Текст книги "Изгнанник. Каприз Олмейера"

Автор книги: Джозеф Конрад

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Часть IV

Глава 1

Ночь выдалась очень темной. Впервые за много месяцев восточное побережье дремало в беззвездной тьме под недвижимым покровом туч, которые, ощутив первое влажное дыхание муссона, наползали с востока всю вторую половину дня. Тучи давили на заходящее солнце своей черно-серой массой, преследуя дневной свет с грозным, мрачным упорством, как будто сознавая свою роль предвестников жестокости и смятения. Когда солнце почти скрылось за горизонтом, огромная туча быстро удушила свет заходящего светила, докатилась до четкой зазубренной каймы далеких гор, молча, зловеще, почти касаясь застывших в неподвижности макушек деревьев, нависла над лесом, от которого поднимался пар, но не спешила пролиться благословенным дождем, вскармливая в своей середине яростный гром и как будто колеблясь, достаточно ли накопила сил, чтобы вершить добро или зло.

Бабалачи вынырнул из красноватого света и дыма внутри своего маленького бамбукового жилища, глубоко втянул в легкие теплый застоявшийся воздух и на минуту, будто напуганный непривычной, глухой тишиной на подворье Лакамбы, крепко зажмурил единственный глаз, а когда снова открыл, к нему вернулась способность различать на черном фоне ночи разные оттенки сгустков темноты – деревья, покинутые дома, кусты у реки.

Измученный заботами заговорщик осторожно спустился по пустому двору к воде и замер на берегу, прислушиваясь к голосу невидимой реки, что текла у его ног, к тихому шепоту, гортанному бормотанию, внезапному бульканью и шипению, с которыми поток бежал мимо берега в распаренной темноте.

Бабалачи стоял лицом к реке, и казалось, что великая пустота прямо перед ним облегчает дыхание. Немного погодя он грузно оперся на посох, опустил подбородок на грудь и тяжело вздохнул в ответ на самозабвенное бормотание реки, быстро и безостановочно спешившей к морю, безразличной к радостям и обидам, страданиям и борьбе, победам и поражениям тех, кто населял ее берега. Коричневые воды с одинаковой готовностью покорно и бездушно принимали друзей и врагов, любовь и ненависть, помогали либо мешали спасти жизнь или отнять ее. Великая быстрая река служила избавлением, тюрьмой, оплотом, могилой.

Такие мысли заставили Бабалачи послать в туман над безучастным Пантаем еще один грустный вздох. Вероломный политикан забыл об успехе своих недавних козней и погрузился в скорбь и печаль, от которых ночь казалась темнее, липкая духота – томительнее, неподвижный воздух – тяжелее, а глухое уединение представлялось скорее пыткой, чем мирной передышкой. Прошлую ночь он просидел у ложа умирающего Омара, и теперь, сутки спустя, память настырно возвращала его в низкую жалкую хижину из камыша, откуда улетел в небо яростный дух несравненного пирата, чтобы запоздало осознать в худшем из миров ошибки, сделанные в земной жизни. Разум варвара, отрезвленный тяжелой утратой, на короткое время ощутил бремя одиночества с остротой, достойной чувствительности тонкой натуры, порожденной блестящей цивилизацией. Полуголый, жующий бетель циник полминуты простоял на берегу реки, на краю притихшего бескрайнего леса, злобный, бессильный и безоружный. С его губ был готов сорваться крик горечи и недовольства, который прозвучал бы в девственной лесной глуши с такой же истинностью и значением, как и вопль сидящего в кресле философа, улетающий в черные джунгли дымоходов и крыш.

Бунт Бабалачи против неба и молчаливый диалог с богами занял едва ли полминуты, и одноглазый интриган вновь стал самим собой, погрузился в заботы, махинации и далекоидущие планы, превратился в жертву болезненных суеверий своего народа. Ночь, какой бы тихой она ни была, всегда полна звуков, различимых для настороженных ушей. Бабалачи показалось, что он слышит не только привычное журчание бегущей воды. Он резко повернул голову направо, потом налево и быстро обернулся, словно ожидая увидеть на пустом дворе у себя за спиной слепого призрака покойного предводителя. Ни души. Звук, однако, ему не послышался. И звук подозрительный, похожий на ропот разгневанного духа. Бабалачи навострил уши. Все было тихо. Успокоившись, малаец уже сделал несколько шагов к дому, как вдруг с реки долетел шум, определенно производимый человеком: хриплый кашель. Бабалачи остановился и внимательно прислушался: на этот раз без каких-либо эмоций, потом поспешно вернулся к берегу и, приоткрыв рот, попытался пробуравить взглядом колышущуюся занавесь стелящегося над водой тумана. Он ничего не увидел, однако лодка с людьми явно была где-то очень близко, потому что до него долетели сказанные вполголоса слова:

– Ты уверен, что место то самое, Али? Я ничего не вижу.

– Где-то здесь, туан, – ответил другой голос. – Попробуем пристать к берегу?

– Нет! Давай немного спустимся по течению. Если приставать к берегу в темноте, можно наскочить на какую-нибудь корягу. Надо смотреть в оба. Суши весла! Глянь, там вроде есть какой-то просвет. Может, свет в домах увидим. Ведь в кампонге Лакамбы много домов?

– Очень много, туан. Только я совсем не вижу света.

– И я тоже, – проворчал первый голос – на этот раз почти напротив места, где притаился Бабалачи.

Он обеспокоенно оглянулся на вход в свой дом, освещенный слабым светом горящего внутри факела. Хижина стояла к реке боком, вход был обращен в сторону низовьев. Бабалачи быстро сообразил, что чужаки не могли увидеть свет факела из своей лодки, но никак не мог решить, окликнуть их или нет. Тем временем разговор возобновился, но уже ниже места для причаливания, рядом с которым он стоял.

– Опять ничего. Нет, это не здесь. Али, весла на воду!

За командой последовал плеск весел, вдруг кто-то крикнул:

– Я вижу свет. Вижу! Теперь я знаю, где причаливать, туан.

Раздались новые всплески, каноэ быстро развернулось и поплыло вверх по реке к берегу.

– Окликни их, – произнес кто-то басом, явно принадлежавшим белому. – Позови, пусть кто-нибудь выйдет с факелом. Я ничего не вижу.

Громкий клич раздался буквально под носом затаившегося Бабалачи. Чтобы сохранить видимость, он длинными бесшумными скачками пробежал полпути до двора и уже оттуда откликнулся на зов, спокойно спускаясь к речному берегу. Очертания лодки маячили немного в стороне от места причаливания.

– Кто там говорит на реке? – спросил Бабалачи, придав голосу удивленную интонацию.

– Белый человек, – ответил Лингард из каноэ. – Неужели в богатом поместье Лакембы нет ни одного факела, чтобы посветить гостю?

– Нет ни факелов, ни людей. Я здесь один, – после некоторого колебания сказал Бабалачи.

– Один! – воскликнул Лингард. – Кто ты?

– Слуга Лакамбы. Выходите на берег, туан путих, и вы увидите мое лицо. Вот, держите руку. Нет-нет! Сюда! Осторожнее! Теперь вы в безопасности.

– И ты здесь один, говоришь? – переспросил Лингард, осторожно делая несколько шагов в направлении двора, и пробормотал себе под нос: – Какая темень! Как будто весь мир вымазали черной краской.

– Да, один. Что вы еще сказали, туан? Я не понял ваши слова.

– Так, пустяки. Я ожидал увидеть… Куда же они все подевались?

– Какая разница куда? – мрачно ответил Бабалачи. – Вы хотели видеть моих сородичей? Последний из них покинул нас, я остался один, завтра тоже уйду.

– Я приехал, чтобы встретиться с белым человеком, – ответил Лингард, осторожно переставляя ноги. – Он, надеюсь, не ухал?

– Нет, – ответил Бабалачи, не отставая от Лингарда. – Вы говорите о человеке с красной кожей и жестокими глазами, с твердой рукой и глупым слабым сердцем? Воистину белый… но зато настоящий мужчина.

Они остановились у подножия невысокой лесенки, что вела на помост из бамбука, охватывавший жилище Бабалачи с двух сторон. Слабое пламя факела у входа осветило лица мужчин, и они с любопытством осмотрели друг друга.

– Он здесь? – понизив голос, спросил Лингард, махнув рукой на хижину.

Бабалачи, не торопясь с ответом, задержал твердый взгляд на долгожданном госте.

– Нет, его здесь нет, – ответил он наконец, поставил ногу на первую перекладину и оглянулся назад. – Он не здесь, туан, но недалеко отсюда. Может, зайдете? У меня есть рис, рыба и чистая вода: не из реки – из родника.

– Я не голоден, – перебил его Лингард, – и приехал не для того, чтобы здесь засиживаться. У меня нет лишнего времени. Отведи меня к белому, он меня ждет.

– Ночь длинна, туан, – мягко возразил Бабалачи. – Будут еще другие ночи и другие дни. Длинна. Очень длинна. Прежде чем человек встретит смерть, проходит так много времени! Да-да, Раджа Лаут.

Лингард, опешив, воскликнул:

– Ты меня знаешь!

– Ай-ва! Я видел ваше лицо и ощутил на себе вашу руку – много лет назад, – сказал Бабалачи с середины лестницы и наклонился, чтобы лучше видеть лицо Лингарда. – Вы меня не помните, но я вас не забыл. Таких, как я, много, а Раджа Лаут один.

Бабалачи с неожиданной ловкостью взобрался наверх, протянул с помоста руку Лингарду, и тот после секундного замешательства принял ее.

Упругий бамбуковый пол прогнулся под тяжестью старого моряка, когда он остановился у порога, чтобы осмотреться в дымном полумраке низкой хижины. Факел, воткнутый в расщепленную палку, закрепленную под прямым углом на середине конькового бруса, отбрасывал красноватый круг света, в который попали несколько потертых циновок и угол большого деревянного сундука. Во мраке ловило скупой свет факела и, то появляясь, то исчезая, неровно поблескивало острие копья, висевший на стене бронзовый поднос и длинный ствол прислоненного к сундуку ружья. Эти предметы как будто боролись с безнадежной тьмой, которая, притаившись по углам хижины, яростно атаковала слабого противника. Огромное пространство под высокой заостренной крышей наполняли плотные клубы дыма, нижняя сторона которых была гладкая, как потолок, и отражала колеблющийся свет тусклого пламени, а верхняя часть просачивалась наружу через неплотно прилегающие сухие пальмовые листья. В воздухе витал не поддающийся описанию сложный запах, в котором сливались влажные испарения земли, вонь сушеной рыбы и тяжелое амбре разлагающейся растительной массы. Лингард, принюхавшись, сел на сундук, поставив локти на колени, подпер голову руками и задумчиво посмотрел на вход в хижину.

Бабалачи сновал в темноте, что-то шептал неясным теням, мелькавшим в дальнем конце хижины. Лингард покосился, не меняя положения, и заметил закутанные до глаз человеческие фигуры, на мгновение показавшиеся на границе света и тьмы и тут же нырнувшие обратно в темноту. Бабалачи присел у ног капитана на рулон циновок и спросил:

– Не хотите ли поесть риса и выпить сагейра? Я разбудил моих домашних.

– Друг мой, – ответил Лингард, не удостоив его взглядом, – я никогда не приезжаю к Лакамбе или его слугам голодным или жаждущим. Тау! Сави! Никогда! Ты думаешь, у меня голова не варит и я не знаю, что здесь пусто?

Лингард выпрямился и, вперив взгляд в Бабалачи, постучал себя по лбу.

– Ай-я-яй! Как вы можете такое говорить, туан? – воскликнул Бабалачи с наигранным ужасом.

– Я говорю что думаю. И не первый год живу на свете, – бросил Лингард. Лениво потянувшись, он взял ружье и начал его осматривать с видом знатока, взводя и осторожно опуская курок. – Хорошая вещь. В Матараме делали. К тому же старая.

– Хай! – поддакнул Бабалачи. – Ружье досталось мне еще в молодости от купца с островов Ару, с большим брюхом и громким голосом. Смелый был человек! Когда однажды серым утром мы встретили его проа, он стоял на корме, покрикивал на своих людей и пальнул по нам из этого ружья. Только раз и успел выстрелить! – Бабалачи замолчал, усмехнулся и тихим, мечтательным тоном продолжил: – Мы налетели серым утром, бесшумно, сорок человек на быстроходных проа, какие делают в Сулу, а когда солнце поднялось досюда, – он поднял руку на три фута над полом, – когда солнце еще не взошло полностью, туан, дело было сделано, и рыбу в море ждал большой пир.

– Ну да, ну да… – пробормотал Лингард, медленно покачивая головой. – Понятно. С таким уходом оно у тебя совсем заржавеет.

Он отпустил ружье между коленями, позволив ему упасть на пол, а сам отклонился назад, прислонившись затылком к стене хижины и сложив руки на груди.

– Доброе оружие, – продолжал Бабалачи. – Бьет далеко и метко. Лучше, чем это.

Он осторожно коснулся кончиками пальцев рукояти револьвера, торчавшей из правого кармана Лингарда.

– Руки прочь! – беззлобно осадил его капитан, не сделав ни малейшего движения.

Бабалачи с улыбкой отодвинулся чуть дальше.

Некоторое время они сидели, не нарушая молчания. Лингард, откинув голову назад, наблюдал из-под полуприкрытых век, как Бабалачи что-то чертит пальцем на полу. Снаружи доносилась болтовня и смех Али и гребцов, сидящих у костра, который они развели на большом безлюдном дворе.

– Ну так что насчет белого человека? – спокойно спросил Лингард.

Бабалачи, как будто не расслышав вопроса, продолжал рисовать на полу замысловатые линии. Лингард, не шевелясь, ждал. Наконец, малаец поднял голову и с отсутствующим видом пробормотал:

– Хай! Белый… Я его знаю. Что один, что другой… – с неожиданным оживлением спросил: – Туан, ведь вы человек моря?

– Ты же меня знаешь. Зачем спрашиваешь? – тихо ответил Лингард.

– Да. Вы человек моря – как все мы. Настоящий оранг-лаут, не то что другие белые люди.

– Я такой же, как все белые, и не люблю тратить много слов, когда все и так понятно. Я приехал, чтобы встретиться с белым человеком, который помог Лакамбе свергнуть моего друга Паталоло. Покажи мне, где живет этот белый: я хочу, чтобы он меня выслушал.

– Только выслушал? Туан, зачем торопиться! Ночь длинна, а смерть быстра на руку. Вам ли это не знать – человеку, погубившему стольких моих сородичей? Много лет назад я вступил с вами в бой с оружием в руках. Вы не помните? Это было в проливе Каримата, далеко отсюда.

– Я не могу помнить каждого бродягу, мешавшегося у меня под ногами, – без тени иронии возразил Лингард.

– Хай! Хай! – продолжил Бабалачи все тем же ровным, мечтательным тоном. – Много лет назад. Тогда все это… – Он вдруг глянул на бороду Лингарда и покрутил пальцами под своим безволосым подбородком. – …сверкало, как золото на солнце, а сейчас превратилось в пену сердитого моря.

– Возможно, возможно, – терпеливо ответил Лингард, едва слышным вздохом непроизвольно отдавая дань памяти о былых временах, пробужденной словами Бабалачи.

Он прожил среди малайцев достаточно долго, чтобы крайняя медлительность и лукавство, свойственные их мыслительному процессу, перестали его раздражать. Лингард был готов если не слушать Бабалачи, то хотя бы не перебивать. Было ясно, что малаец хочет что-то сказать, и капитан надеялся уловить в его словах лучик света среди непроницаемой тьмы необъяснимого предательства, способный четко высветить – хотя бы на секунду – истинное лицо человека, которому он должен будет вынести справедливый приговор. Исключительно справедливый! Мысли о таких бессмысленных вещах, как месть, его не посещали. Нет, только справедливость! Торжество справедливости – его задача, и выполнять ее придется своими руками. Он не хотел сейчас об этом думать. Ему, как и Бабалачи, казалось, что ночь будет длиться долго и он еще успеет выполнить свою миссию. Однако Лингард до сих пор не определился с ее характером и теперь сидел очень тихо, намеренно тянул время, изнывая под жутким бременем своего решения. Что толку раздумывать о нем? Оно принято бесповоротно, и скоро наступит время его исполнить. Однако воспоминания отказывались ему подчиняться, они осаждали его в вонючей хижине под монотонную речь Бабалачи, на чьем делано невозмутимом лице шевелились одни губы. Быстрый поток воспоминаний швырял Лингарда туда-сюда, как сорванный с якоря корабль. Уши еще слышали вкрадчивый шелест слов, но мысли были далеко: то погружались в былой азарт и борьбу в проливе Каримата, то возвращались к тому моменту, когда его подвело знание людей, постигла роковая слепота, побудившая много лет назад спасти в семарангском порту изголодавшегося мальчишку, сбежавшего с голландского корабля. Как он его любил: за неустрашимость, нахрапистость, желание идти до конца, надменное добродушие, болтливое хвастовство – за те самые пороки, в которых, как в себе самом, видел множество достоинств.

Старый моряк всегда относился к найденышу по справедливости и собирался держаться этого правила до самого конца. Последняя мысль омрачила лицо Лингарда, заставив угрюмо нахмуриться. Справедливый судия сидел, поджав губы, с камнем на сердце, а спокойная темнота за пределами его тихого мирка как будто ждала, затаив дыхание, исполнения правосудия, вложенного в его сильные руки, способные нанести разящий удар, но не желавшие даже пошевелиться.

Глава 2

Бабалачи замолчал. Лингард пошевелил ногами, разнял сложенные руки и тихо покачал головой. Рассказ о событиях в Самбире в изложении продувного интригана, смысл которых проникал в его невнимательные уши только урывками, все же послужил той путеводной нитью, что вывела его из мрачного лабиринта мыслей. Добравшись до конца лабиринта, Лингард вышел из путаницы прошлого навстречу неотложным нуждам сегодняшнего дня. Положив ладони на колени и отставив локти, он взглянул сверху вниз на Бабалачи, застывшего в неподвижной позе, словно говорящая кукла, у которой кончился завод.

– Все это подстроило твое племя, – наконец нарушил молчание Лингард. – И ты об этом пожалеешь еще до того, как снова подует сухой ветер. Абдулла накликает сюда голландцев.

Бабалачи махнул рукой в сторону темнеющего входа.

– Посмотрите на лес. Пусть земля сейчас под управлением Лакамбы. Скажите мне, туан, волнует ли большие деревья, как зовут правителя? Нет. Они рождаются, растут, живут и умирают, ничего не зная и не чувствуя. Это их земля.

– Даже очень большое дерево не устоит перед маленьким топором, – сухо заметил Лингард. – А топоры, мой одноглазый друг, изготавливают белые люди. Вы вскоре в этом убедитесь сами, раз подняли голландский флаг.

– Ай-ва! Не зря написано, что земля принадлежит людям со светлой кожей и с жестким, но глупым сердцем. Чем дальше хозяин, тем легче доля раба, туан! Вы держались слишком близко к нам. Ваш голос постоянно звучал в наших ушах. Теперь все будет по-другому. Великий раджа в Батавии могуч, но может поддаться на обман. Чтобы его здесь услышали, ему придется говорить очень громко. Но если кричать будем мы, он услышит целый хор голосов, просящих о защите. Ведь он всего лишь белый.

– Если я говорил с Паталоло с позиции старшего брата, то для вашей же пользы. Для общей пользы, – с великой серьезностью возразил Лингард.

– Так говорят все белые, – воскликнул Бабалачи с пылкой горечью. – Я знаю вашего брата. Вы все так говорите, а сами заряжаете пушки и точите сабли. А когда подготовитесь, слабому советуете: «Покорись мне и радуйся либо умри!» Вы, белые, странный народ. Для вас истинны только ваша мудрость, ваше достоинство и ваше счастье. Вы сильнее диких зверей, но не умнее. Тигр не нападает, когда сыт, а вам всегда мало. Тигр признает разницу между собой и теми, кто умеет говорить, вы же не понимаете разницы даже между собой и нами, тоже людьми. Вы мудры и велики, но всегда будете глупцами.

Бабалачи вскинул руки, потревожив дремлющее облако дыма над головой, и хлопнул ладонями о хлипкий пол по обе стороны от вытянутых ног. Вся хижина заходила ходуном. Лингард с интересом посмотрел на взволнованного малайца.

– Апа, апа, в чем дело? – примирительно пробормотал капитан. – Я кого-нибудь здесь убил? Где мои пушки? Что я такого сделал? Кого-нибудь съел?

Бабалачи успокоился и заговорил с заученной вежливостью.

– Вы, туан, человек моря и больше похожи на нас. Поэтому я говорю с вами от сердца. Вот только море оказалось сильнее, чем Раджа Лаут.

– Ты и об этом знаешь? – спросил уязвленный Лингард.

– Хай! Мы слышали о вашем корабле. Некоторые радовались. Но не я. Вы настоящий человек среди белых шайтанов.

– Трима касси! За это спасибо, – буркнул Лингард.

Бабалачи с робкой улыбкой потупил взгляд, но лицо его вдруг омрачилось, и он возобновил разговор скорбным тоном:

– Если бы вы явились днем раньше, туан, то увидели бы, как умирает ваш враг. Он умирал нищим, слепым и несчастным, у него не осталось сыновей, способных выкопать для него могилу и рассказать о его мудрости и отваге. Да, вы бы увидели, как человек, с которым вы много лет назад дрались в проливе Каримата, умирает в полном одиночестве, за исключением единственного друга. Вы были бы довольны.

– Нет, я бы даже не вспомнил его, не назови ты сейчас его имени. Вы нас не понимаете. Мы сражаемся, побеждаем и забываем.

– Истинно, истинно, – с вежливой иронией сказал Бабалачи. – Вы, белые, так великодушны, что вам недосуг запоминать своих врагов. Нет-нет! Вы к нам настолько милостивы, что для памяти не остается места. О, как вы добры и велики! Вот только сдается мне, что в кругу своих вы ничего не забываете. Не так ли, туан?

Лингард не ответил и только едва заметно повел плечами. Он положил ружье на колени и рассеянно взглянул на кремневый замок.

– Да, – продолжал Бабалачи, вновь погружаясь в минорный настрой, – да, он умер во тьме. Я сидел рядом и держал его руку, а он не мог даже увидеть человека, ловившего его последний вздох. Та, кого он проклял из-за белого, тоже сидела здесь и плакала, закрыв лицо. Белый мужчина ходил по двору, шумел. Время от времени подходил к двери и смотрел на нас, скорбящих, смотрел такими дикими глазами, что я даже был рад в душе, что умирающий не мог его видеть. Я правду говорю. Я был рад, ибо в глаза белого человека страшно заглядывать, когда ими смотрит сидящий в нем дьявол.

– Дьявол? Ишь ты! – вполголоса воскликнул Лингард, словно поймал свежую мысль.

Бабалачи продолжал:

– В первые утренние часы Омар приподнялся, хотя был очень слаб, и отчетливо произнес несколько слов, не предназначенных для человеческих ушей. Я крепко держал его за руку, но для вождя смельчаков пришло время присоединиться к счастливым правоверным. Мои домашние принесли белый саван, и я начал копать могилу прямо в хижине, где он жил и умер. Белый человек подошел к порогу и что-то крикнул. Он был очень сердит – сердит на дочь Омара за то, что она била себя в грудь, рвала на себе волосы и громко оплакивала смерть отца, как и подобает женщине. Вы понимаете, о чем я, туан? Этот белый мужчина вбежал в хижину, вне себя от ярости, схватил ее за плечо и вытащил наружу. Да, туан. Я видел смерть Омара и видел его дочь у ног обманувшего меня человека. Его лицо было серым, как утренний туман. Он смотрел на женщину, которая билась головой о землю у его ног, белыми глазами. Он, раб Абдуллы! Да-да, он жив лишь милостью Абдуллы. Вот почему я не поднял на него руку, когда все это увидел. Я сдержался, потому что теперь мы под флагом оранг-бланд, и Абдулла может шептать на ухо великим мира сего. Нам не нужны неприятности с белыми людьми. Абдулла приказал – я подчиняюсь.

– И это все? – рыкнул Лингард в бороду и добавил на малайском языке: – Похоже, ты рассержен, о Бабалачи!

– Нет, я не сержусь, туан, – ответил тот, спускаясь с опасной вершины негодования в надежную долину неискреннего подобострастия. – Я не сержусь. Кто я такой, чтобы сердиться? Я всего лишь оранг-лаут и много раз убегал от вашего брата. Одному служил, от другого получал защиту. Давал советы за пригоршню риса. Кто я, чтобы сердиться на белого человека? Что толку гневаться, если не имеешь права ударить? Вы, белые, забрали себе все – море, землю, право наносить удары! У нас на островах не осталось ничего, кроме справедливости белого человека, вашей великой справедливости, не признающей гнева.

Бабалачи подошел к порогу и понюхал теплый воздух во дворе, потом вернулся назад и прислонился к столбу, подпиравшему крышу, глядя в лицо сидевшему на сундуке Лингарду. Факел, почти догорев, шипел. В сердцевине пламени с треском возникали небольшие вспышки, исторгавшие маленькие, величиной с горошину, клубочки белого дыма. Сквозняк, дующий через невидимые щели в стенах из бамбука, уносил их к двери. Резкий запах нечистот, в котором плавала хижина, усилился, неодолимо туманил сознание Лингарда, угнетал его решимость и способность мыслить. В голове ворочались думы о себе и человеке, который хотел встретиться с ним, ждал его. Ждал день и ночь. Мелькнула злорадная расплывчатая мысль: этому парню вряд ли понравилось ждать. Ничего, потерпит. Они скоро увидятся. И как долго продлится их встреча: пять секунд, пять минут? Ничего не говорить? Или что-нибудь сказать? Но что? Нет! Дать ему напоследок как следует оглядеться, и уж тогда…

Бабалачи вдруг тихо заговорил. Лингард моргнул, кашлянул и выпрямил спину.

– Теперь вы все знаете, туан. Лакамба живет в доме Паталоло за палисадом. Абдулла начал строить из досок и камней склад для товара. Теперь, после смерти Омара, я перееду отсюда к Лакамбе, буду у него советником. Я прислуживал многим людям. Лучший из них теперь спит в земле, одетый в белый саван, на его могиле нет ничего, кроме кучки золы, оставшейся от сожженной хижины, в которой он жил. Да, туан! Ее сжег белый человек. Вбежал с горящим факелом, потребовал, чтобы я вышел, хотя я хоронил великого вождя. Так и было! Ругался, поминая всуе имя вашего и нашего Бога, клялся, что сожжет меня и женщину вместе с хижиной, если мы не поторопимся. Хай! Белые люди искусны и мудры. Я быстро вытащил ее наружу.

– О черт! – воскликнул Лингард и перешел на малайский: – Слушай. Этот белый не такой, как все остальные. Ты это и сам понимаешь. Он вообще не человек. Он… даже не знаю кто.

Бабалачи осуждающе поднял руку. Сверкнув глазом, он раздвинул покрытые красными пятнами губы в бесстрастной усмешке, обнажившей ряд сточенных до самых десен, почерневших зубов.

– Хай! Хай! Он не такой, как вы. Не такой, – покладисто согласился Бабалачи, похоже, приближаясь к главному вопросу долгожданного разговора. – Он не похож на вас, туан. Вы – как мы, только умнее и сильнее. Но он тоже очень хитер и отзывается о вас безо всякого уважения, как делают белые люди, когда говорят друг о друге.

Лингард подскочил на месте, словно получил тычок:

– Он еще и отзывается! И что же он сказал?

– Нет, туан, – спокойно возразил Бабалачи, – какая разница, что он говорил, если он не человек? Я для вас никто; зачем же мне повторять слова одного белого о другом? Он хвастал Абдулле, что многому у вас научился за прошлые годы. А что он еще сказал, я уже позабыл. Нет, правда, туан, я…

Лингард оборвал уверения Бабалачи раздраженным взмахом руки и степенно опустился на сундук.

– Я уйду, – сказал Бабалачи, – а белый человек останется здесь наедине с духом мертвеца и с той, кто дарит наслаждение его сердцу. Он белый, и потому не способен слышать голоса мертвых. Скажите, туан, – с любопытством взглянул на капитана Бабалачи, – вы, белые, когда-нибудь слышите голоса невидимых?

– Не слышим. Потому что те, кого мы не можем увидеть, не разговаривают.

– Не разговаривают! И не жалуются, издавая звуки вместо слов? – с сомнением воскликнул Бабалачи. – Может быть, и так… или у вас плохие уши. Мы, малайцы, слышим много звуков в тех местах, где лежат покойники. Сегодня вечером я слышал… да, даже я слышал… и не хочу снова услышать, – добавил он нервно. – Возможно, я ошибался, когда… Есть вещи, о которых я сожалею. Он умирал с тяжелым сердцем. Иногда я думаю, что был не прав, но не хочу слушать жалобы невидимых уст. Поэтому мне лучше уехать, туан. Пусть беспокойный дух говорит со своим врагом, белым человеком, не ведающим ни страха, ни любви, ни пощады. Ему знакомы только неуважение и грубая сила. Да, я ошибался! Хай! Хай!

Бабалачи замер на минуту, поддерживая левой ладонью локоть и прижав пальцы правой руки к губам, словно в попытке остановить готовое вырваться наружу раскаяние. Взглянув на почти потухший факел, он подскочил к стене около сундука и распахнул большой ставень, сделанный из палок, переплетенных пальмовой корой.

– Эй! – воскликнул от неожиданности Лингард, едва успев убрать в сторону ноги.

Облако дыма зашевелилось, от него отделился закрученный язык и поплыл в сторону открытого окна. Факел мигнул, с шипением погас и упал на циновку. Бабалачи подхватил его и выбросил в темнеющий проем. Огарок описал багровую дугу и шлепнулся на землю, слабо мерцая в безбрежной темноте. Бабалачи ткнул пальцем в ночную пустоту.

– Вон там, туан, двор и дом белого человека.

– Я ничего не вижу, – сказал Лингард, высунув голову из окна. – Слишком темно.

– Подождите немного, туан. Вы слишком долго смотрели на горящий факел. Вы скоро все увидите. Осторожнее с ружьем, туан. Оно заряжено.

– В нем нет кремня. Ты не найдешь кремень в радиусе ста миль отсюда, – проворчал Лингард. – Какой смысл заряжать ружье.

– Камень у меня есть. Мне дал его мудрый и набожный человек из Минангкабау. Очень благочестивый человек. Очень хороший камень. Говорил, что он дает хорошую искру. И ружье тоже хорошее, бьет далеко и точно. Достанет отсюда до дверей дома белого человека. Я уверен, туан.

– Тида апа. Далось тебе это ружье, – пробурчал Лингард, вглядываясь в непроницаемую темноту. – Это черное пятно вон там и есть дом?

– Да. Это его дом. Он живет в нем волей Абдуллы и будет жить, пока не… С вашего места, туан, если смотреть поверх изгороди, хорошо видно дверь. Он выходит из нее каждое утро с таким видом, будто увидел во сне джаханнам.

Лингард обернулся. Бабалачи тронул его за плечо.

– Подождите немного, туан. Сидите тихо. Скоро наступит утро: утро без солнца после ночи без звезд, но света хватит, чтобы вы увидели человека, который не так давно хвастал, будто обхитрил вас в Самбире как ребенка.

Ощутив под рукой легкое движение, Бабалачи убрал ее и начал шарить за спиной Лингарда по крышке сундука в поисках ружья.

– Что ты там возишься? – нетерпеливо спросил Лингард. – Опять поганое ружье не дает тебе покоя? Лучше бы свет зажег.

– Свет! Воистину, туан, свет небес очень близко! – Бабалачи нашел то, что искал, и, крепко сжимая ствол, опустил приклад ружья на пол.

– Рассвет, может, и близок, – сказал Лингард, положив локти на перемычку кустарного окна и выглядывая наружу. – Но пока что снаружи очень темно.

Бабалачи нервно пошевелился.

– Вам не следует сидеть там, где вас могут увидеть, – пробормотал он.

– Почему?

– Белый человек спит, это правда, но может рано выйти, а у него есть оружие.

– Ага! У него есть оружие?

– Да, с коротким стволом, способное стрелять много раз. Как у вас. Он выпросил его у Абдуллы.

Лингард никак не отреагировал на слова Бабалачи. Мысль, что огнестрельное оружие могло представлять угрозу не только в его руках, но и в руках Виллемса, не сразу дошла до старого авантюриста. Он был настолько озабочен думами о своем священном долге, что соображения о возможных ответных действиях человека, которого он с негодованием и презрительным сожалением считал приговоренным к смерти преступником, не посещали его разум. По мере того как тьма, словно туман, с каждой минутой редела перед задумчивым взглядом Лингарда, Виллемс все больше казался ему фигурой, целиком и полностью принадлежавшей прошлому, совершенно неспособной вернуться в его жизнь. Он уже все решил, и пути назад не было. Устав думать, Лингард мысленно закрыл для себя эту роковую, необъяснимую и ужасную главу своей жизни. Худшее уже позади. Настало время заслуженной кары.