355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Джозеф Шеридан Ле Фаню » «Дух мадам Краул» и другие таинственные истории » Текст книги (страница 2)
«Дух мадам Краул» и другие таинственные истории
  • Текст добавлен: 4 октября 2016, 21:06

Текст книги "«Дух мадам Краул» и другие таинственные истории"


Автор книги: Джозеф Шеридан Ле Фаню


Жанр:

   

Ужасы


сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

Дикон-дьявол {5}

Три десятка лет назад мне довелось, по поручению двух богатых старых дев, посетить имение в Ланкашире, вблизи того самого Пендлского леса, о котором мы имели удовольствие читать у мистера Эйнсуорта в «Ланкаширских ведьмах» {6} . Мои заказчицы давно уже получили в совместное наследство небольшое имение, включавшее в себя дом и участок земли; теперь его нужно было поделить, для чего они и прибегли к моим услугам.

Последние сорок миль я ехал на почтовых в основном по проселочным дорогам, мало кому известным и почти безлюдным; их окрестности местами были поразительно красивы. Путешествие пришлось на начало сентября, и осенние краски делали пейзаж еще живописнее.

Раньше я никогда не бывал в этих краях; недавно мне сказали, что там уже нет прежнего запустения, а значит, и прежней красоты.

В гостинице, где я остановился, чтобы дать отдых лошадям и пообедать (время уже близилось к шести), хозяином был крепкий старик (он сказал мне, что ему сравнялось шестьдесят пять), готовый с доброжелательной словоохотливостью, повинуясь малейшему намеку, сколь угодно долго развлекать гостей беседой на любую тему. Мне хотелось узнать что-нибудь о Баруайке – так называлось земельное владение и дом, куда я направлялся. Поскольку в пределах нескольких миль от Баруайка не было ни одной гостиницы, я написал управляющему, чтобы он приготовил мне как можно более удобный ночлег в доме.

Хозяин «Трех монахинь» (так гласила вывеска его гостеприимного заведения) мало что смог мне поведать. Минуло уже двадцать лет, а то и больше после смерти старого сквайра Бауза, и все это время в Баруайк-Холле никто не жил, кроме садовника и его жены.

– Тому Уинзору, должно быть, столько же лет, сколько мне, но только росту в нем будет побольше, а дородства поменьше, – сказал толстяк.

– Верно ли, что об этом доме ходят какие-то разговоры, – спросил я, – и там никто не хочет жить?

– Одни небылицы; да и лет много прошло, сэр; я ничего уже не помню, совсем ничего; как не ходить толкам, когда дом остался пустой, – невежественный народ молчать не станет; правда, за последние два десятка лет я ничего такого не слышал.

Расспросы оказались бесполезны: если старый хозяин «Трех монахинь» и помнил (как я подозревал) толки о Баруайк-Холле, то по каким-то причинам решил их скрыть.

Я заплатил по счету и отправился дальше, хоть и довольный обедом в этой старомодной гостинице, но все же несколько разочарованный.

Прошло больше часа, и мы достигли запустелого, никому не принадлежащего выгона; я знал, что, миновав его, мы через четверть часа подъедем к Баруайк-Холлу.

Торфяники и заросли дрока вскоре остались позади; нас снова окружал лес, который мне так нравился, – дикий, живописный и почти не тревожимый путниками; глядя в окошко почтовой кареты, я вскоре увидел то, чего ожидал. Баруайк-Холл оказался большим, необычного вида домом; это было одно из фахверковых строений в стиле, известном как черно-белый, – их черные дубовые балки и раскосы резко контрастируют с белой штукатуркой, нанесенной на кладку, которая заполняет каркас. Островерхое здание елизаветинских времен стояло в середине сада или парка; несмотря на свои небольшие размеры, он производил внушительное впечатление благодаря величавым старым деревьям, которые теперь, в час заката, отбрасывали на газон косые тени.

Парковая стена, серая от старости, была местами увита плющом. В серой тени, которая, оттого что в листве наверху отражалось туманное вечернее зарево, казалась еще глубже, на дне покатой впадины простиралось черное и холодное на вид озеро – затаившееся, казалось, как тать в ночи.

Я и забыл, что в Баруайке имелось озеро, но стоило мне заметить в тени холодный змеиный глянец, как я инстинктивно ощутил опасность; мне вспомнилось, что с этим озером была связана какая-то история о здешних местах, слышанная мною в детстве.

Мы проехали по заросшей травой аллее, под ветвями величавых деревьев, в тронутой осенними красками листве ярко играло закатное солнце.

У двери мы остановились. Я вышел из кареты и внимательно оглядел фасад. Дом был большой, невеселый на вид, с давними следами запустения; массивные деревянные ставни были на старинный манер прибиты к окнам снаружи; двор густо зарос травой, среди которой попадалась даже крапива, стволы деревьев полосами покрывал тонкий мох; штукатурка выцвела от времени и непогоды и покрылась красно-коричневыми и желтыми разводами. Несколько исполинских старых деревьев, росших вплотную к дому, усугубляли мрак.

Я взобрался на крыльцо и огляделся: темное озеро лежало совсем неподалеку, по левую руку. Оно было невелико – не больше десяти-двенадцати акров, но вид его делал картину еще более унылой. Почти посередине виднелся крохотный островок с двумя клонящимися друг к другу старыми ясенями; недвижная вода хранила их печальное отражение. В этом зрелище дряхлости, одиночества и упадка ничто не веселило взгляда, кроме румяных закатных лучей, падавших на дом и окрестность. Я стукнул в дверь, и стук прозвучал глухо и неприветливо; в ответ раздался издалека гулкий и сердитый звон, словно проспавший два десятка лет подряд колокольчик негодовал, что его разбудили.

Видно, моего прибытия здесь ожидали, потому что дверь тотчас гостеприимно отворилась и на пороге появился проворный и жизнерадостный на вид старик в баракановом камзоле {7} и гамашах; на губах старика играла приветливая улыбка, а его очень острый красный нос предвещал, казалось, хорошее угощение.

Скудное освещение холла в глубине тускнело, переходя во мрак. Холл был очень просторен и высок; вверху его опоясывала галерея, которая была видна только местами, и то лишь при открытой двери. Почти в полной темноте я последовал за своим новым знакомым через весь обширный холл в предназначенную для меня комнату. Она оказалась велика и до самого потолка отделана панелями. Мебель в этой просторной комнате была старомодной и неуклюжей. Занавески на окнах оставались задернутыми, пол покрывал турецкий ковер; в окнах (их было два) виднелись стволы деревьев, примыкавших к дому, и поодаль – озеро. Лишь яркий огонь в камине, вкупе с приятными ассоциациями, навеянными красным носом хозяина, смогли оживить меланхоличную атмосферу этого помещения. Дверь, расположенная в дальнем конце, вела в мою будущую спальню. Стены и здесь были в панелях. Кровать с тяжелым гобеленовым пологом и прочая обстановка отличались той же старомодностью и массивностью. Окна спальни, как и предыдущей комнаты, смотрели на озеро.

Комнаты, угрюмые и мрачные, сияли, однако, безукоризненной чистотой. Жаловаться мне было не на что, и все же обитель эта выглядела довольно удручающе. Я отдал распоряжения относительно ужина, надеясь, что хотя бы он будет приятным, быстро привел себя в порядок и призвал своего приятеля, обладателя красного носа и гамаш (он звался Томом Уинзором и состоял в должности управляющего имением); я хотел, чтобы управляющий в оставшийся до захода солнца час с небольшим показал мне парк.

Стоял теплый осенний вечер; мой проводник был стар, но крепок, шагал быстро, и мне стоило труда не отставать.

Среди деревьев на северной границе участка нам попалась на глаза старинная церквушка. Я увидел ее сверху, с возвышенности, по ту сторону парковой стены; чуть ниже имелся перелаз, ступеньки вывели нас на дорогу, и по ней мы достигли чугунных ворот кладбища. Через открытые двери церкви я увидел, как церковный сторож прятал в кладовку под каменной лестницей башни кирку, лопату и заступ, с помощью которых он только что рыл на кладбище могилу. Этот любезный и неглупый маленький горбун с готовностью показал мне церковь. Среди надгробий одно меня заинтересовало: оно было поставлено в память того самого сквайра Бауза, от которого старые девы, мои нанимательницы, унаследовали дом и имение Баруайк. Эпитафия в самых высоких выражениях оповещала всех любопытствующих христиан, что покойник почил в лоне Англиканской церкви в возрасте семидесяти одного года.

Я читал эту надпись в последних лучах, а когда мы спустились с паперти, солнце уже скрылось за горизонтом.

– Двадцать лет минуло с тех пор, как умер сквайр, – сказал я в раздумье, задержавшись на кладбище.

– Да, сэр, девятого числа сравняется двадцать лет.

– Старый джентльмен был, вероятно, очень добрым человеком?

– Довольно добрым, сэр, и покладистым – при жизни, наверное, и мухи не обидел, – согласился Том Уинзор. – Но ведь никогда не знаешь, что они могут выкинуть под конец; кое-кто из них, сдается мне, начинает чудить.

– Разве он был сумасшедший? – спросил я.

– Он? Ну нет, только не он, сэр; немного с ленцой, наверное, как все старики, но я всегда видел его насквозь.

Слова Тома Уинзора показались мне несколько загадочными, но в тот вечер меня, как и сквайра Бауза, одолевала «ленца», и я не стал больше задавать вопросы.

По перелазу мы выбрались на узкую дорожку, идущую по краю кладбища. Над дорогой нависали кроны вековых вязов, и в наступавших сумерках делалось все темнее. Когда мы шли бок о бок между двумя ветхими каменными стенами, впереди появилось и, петляя, стремительно пронеслось мимо нас какое-то существо, издававшее дребезжащие звуки, похожие на испуганные смешки; поравнявшись с ним, я разглядел, что это человек. Теперь я могу признаться, что несколько поддался тогда страху. Неизвестный был одет по большей части в белое, и я принял его в первое мгновение за белую лошадь, несущуюся на нас галопом. Том Уинзор обернулся и проводил взглядом удалявшуюся фигуру.

– Отправился на ночь бродить, – проговорил он вполголоса. – Вот кому проще простого приготовить постель; все, что нужно, – это шесть футов сухого торфяника или вереска или уютное местечко в высохшей канаве. Этот парень за двадцать лет ни разу не спал дома и не будет, пока трава растет.

– Умалишенный? – спросил я.

– Наподобие этого, сэр; он слабоумный, дурачок; мы зовем его Дикон-дьявол, потому что, кроме «дьявол», он других слов почти и не говорит.

Тут мне пришла мысль, что этот слабоумный имеет какое-то отношение к истории старого сквайра Бауза.

– О нем, верно, рассказывают всякие странные вещи? – предположил я.

– Вроде того, сэр, вроде того. Иные истории и в самом деле странные.

– Двадцать лет он не спал в доме? Как раз двадцать лет назад умер сквайр, – продолжал я.

– Будет двадцать лет, сэр, и уже вскорости.

– Вы должны мне об этом рассказать, Том, сегодня после ужина, когда у меня будет досуг.

Моя просьба, казалось, пришлась Тому не по вкусу; глядя вперед, на дорогу, он отозвался:

– Знаете ли, сэр, уже лет десять или больше в доме все спокойно и ни в парке, ни в лесах вокруг Баруайка никто ничего такого не встречал, и моя старуха против того, чтобы об этом болтать; на ее взгляд, да и на мой тоже, лучше не будить лиха, пока спит тихо.

Заключая свою речь, он понизил голос и многозначительно кивнул.

Вскоре мы достигли калитки в стене. Том отпер, и мы снова вошли в парк Баруайка.

Густеющие сумерки, гигантские величественные деревья, далекий контур дома с привидениями – все это настроило меня на мрачный лад; устав к тому же после дня, проведенного в дороге, и прогулки быстрым шагом, я не расположен был нарушать молчание, в которое погрузился мой спутник.

Но стоило нам войти в дом, и овладевшая мной подавленность почти полностью рассеялась в относительно уютной обстановке. Ночь не была холодной, и все же меня обрадовал вид ярко пылавших дров; огонь камина и пара свечей делали комнату светлой. Очень приятно выглядел и покрытый белоснежной скатертью столик с приборами, готовыми для ужина.

При таких обстоятельствах я бы с большим удовольствием выслушал рассказ Тома Уинзора, но после ужина, ощутив сонливость, поленился заводить разговор на интересующую меня тему; некоторое время я зевал, а потом понял, что бороться с дремотой бесполезно, удалился в спальню и вскоре, не пробило и десяти, уже крепко спал.

Немного погодя я расскажу вам о происшествии, которое прервало в ту ночь мой сон. Оно было пустяковым, но очень странным.

К следующему вечеру моя работа в Баруайке была закончена. С самого утра, за непрерывной напряженной работой, у меня не оставалось времени, чтобы вспомнить о том загадочном случае, который я только что упомянул. Но вот наконец, завершив ужин, я расположился за столиком отдыхать. День был душный, и я до отказа поднял одну из оконных рам. Я сидел у окна, придвинув к себе бренди и воду, и выглядывал в темноту. Луны не было, а в безлунные ночи из-за близко растущих деревьев мрак вокруг дома необыкновенно сгущался.

– Том, – заговорил я, когда удостоверился, что предложенный мною кувшин горячего пунша настроил управляющего на общительный и говорливый лад, – вы должны мне сказать, кто еще, кроме вашей жены, вас и меня, ночевал здесь вчера.

Том, сидевший у двери, поставил свой стакан и несколько секунд молча искоса на меня смотрел.

– Кто еще здесь ночевал? – повторил он с нажимом. – Ни одна живая душа, сэр.

И он уставился на меня, явно ожидая продолжения.

– Очень странно. – Я ответил ему таким же пристальным взглядом, чувствуя себя и в самом деле немного странно. – А вы не заходили в мою комнату прошлой ночью?

– Ночью нет, только утром, когда пришел вас будить; могу поклясться.

– Вот что, – сказал я, – кто-то у меня побывал, тоже могу поклясться. Я слишком утомился, чтобы встать с постели, но меня разбудил какой-то шум, и я решил, что кто-то швырнул на пол две жестяные коробки, где у меня заперты бумаги. Я услышал медленные шаги; в комнате было светло, хотя, как мне помнилось, перед сном я потушил свечу. Я подумал, что это вы пришли за моим платьем и случайно опрокинули коробки. Кто бы то ни был, но он ушел и свет унес с собой. Я собирался снова заснуть, но, взглянув в конец постели, где полог был чуть-чуть раздвинут, заметил свет на противоположной стене, словно бы кто-то со свечой в руках очень осторожно приоткрывал дверь. Я, не вставая с постели, поднялся, откинул сбоку полог и увидел, что дверь действительно открывается и в комнату снаружи проникает свет. Вы знаете, что изголовье кровати помещается у самой двери. Чья-то рука толкала дверь, держась за край, и рука эта была очень необычная, совсем не похожая на вашу. Позвольте взглянуть.

Том протянул мне свою руку.

– Нет, у вас нормальная рука. А та была иной формы, полней, и средний палец укороченный, меньше других, словно он был сломан, а ноготь загнут наподобие когтя. Я крикнул: «Кто здесь?» Рука скрылась, стало темно, и больше я не видел и не слышал этого неизвестного посетителя.

– Он, как пить дать, он – это так же верно, как то, что вы живой человек! – вскричал Том Уинзор; лицо его побелело вплоть до самого кончика носа, глаза вылезали из орбит.

– Кто? – спросил я.

– Старый сквайр Бауз; это его руку вы видели; Господи, смилуйся над нами! – отозвался Том. – Это его сломанный палец и согнутый дугой ноготь. Счастье ваше, сэр, что в этот раз он не вернулся, когда вы его окликнули. Вы ведь приехали по делам обеих мисс Даймон, а будь его воля, им бы не досталось ни фута здешней земли; когда его застигла смерть, он как раз составлял совсем другое завещание. Он всегда и со всеми держался любезно, но этих двух дам он терпеть не мог. Мне стало не по себе, когда я услышал, что вы приезжаете по их поручению, и видите, как оно обернулось: он снова взялся за свои старые штучки.

Понадобились некоторые усилия с моей стороны и еще немного пунша, чтобы заставить Тома Уинзора, в объяснение его таинственных намеков, рассказать об обстоятельствах, последовавших за смертью старого сквайра.

– Как вам известно, сквайр Бауз из Баруайка умер, не оставив завещания, – начал Том. – И все вокруг его жалели, насколько можно жалеть старика, который прожил долгие годы и не вправе сказать, что смерть постучалась в его дверь раньше положенного часа. Сквайра любили, потому что он никогда не выходил из себя, не сказал ни единого грубого слова и не обидел даже мухи; тем более удивительно то, что случилось после его смерти.

Первое, что сделали эти леди, – купили скот, чтобы пасти его в парке.

Как бы то ни было, неумно они придумали – использовать эту землю под пастбище, для наживы. Но они и представить себе не могли, с чем имеют дело.

В скором времени коровы одна за другой стали хворать и околевать; так шло и шло, и стадо изрядно поредело. Потом потихоньку народ начал рассказывать всякие чудные истории. То одному, то другому попадался на глаза вечерней порой сквайр Бауз; как прежде, при жизни, он прохаживался среди старых деревьев, опираясь на трость; иногда, поравнявшись со стадом, он как бы ласково похлопывал по хребту какую-нибудь из коров, а назавтра, уж непременно, та самая корова делалась больной и вскорости подыхала.

Ни разу никто не видел сквайра вблизи – ни в парке, ни в лесу и нигде. Но все узнавали его по походке, фигуре и его обычному платью; а коров, которых он касался, запоминали по масти: белой, мышиной или черной; и, как пить дать, эта корова отбрасывала копыта. Соседи стали бояться дороги через парк; никто не хотел ходить в лес или пересекать границы Баруайка, а скот все так же болел и околевал.

Жил там один парень по имени Том Пайк – слуга старого сквайра. Ему было поручено смотреть за имением, и он единственный ночевал в доме.

Слушая эти истории, Том злился, потому что нисколько им не верил, а главное, ему никак не удавалось нанять пастуха: и взрослые и мальчишки – все боялись. И Том написал в Мэтлок, в Дербишире, своему брату Ричарду Пайку – тот был парень сметливый и к тому же ничего не знал о прогулках старого сквайра.

Дик приехал, и дела пошли на лад; люди, правда, говорили, что старый сквайр, как раньше, прогуливается с тросточкой по полянам в лесу, но старик – уж не знаю почему – робел теперь, когда здесь был Дикон Пайк, подходить к коровам; он стоял поодаль, не шевелясь, будто одеревенелый, и глядел на стадо; длилось это с час, а потом старый сквайр потихоньку улетучивался, вроде дымка от догоревшего костра.

Однажды ноябрьской ночью Том Пайк и его брат Дикон (а кроме них, в доме никто не жил) лежали в большой кровати в комнате для прислуги; дом был заперт, и все засовы задвинуты.

Том устроился у стенки, и (рассказывал он мне) спать ему совсем не хотелось, словно бы на дворе был полдень. А его брат Дикон, которому досталось место с краю, спал как убитый.

Лежит Том и думает, а сам смотрит на дверь, и вот дверь медленно открывается и входит не кто-нибудь, а сам старый сквайр Бауз, а лицо у него точь-в-точь такое, какое было в гробу.

У Тома аж дух занялся; глядит, глаз отвести не может, и чувствует, как волосы у него на голове встают дыбом.

Сквайр подошел к краю постели, просунул руки под Дикона, поднял парнишку – а тот все спит беспробудным сном – и таким манером вынес его за дверь.

Вот как оно представилось Тому Пайку; во всяком случае, он готов был поклясться, что все так и было.

Когда это случилось, свет, откуда бы он ни шел, разом потух, и Том не мог разглядеть даже собственных пальцев. Ни живой ни мертвый, он пролежал в постели до рассвета.

Брат его, Дикон, и правда исчез. Вблизи дома Том никаких следов не обнаружил. С трудом уговорил он двоих-троих соседей помочь ему обыскать лес и парк. И тут ничего.

Наконец кто-то из них вспомнил об островке на озере. К столбу у берега была привязана небольшая лодка, и Том с товарищами сели туда, хотя и не очень-то надеялись найти Дика на острове. И все же они его нашли: он сидел под большущим ясенем, напрочь потерявший рассудок, и на все вопросы выкрикивал одно: «Бауз, дьявол! Вот он, смотри, смотри: Бауз, дьявол!» Он сделался умалишенным и будет таким, покуда Господь не изменит все сущее. С тех пор ни разу никто не смог уговорить его провести ночь под крышей. Он бродит от одного жилища к другому, пока не стемнеет, и никому из соседей не приходит в голову запереть этого безобидного дурачка в работный дом. А после заката народ не любит его встречать: считают, что, где он, там неподалеку может затаиться и кое-кто похуже.

За рассказом Тома последовало молчание. Мы были вдвоем в большой комнате, я сидел у раскрытого окна и смотрел наружу, в ночную темень. Мне представилось, что там движется какое-то белое пятно; послышалось тихое бормотание, которое перешло в резкие крики: «Хо-о-о-о! Бауз, дьявол! У тебя за спиной. Хо-о-о-о! Ха! Ха!» Я вскочил и в свете свечи, которую поднес к окну Том, увидел дикие глаза и бессмысленное лицо дурачка, и тут же сумасшедший, повинуясь внезапному капризу, отступил; при этом он шептал что-то себе под нос, хихикал и рассматривал кончики своих длинных пальцев, вытянув их перед собой, словно руку-амулет {8} .

Том опустил оконную раму. История была окончена, эпилог – тоже. Признаюсь, я вздохнул с облегчением, заслышав несколькими минутами позже стук лошадиных копыт во дворе; еще радостнее мне стало, когда я, после сердечного прощания с Томом, сидел в карете и от заброшенного дома в Баруайке меня отделяла уже целая миля.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю