суровой, непригодной для жизни пустоты.

И это была еще самая скромная моя оценка. Сто триллионов миль – всего около двадцати световых лет. А двадцать световых лет по сравнению с расстояниями между звездами – сущий пустяк. Известны звезды, удаленные от нас на триста тысяч световых лет, а некоторые едва различимые туманные пятнышки туманностей находятся на расстоянии не меньше миллиона световых лет.

И столь велико было его влияние на меня за эти несколько коротких дней, что, я знаю, я всегда буду думать о нем как о друге, которого узнал ближе, чем любого друга на Земле. Казалось, даже время на миг замирало ради него. Впрочем, время нужно лишь тем, кто жив.

Существо указало на себя, и его губы, казалось, принялись снова и снова произносить имя: «Тог Блаата». Смысл этого действия не допускал никаких сомнений. Он хотел, чтобы те, кому хватит разума перехватить посылаемые им радиотелевизионные волны, непременно узнали его имя.

Повторив эту пантомиму раз десять или двадцать, Тог Блаата повернулся и пошёл – вернее, поплыл – к двери в дальнем конце узкой комнаты. Вскоре он вернулся, неся в руках доску для рисования, закреплённую на подставке. Он установил её так, чтобы я видел её под удобным углом, даже когда он сам стоял перед ней.

Взяв мел, он принялся рисовать. Сперва сделал несколько предварительных набросков, которые стирал, не успев закончить. Затем нарисовал несколько деревьев – во всяком случае, мне показалось, что это были деревья, хотя ничего подобного на Земле я никогда не видел. После этого он изобразил животных, каких мне прежде не доводилось встречать, а некоторых из которых, я надеюсь, никогда и не встречу. Он также нарисовал существ своей расы, сидящих на спинах вьючных животных, обитавших в его мире.

Он внезапно вышел из комнаты и вернулся со стопкой бумаг в руках. Он стал показывать листы по одному. Это были изображения (как мне показалось, фотографии) зданий, построенных из самых разных материалов: камня, металла и дерева. Преобладающим материалом, по-видимому, был металл – тусклый, серый, совершенно лишённый блеска. Некоторые здания представляли собой простые коробки с прямыми углами, но среди них попадались и поистине великолепные произведения искусства.

Показав примерно половину фотографий, он отложил остальные и снова взялся за рисунки. Теперь он изображал мужчин и женщин своей расы во всевозможных одеяниях, которые те носили с самых первых дней своей цивилизации. Вероятно, история одежды в его мире развивалась примерно так же, как на Земле. Первых представителей своего народа он нарисовал обнажёнными, следующих – в звериных шкурах, наброшенных на тело. Так, шаг за шагом, сквозь череду всевозможных перемен, их одежда переходила от простых форм к сложным, а затем вновь становилась проще. В тот момент, когда он транслировал свое послание, на нем была роскошная тога – точь-в-точь такая, какие носили знатные древние римляне.

Он был замечательным художником. Его рисунки служили ему не хуже, чем послужил бы собственный язык, если бы я понимал его речь и стоял рядом с ним. Почти невозможно было поверить, что нас разделяет такая бездна пространства и времени. Он был живым, настоящим и располагающим к себе. Если бы он пользовался звуковыми волнами – то есть попытался передать свои мысли без помощи изображений, – всё это обернулось бы лишь бессмысленным шумом, пронзающим эфир. Изображения были единственным способом, с помощью которого он мог донести свои идеи сквозь бескрайние просторы космоса с какой-либо степенью осмысленности.

Всякий раз, закончив очередной рисунок, он поворачивался и произносил название изображенного, шевеля губами, как человек в котельном цехе или в любом другом месте, где из-за шума невозможно быть услышанным.

Он снова принялся рисовать, но теперь изображал уже не какие-то новые виды существ или предметов, а важные сцены из своей жизни. Он рисовал свои надежды и страхи, то, что любил, и то, что ненавидел. Он обнажал душу перед каждым, кто мог его видеть. И я смотрел, не веря своим глазам, как на крошечном экране моего телевизионного приемника разворачивается его почти невероятная история.

Теперь я понял: изображения – единственное средство, с помощью которого обитатели одного мира могут надеяться хоть как-то объясниться с обитателями другого. Пытаться общаться иначе – чистейшая нелепость, напрасная трата времени и сил. К тому же кто знает, не пытались ли другие существа уже многие века установить связь с жителями Земли именно таким способом? Быть может, это и есть общепринятый во Вселенной способ общения между мирами.

И все же мне было безумно интересно, что он чувствовал, разыгрывая самые тяжелые, самые драматические эпизоды своей истории. Он напоминал актера на сцене. Но какая у него была аудитория! Раскинувшаяся от одного края Млечного Пути до другого! Не имеющая границ как в пространстве, так и во времени! Радиоволны, отправленные им в эфир, будут распространяться вечно – летя всё дальше и дальше сквозь жуткую, завораживающую бездну космоса.

Передавать послание рисунками было медленной и кропотливой работой. Все его движения отличались неторопливостью: он стремился сделать каждый набросок предельно понятным для самых разных существ, не обладающих ни его мировоззрением, ни его знанием жизни. Сотни рисунков он стирал, так и не окончив. Прошло семь полных дней и часть восьмого, прежде чем он завершил свой труд и изображение на экране окончательно угасло. Многие фрагменты я пропустил – ведь мне нужно было хоть иногда спать и есть. К тому же в его повествовании то и дело возникали огромные провалы длиною в долгие часы, словно отдельные части истории были вырезаны или оборваны.

Он не спал. Двигался он словно в замедленной съёмке – как на тех кинолентах, которые время от времени показывают в наших кинотеатрах. Возможно, сутки на его планете длились гораздо дольше наших двадцати четырёх часов.

А может быть, ему вообще не требовался сон. Кто знает, не является ли сон всего лишь привычкой, которую приобрели обитатели Земли? В незапамятные времена ночи на нашей планете были самым опасным временем суток. С наступлением темноты, в конце каждого дня, воцарялся подлинный ужас. Все живые существа, за исключением тех, кто сам выходил на охоту, забивались в самые дальние уголки своих убежищ и замирали там, дрожа от страха. По мере того как тьма сгущалась, натянутые до предела нервы понемногу расслаблялись, и милосердное забытьё – сон – окутывало их.

Большинство рисунков, которые он делал, не имели прямого отношения к главной сути истории – так, отрывки его личных мнений обо всем на свете, – поэтому я их опустил. Остальное же я собрал воедино, словно кусочки мозаики.

Мир, обращавшийся вокруг двух солнц, назывался Натир. Натиром правили два князя: один наследственный – этот титул переходил от отца к старшему сыну, а второй – пожизненно избираемый. Когда наследный князь достигал законного совершеннолетия, титул и полнота власти автоматически переходили к нему, даже если его отец, правящий князь, был еще жив. Ибо в день, когда наследный князь вступал в права, оба старших князя удалялись в обитель и там проводили свои преклонные годы, будучи абсолютно свободны от любых государственных забот.

Когда рождается будущий правящий князь, совет священнослужителей – высших духовных лиц в стране – выбирает второго князя из числа самых простых и незнатных жителей. По возможности второй князь должен родиться в тот же день и час, что и наследник престола. Однако окончательное решение остаётся за святыми мужами: по определённым знакам они узнают, кого следует избрать. Оба они не встречаются вплоть до того дня, пока наследный князь собственноручно не возложит диадему на чело избранного князя.

Избранный князь считается священной фигурой для каждого из его сородичей. Он одновременно является верховным главой всех религий Натира и одним из двух соправителей государства. Никто из его соплеменников не смеет причинить ему вред. Он стоит вне закона и отвечает только перед тем самым советом святых мужей, который избрал его в день рождения. Все законы и обычаи, связанные с избранным князем, уходят корнями в доисторические времена.

Именно Тог Блаата был избран соправителем нынешнего наследного князя Зенета – единственного оставшегося в живых мужчины из правящей династии Натира.

Князь Зенет ненавидел Тога Блаату, потому что никак не мог смириться с мыслью, что ему придётся делить власть с кем-то ещё. Казалось, он не понимал, что второго князя избирают именно для того, чтобы сдерживать амбиции того, кто в противном случае обладал бы неограниченной властью. Не понимал он и того, что правит только с позволения народа, к которому относится с глубочайшим презрением. В Тоге Блаате он видел только помеху – существо, способное воспрепятствовать его честолюбивым замыслам.

Если бы избранный князь Тог Блаата умер, князь Зенет стал бы единоличным правителем всего Натира. Так продолжалось бы до тех пор, пока не избрали бы нового князя – младенца, родившегося в тот самый день, когда умер предыдущий избранный князь, – и пока этот ребёнок не достиг бы совершеннолетия.

Ни разу за всю историю их цивилизации жизнь избранного князя не подвергалась опасности. Нанесение вреда избранному князю считалось тягчайшим из всех мыслимых преступлений – настолько глубоко укоренились в народе суеверные обычаи.

Однако князь Зенет презирал древние традиции своего народа и собрал вокруг себя горстку приближенных, готовых слепо выполнять любые его приказы. Они тоже не питали ни малейшего почтения к обычаям своего народа, следуя примеру своего князя и с презрением относясь ко всему, что считалось священным. И именно их князь Зенет намеревался использовать, чтобы устранить избранного князя.

На том далеком мире не существовало понятия «год». Их планете требовалось всего четырнадцать наших суток, чтобы описать «восьмерку» вокруг двух своих солнц. При этом планета не вращалась вокруг собственной оси. За эти четырнадцать суток каждую половину мира на много часов окутывала тьма. Климат там оставался тропическим до тех пор, пока планета не начинала проходить за тусклым солнцем. Тогда наступал период жестокого холода, во время которого все живые существа на планете впадали в оцепенение.

Средняя продолжительность жизни обитателей этого мира составляла около двадцати двух тысяч дней. Чтобы по закону считаться взрослым, человек должен был прожить шесть тысяч дней.

Князь Тог Блаата и не надеялся дожить до своего шеститысячного дня. Его последняя тысяча дней была отравлена чередой необъяснимых несчастных случаев. От некоторых из них он спасался лишь чудом, и не все они прошли для него бесследно.

Хотя у князя Тога Блааты и возникали подозрения, лишь в день коронации он окончательно понял, кто стоит за этими мнимыми несчастными случаями. Он знал, что некоторые из них не могли произойти сами собой, но никогда не думал, что их виновником мог быть тот, кого он впервые увидел лишь в день своего восшествия на престол. И лишь когда князь Зенет возлагал на его чело диадему верховной власти и протягивал раздвоенный скипетр его сана, Тог Блаата увидел горевшую в его глазах лютую ненависть.

Князь Зенет втайне собирал под своим началом внушительное войско из склонных к авантюрам молодых людей. Его вербовщики под видом создания всепланетной спортивной ассоциации собирали юношей вместе и проверяли их отношение к обоим князьям. Тех, кто сразу поддавался обработке или кого удавалось склонить на свою сторону легкими уговорами, удерживали при себе; остальных под тем или иным предлогом выгоняли. Зачем князь Зенет распорядился действовать именно так, сказать сложно. Возможно, с его рассудком было что-то неладно. Тысячи молодых людей, стремясь заслужить его благосклонность, отрекались от древних обычаев и всячески высмеивали их.

Со дня коронации князь Тог Блаата официально именовался князем Северного полушария, а князь Зенет – Южного.

Видя вокруг себя страдания и ужасные лишения, которые выпадали на долю жителей его мира всякий раз, когда планета проходила за угасающим солнцем, князь Тог Блаата разработал план, призванный смягчить последствия страшных холодов, наступавших в этот период. Замысел был настолько прост, что оставалось лишь удивляться, почему никто не додумался до него раньше.

Князь Тог Блаата представил свои планы совету инженеров. Те объявили, что проект не только осуществим, но и может быть немедленно воплощен в жизнь. Требовалось всего лишь окружить каждый город Натира стенами из похожего на алюминий металла, которого было в изобилии, и перекрыть сверху прозрачной крышей. Внутри такого накрытого города можно было накопить достаточно тепла, чтобы его хватило до тех пор, пока Натир вновь не окажется под лучами яркого солнца.

Жители прекрасно знали, какие суровые испытания им приходится выдерживать, когда их мир оказывается на стороне угасающего солнца. Поэтому, приветствуя это решение, они объявили всенародный праздник. Во всех городах прошли грандиозные торжества.

Небольшой город Ну Тала был выбран в качестве полигона для испытания первого такого купола. Потребовалось триста дней, чтобы стены были возведены, а прозрачный свод установлен. Эксперимент увенчался огромным успехом. Жители Ну Талы смогли сохранить активность и не впали в то ледяное оцепенение, в котором пребывали жители всех остальных городов.

Князь Зенет не терял времени даром, пока в городе Ну Тала шло возведение экспериментального купола. На все эти приготовления он взирал с откровенной насмешкой. По его дворцу ежедневно сновали сотни специалистов по электротехнике, а всё восточное крыло резиденции было отведено под экспериментальную лабораторию. И в тот самый день, когда опыт в Ну Тале увенчался грандиозным успехом, Зенет выступил в прессе с заявлением: у него есть куда более совершенный план, не требующий столь колоссального труда. Его способ обещает обеспечить Натиру ровную, мягкую температуру на протяжении всего дня – и без всякой необходимости строить стены и купола.

– Зачем нам вообще огибать угасающее солнце? – с ядовитой насмешкой вопрошал князь Зенет. – Вполне возможно, – утверждал он, – снизить скорость Натира в нужный момент, и тогда мертвая звезда больше не сможет удержать наш мир в своих гравитационных объятиях.

Князь Тог Блаата указал на огромную опасность подобного предприятия. Если в расчётах произойдёт хотя бы малейшая ошибка, весь их мир может быть притянут к одному из солнц. Вмешательство в орбиту Натира способно нарушить то совершенное равновесие, в котором оба солнца пребывали до сих пор. Его же план – накрыть города крышами – не таил в себе никаких рисков.

В ответ князь Зенет заявил, что нынешнее поколение не успеет воспользоваться благами проекта Тога Блааты: прежде чем удастся укрыть каждый город, сменится не одно поколение и, возможно, не два. Он же, как князь Южного полушария, не станет обременять своих подданных столь бессмысленным трудом, когда есть способ получше.

И князь Зенет отдал приказ всем фабрикам Южного полушария, способным производить электрооборудование, незамедлительно приступить к выпуску особых электрических машин, которые понадобятся ему для замедления бега Натира, летящего вокруг яркого солнца.

Во времена смертельной опасности избранный князь становился верховным правителем всего Натира; даже наследный князь был обязан склонить голову и подчиниться – таков был древний закон Натира.

Князь Тог Блаата приказал фабрикам, готовившимся к выпуску электрооборудования для Зенета, немедленно прекратить работу; всем, кто был хоть как-то замешан в безумном замысле по замедлению бега Натира, – сдаться полиции своих округов; а самому князю Зенету – считать себя находящимся под арестом впредь и до особых распоряжений. Таков был приказ, который снова и снова передавался в эфир с личной радиовещательной станции князя Тога Блааты.

Князь Зенет лишь презрительно осмеял эти распоряжения. Он призвал авантюрную молодежь из своей спортивной ассоциации встать на его защиту – как они тайно и обещали на случай подобных осложнений. Юноши Южного полушария, жаждавшие острых ощущений, стекались к нему тысячами. Некоторых из них он вооружил и поставил надзирать за рабочими на электротехнических заводах, которые должны были производить оборудование для его эксперимента по замедлению Натира.