Текст книги "Тупиковый вариант"

Автор книги: Джордж Р.Р. Мартин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]

Стив Дельмарио обогнул столик; его глаза, увеличенные толстыми стеклами очков, растерянно мигнули. Поставив бокал с краю, он опустился в кресло со стороны белых.

– Э…эта позиция… – проговорил он слегка заплетающимся языком, – он…на мне знакома.

Э.К.Стюарт холодно улыбнулся и, пригладив усы, кивнул на доску.

– А ты что скажешь, Питер?

Питер вгляделся повнимательнее и внезапно вспомнил эту расстановку. Да, это она, ведь когда-то он знал ее не хуже собственного отражения в зеркальце для бритья.

– Национальный чемпионат, – пробормотал он. – Критическая позиция партии Банниш – Весселер.

Экс наклонил голову.

– Так я и думал. Не был уверен.

– Ну я-то уверен! – вскричал Дельмарио. – Тоже мне, не уверен! Дьявол, да это ведь та партия, которую Банниш продул. Помнишь, он сыграл королем, когда надо было жертвовать коня. Это стоило нам одного очка и проигрыша. А я в это время… сидя рядом… играл лучшую партию в жизни. Гордился, ликовал… как идиот. Мастера обставил, а что толку? Банни удружил. – Пошатнувшись, Стив презрительно уставился на доску. – Вон ту пешку – конем, пожертвовать слона, и дело в шляпе… Все! Фланг Весселера нараспашку! Потом шах, шах, еще шах… а там не за горами и мат.

– Которого ты так и не обнаружил, – раздался голос неслышно появившегося Брюса Банниша.

Питер вздрогнул, словно взломщик, пойманный за руку в момент присвоения чужого фамильного серебра.

Хозяин дома стоял в нескольких ярдах от сгрудившихся вокруг шахматного столика гостей. Банниш тоже сильно переменился – похудел, постройнел и раздался в плечах, только щеки остались такими же пухлыми. В целом, как заметил Питер, он выглядел куда здоровее прежнего. Каштановый «ежик» превратился в пышную шевелюру, тщательно уложенную по последней моде. Но и в костюме от лучшего портного, и в дымчатых очках в черепаховой оправе Банниш остался Баннишем. Во всяком случае, голос его, скрипучий и резкий, Питер признал не глядя.

Банниш небрежной походкой приблизился к доске.

– Ты несколько недель анализировал эту позицию, – укорил он Дельмарио, – но так и не придумал выигрышного продолжения.

Дельмарио вскипел:

– Я нашел дюжину выигрышных продолжений!

– Как же, как же, помню. Только ни одного надежного. Все твои так называемые матовые комбинации – фантазия чистой воды. Весселер был мастером, он не стал бы играть в твою игру.

Дельмарио состроил надменную мину и, взяв свой бокал, собрался достойно отпарировать, но вовремя встрявший Экс лишил его этой возможности.

– Рад тебя видеть, Брюс, – сказал он, протягивая хозяину руку. – Сколько же мы не виделись?

Банниш повернулся к нему и улыбнулся с нескрываемой иронией.

– Как прикажешь это понимать? Ты ведь прекрасно знаешь, сколько лет прошло, я тоже знаю, сколько, и для остальных это не секрет. Так зачем же спрашивать? Может, твой вопрос задан ради миссис Нортон? – Он повернулся на каблуках и поглядел на Кэти. – Вам известно, сколько времени наша команда не собиралась?

Кэти усмехнулась.

– Наслышана.

– Ага. – Банниш снова развернулся всем корпусом, чтобы уставиться в лицо Эксу. – Итак, все мы знаем, следовательно, это одна из твоих шуточек, а посему я не намерен отвечать. Помнится, ты так же вот звонил мне по телефону в три утра и спрашивал, который час, а когда я отвечал, интересовался, за каким дьяволом я названиваю тебе в такую рань.

Экс нахмурился и опустил руку.

– Ладно, – прервал Банниш неловкую паузу, – что толку стоять вокруг этой дурацкой доски. В ногах правды нет. Давайте-ка сядем к камину и потолкуем. – Он сделал общий приглашающий жест. – Прошу.

Когда гости уселись, в комнате вновь повисло молчание. Питер медленно отхлебнул пива. Он испытывал не просто неловкость – в воздухе осязаемо сгущалось напряжение самого злокачественного свойства.

– Ты отлично устроился, Брюс, – заметил он, надеясь разрядить атмосферу. Банниш благосклонно осмотрелся.

– Да уж. Я, знаете ли, сказочно преуспел. Просто сказочно. Вы не поверите, если я скажу, сколько у меня денег. Ума не приложу, куда их девать. – Хозяин одарил гостей широкой, жизнерадостной улыбкой. – Но что же это я? Опять расхвастался, когда следовало бы расспросить о ваших достижениях, друзья! – Он обратился к Питеру: – Поделись своими успехами, Нортон. Как-никак ты – наш капитан, тебе и начинать.

Питер опустил глаза.

– У меня все в порядке. Держу книжный магазин.

– О, книжный магазин! Это прекрасно! Помнится, ты всегда тяготел к книжному делу. Правда, мне казалось, ты собирался писать книги, а не продавать. Грандиозные были замыслы… Почему ты отказался от литературной карьеры? Разочаровался в беллетристике?

У Питера пересохло во рту.

– М-м… Разные обстоятельства. Не хватало времени на писанину.

Отговорка прозвучала столь неубедительно, что ему вдруг отчаянно захотелось оказаться где-нибудь в другом месте.

– Не хватало времени, – повторил Брюс Банниш, – понятно. А жаль. Ты подавал надежды.

– Он и сейчас их подает, – неожиданно вступила в беседу Кэти. – Его послушать – все еще впереди. С тех пор, как мы познакомились, он только и делает, что обнадеживает да обещает. Поэтому и писать некогда.

Банниш добродушно рассмеялся.

– У твоей супруги острый язычок – почти такой же, как у Экса в его студенческую бытность. Такая жена – сплошное удовольствие; насколько я помню, ты всегда любил добрую шутку. – Он переключился на Стюарта: – А ты, Экс, до сих пор такой же остряк?

Экс поморщился.

– Теперь я циник.

– Тоже неплохо, – одобрил Банниш и опять повернулся к Кэти. – Не знаю, все ли истории о старине Эксе вам рассказал муж, но некоторые из его проделок были верхом остроумия. Он ведь весельчак, наш Э.К.Стюарт. Однажды, когда наша команда победила в городском чемпионате, он подучил свою подружку позвонить Питеру и проинтервьюировать его, представившись репортершей Ассошиэйтед Пресс. Интервью длилось больше часа, прежде чем до Питера дошло.

Кэти засмеялась.

– Да, временами он туговато соображает.

– О, это еще цветочки. Чаще Экс любил подшучивать надо мной. Я, к вашему сведению, чурался общества и девушек боялся как огня. А за Эксом они табунами ходили, и все – одна шикарнее другой. Вот он, добрая душа, и сжалился надо мной – предложил поделиться, устроив мне свидание с прекрасной незнакомкой, что называется, вслепую. Я обрадовался и в назначенный час, сгорая от нетерпения, был на условленном месте. И она пришла. В темных очках, с тросточкой, которой, сами понимаете, постукивала перед собой по асфальту. Вслепую так вслепую.

Стив Дельмарио затрясся, прыснул и едва не захлебнулся коктейлем.

– Простите… Ох!.. Простите, – прохрипел он, откашливаясь.

Банниш небрежно махнул рукой.

– Гогочи, не стесняйся. Со стороны это и вправду выглядело смешно. На самом-то деле девушка видела не хуже меня. Она занималась в актерской студии и репетировала какую-то пьесу. Но чтобы выяснить это, я потратил целый вечер и выглядел дурак дураком. Впрочем, это только один из розыгрышей, на которые Экс был неистощим.

– Это было давно, – с досадой произнес Стюарт. – Мы были молоды, глупы. Все в прошлом, Брюс.

– Брюс?! – Банниш изобразил удивление. – Это что-то новенькое, Стюарт. Ты и впрямь изменился. Раньше ты звал меня по-другому – ведь это с твоей легкой руки ко мне прилипло имечко Брюсик. Боже, как я его ненавидел! Меня от него тошнило. Сколько раз я просил не называть меня Брюсиком, ты помнишь? Годика через три при встрече ты подошел ко мне и сказал, что, поразмыслив на досуге, вынужден согласиться: имя Брюсик не очень подходит шахматисту первой категории, совершеннолетнему и к тому же офицеру запаса. Меня так растрогали твои слова, что я запомнил всю речь целиком, хотя от неожиданности не сразу нашелся с ответом и сказал только: «Ладно, давно пора», – а ты ухмыльнулся и добавил: да, мол, с Брюсиком покончено навсегда. С этого момента, заявил ты, вы будете звать меня Банниnote 1Note1
  Банни – кролик


[Закрыть].

Кэти рассмеялась, Дельмарио поперхнулся и прыснул фонтаном коктейля, Питер же почувствовал только холод в груди. Хотя Банниш произнес свой монолог задумчиво улыбаясь, тон его оставался более чем желчным. Экс тоже не выказал признаков веселья. Пытаясь придумать какую-нибудь другую тему, Питер глотнул пива и услышал свой поспешный вопрос:

– А кто из вас не бросил игру?

Все посмотрели на него.

– Ик…игру? – переспросил Дельмарио, мигнул осоловевшими глазами и огорченно воззрился на свой пустой бокал.

– Не стесняйся, наливай, – дружески посоветовал хозяин, – ты ведь уже сориентировался, где тут что. – И, когда Дельмарио нетвердой походкой двинулся к бару, улыбнулся Питеру. – Ты, конечно, имеешь в виду шахматы.

– Вот именно, – подтвердил Питер, оглядываясь на Экса. – Неужели мы забыли, что это такое? Неужели все бросили это удивительное развлечение с белыми и черными фигурками и двухциферблатными часами?

Экс пожал плечами.

– Я был слишком занят. Рейтинговые партии не играют с окончания колледжа.

Вернулся Стив. В его полном бокале тихонько звякали кубики льда.

– А я играл, – заявил он и, плюхнувшись в кресло, уставился в холодный камин. – Всего пять лет как перестал… Плохие были времена… Я сменил несколько мест работы, жена от меня ушла… Банни обставил меня по всем статьям. Ч-черт. С какой бы идеей я ни сунулся, выяснялось, что он уже получил на нее патент. А я-то ничего другого не умел… Тогда и начал закладывать. – Он ухмыльнулся и отхлебнул коктейль. – Ага, за воротник, разумеется. Как раз тогда. Ну и шахматы бросил. Все полетело кувырком. За доской ничего не соображал, проигрывал всем подряд, даже последним придуркам. Рейтинг свалился до второй категории; разве ж это можно стерпеть? – Он выпил еще и посмотрел на Питера. – Чтоб нормально играть, надо это… ну ты понимаешь… Дьявол, никак слова не подберу… Высокомерие, что ли, самоуверенность и тому подобное. В общем, иметь нечто, скрытое в твоем «я» – стержень, вот. А у меня этот самый стержень, или как его там, пропал. Был да сплыл. Мне все не везло да не везло… Глядь, а стержня-то и нет. Ну и шахматы тоже… сплыли. Так я их и бросил.

– Стив поднес к губам бокал, поколебался и допил залпом. Закрыл глаза, улыбнулся. – Бросил, – повторил он. – Отыгрался. Завязал. – Хихикнув, Дельмарио встал и снова направился к бару.

– А я – играю, – веско произнес Банниш. – Я стал мастером.

Дельмарио споткнулся, застыл на месте и, медленно обернувшись, метнул на хозяина такой откровенно презрительный, злобный взгляд, что, казалось, если бы мог – убил бы. Питер заметил, как задрожали его руки.

– Что ж, я рад за тебя, Брюс, – сказал Э.К.Стюарт, вставая. Он хмуро одернул жилет. – Будь счастлив, радуйся жизни, наслаждайся, ради Бога, своим мастерством, своими деньгами и своим Баннишлендом. Позвольте откланяться.

– Как, уже? – огорчился Банниш. – Так скоро? У тебя неотложные дела?

– Банниш. – Экс остановился перед ним, посмотрел в упор. – Если тебе нравится играть в свои игры – играй. Со Стивом, с Питером, с кем угодно. Меня все это не занимает. Ты для меня по-прежнему пустое место, а посему я предпочитаю заниматься своими делами, а не торчать здесь, наблюдая, как ты выдавливаешь десятилетний гной. Я доступно выразился?

– Вполне, – ответил Банниш.

– Вот и отлично. – Экс обратился к остальным. – Рад был с вами познакомиться, Кэти. Жаль только, обстановка не слишком способствовала общению. Питер и Стив, если кто-нибудь из вас в ближайшем будущем окажется в Нью-Йорке, – милости прошу в гости. В справочнике есть мой телефон.

– Экс, а может быть… – начал было Питер, уже зная, что все бесполезно. Экс и раньше отличался упрямством.

– До встречи, – перебил Стюарт своего бывшего капитана и не мешкая зашагал к лифту.

Все молча проводили его глазами, подождали, пока створки дверей сомкнутся, а потом Банниш загадочно улыбнулся.

– Ничего, вернется.

– Навряд ли, – отозвался Питер.

Продолжая улыбаться, Банниш поднялся с места. Две глубокие ямочки заиграли на его круглых щеках.

– Вернется, Нортен, вернется. Теперь моя очередь отыгрываться. Скоро Экс поймет.

– Что? – очнулся Дельмарио.

– Не волнуйся, ты тоже скоро поймешь. А пока прошу прощения – пора приниматься за стряпню. Все наверняка изрядно проголодались. Я, знаете ли, отпустил прислугу и сегодня готовлю сам, так что обедать будем в узком кругу, наслаждаясь обществом старых друзей. – Брюс взглянул на массивные швейцарские золотые часы. – Соберемся в столовой, скажем, через часок. К тому времени все будет готово, тогда и поболтаем вволю. О жизни, о шахматах… – И, все так же лучась улыбкой, вышел.

У Кэти блестели глаза.

– Знаешь, все это гораздо занятнее, чем я думала, – сказала она Питеру, когда хозяин удалился. – Такое чувство, словно я перенеслась в пьесу Гарольда Пинтера.

– К…кто такой? – полюбопытствовал Дельмарио, вольготно разваливаясь в кресле. Питер пропустил его вопрос мимо ушей. – А мне все это не нравится. Какие, к черту, розыгрыши? Что он задумал?

Ответ не заставил долго себя ждать. Не успела Кэти смешать второй мартини, как снова загудел лифт. Они повернулись, и в комнату ступил сумрачный Экс.

– Где Банниш? – требовательно спросил он.

– Отправился на кухню, – сказал Питер. – А в чем дело? Он намекал на какой-то розыгрыш…

– Ворота гаража не открываются, – сообщил Стюарт. – Машину не вывести, а без нее здесь делать нечего. До ближайшего жилья, должно быть, не меньше полусотни миль.

– А… вот я сейчас пойду и протараню их своей «букашкой», – расхрабрился Дельмарио. – То-то будет кино!

– Не валяй дурака, – осадил его Экс. – Их только танком прошибешь. – Он хмуро потеребил ус. – Проще выбить спесь из этого индюка. Где тут его чертова кухня?

Питер вздохнул.

– Не знаю. И не связывайся ты с ним, Экс. Я бы не стал. Судя по всему, он с превеликим наслаждением упек бы тебя за решетку. А оскорбление действием – лучшего повода не придумаешь.

– Позвоните в полицию, – предложила Кэти.

Питер обвел помещение взглядом.

– Мне с самого начала что-то показалось странным. А сейчас ты сказала, и я понял: здесь нет телефона. – Все промолчали, переваривая открытие. – И в наших комнатах тоже нет. А у вас?

– Точно! – удивился Стив Дельмарио. – Питер, ты – голова!

– Похоже, нам мат, – проговорил Экс, опустившись на край кресла.

– Верно, – согласился Питер. – Банниш играет с нами в какую-то игру. Шутки шутит.

– Хм! Ты предлагаешь посмеяться вместе?

Питер пожал плечами.

– Пока поедим, а там, глядишь, и выясним, за каким дьяволом мы ему понадобились.

– Э-э, нар…род… – пьяно вмешался Стив. – Надо обставить его, вот что!

Экс недоуменно воззрился на старого друга.

– Что ты несешь?

Дельмарио хитро ухмыльнулся и приложился к бокалу.

– Питер вот говорит, что Банни и…якобы затеял с нами игру, пр…ально? Ну и все путем. Сыграем и поставим нахала на место. – Он прыснул в кулак. – Черт возьми, ребята, это ж Фанни-Банни. Какая разница, во что с ним играть! Может, он и мастер, только, провалиться мне, найдет способ продуть даже в выигрышном эндшпиле. Да вы чего, з…забыли? Решающие партии Банни всегда, абсолютно всегда проигрывал. И эту тоже проиграет.

– Посмотрим, – пробормотал Питер. – Посмотрим.

Захватив с собой вторую бутылку «Хайнекена», он уселся на скамеечке в «патио» и, попивая пиво, наблюдал за Кэти, которая принимала горячую ванну.

– Неземное блаженство, – мурлыкала Кэти, нежась в благоухающей пене.

– Я воспаряю к недосягаемым высотам чувственности. Прыгай ко мне.

– Спасибо, не тянет.

– Ты должен купить мне такую же, дорогой.

– Хорошо, но поставим в гостиной. Соседи снизу будут страшно рады.

Глотнув из бутылки, Питер покачал головой.

– О чем задумался, милый?

Он насупился.

– О шахматах.

– Ах! Не может быть.

– Хочешь – верь, хочешь – нет.

– Поделись же сокровенным.

– Жизнь во многом схожа с шахматами, – изрек Питер.

– В самом деле? – Кэти засмеялась. – А я как-то не замечала.

Питер не поддался на провокацию.

– Суть сходства – в свободе выбора. Предпринимая какой-либо шаг на жизненном пути или делая очередной ход в шахматной партии, человек делает выбор, который приведет к тому или иному продолжению. Это точка ветвления. А сделаешь этот шаг или ход – и оказываешься перед новой развилкой. И только значительно позже видишь, что выбранный вариант совсем не так хорош, как казалось. Иногда и вовсе проигрышный, но выясняется это только под конец.

– Надеюсь, ты повторишь свою речь, когда я вылезу, – проворковала Кэти. – Необходимо записать ее для потомства.

– В универе казалось, что впереди столько дорог, столько, как сказал бы Стив, вариаций функционала под названием «жизнь»… Я, конечно, понимал, что каждому дано прожить лишь одну из всех воображаемых линий, но в те годы любой путь, любое продолжение этой «партии» представлялось теоретически возможным. То я мечтал стать романистом, то знаменитым вашингтонским журналистом, потом уж не знаю – политиком, профессором, да мало ли кем. Мои мечты жили во мне, а я в них. Воображал, как добьюсь богатства, встречусь с невероятными красавицами, займусь массой интересных вещей и буду жить во множестве райских уголков… Разумеется, большинство моих грез в действительности исключали друг друга, но, пока ни одна из них не реализовалась, я в каком-то смысле обладал всем миром. В точности как за доской перед началом партии: вот они перед тобой – сицилианская защита, французская или, скажем, защита Лопеса – все мыслимое разнообразие вариантов, сосуществующих в мозгу, пока не сделаны первые ходы. Конечная цель – всегда победа, независимо от выбранного дебюта, но путь к ней не единственный… – Он отхлебнул еще. – Но вот часы пущены, число вариантов сокращается с каждым ходом, простора для воображения все меньше, и наконец остается то, что есть – позиция, созданная наполовину тобой, наполовину противником. А противник этот – судьба. Хорошо ли ты сыграл или проглядел свой шанс и угодил в ловушку – расстановку фигур уже не изменить. Ходы не возвращаются.

Кэти выбралась из ванны и взялась за полотенце. Пар мягко обволакивал ее разгоряченное нагое тело. Питер вдруг осознал, что смотрит на нее с почти забытой за последние годы нежностью. Но тут Кэти заговорила, и очарование пропало.

– Промахнулся ты с карьерой, – энергично вытираясь, констатировала она. – Тебе бы работать в рекламном бюро. Такой талант пропадает! Красноречив, убедителен – прямо ходячее глубокомыслие. А как насчет афоризмов вроде: «Жизнь прожить надо так, чтобы потом не было стыдно…»?

– Хватит! – вспылил Питер. – Оставь свои идиотские подковырки.

Кэти замерла, озабоченно наморщила лоб.

– Ты, часом, не захворал?

Не потрудившись ответить, он перевел взгляд на заснеженные вершины за окном. Гримаса обеспокоенности на лице Кэти мигом сгладилась за ненадобностью.

– Так, у нас очередная депрессия. Не выпить ли тебе еще пивка – может, пожалеешь себя, а к полуночи дойдешь до премиленькой пьяной истерики. В лучших традициях. Не желаешь попробовать?

– Прекрати. Я думаю о матче.

– О каком матче?

– О том, последнем в национальном чемпионате. Против Чикаго. Странно: меня не оставляет ощущение, будто… будто после него-то все и покатилось под уклон. Мы упустили шанс прогреметь на всю лигу, поверить в свои силы, и с той поры все идет наперекосяк. Тупиковая ветвь. Мы выбрали проигрышное продолжение, Кэти, и своими судьбами, только доказывали это.

Кэти села на край ванны.

– Вы?

– Ну конечно. Посуди: я провалился как романист, провалился как журналист, а сейчас на грани краха моя книготорговля… О стервозе жене, пожалуй, умолчу. Стив практически спился; у него нет денег даже на поездку сюда. Экс – мелкая сошка рекламного агентства; никакой перспективы роста. В общем, верно ты нас охарактеризовала: неудачники.

Кэти усмехнулась.

– А наш миляга хозяин? Он проигрывал гораздо чаще вас, а потом, похоже, резко пошел в гору.

– Хм-м, – промычал Питер и задумчиво глотнул из горлышка. – Не знаю, не знаю. Банниш весьма богат, признаю. Только вот в гостиной у него стоит доска с приклеенными фигурами, которая каждый Божий день напоминает ему об упущенном когда-то выигрыше. По-моему, это не очень вяжется с образом победителя.

Кэти встала и сняла резиновую шапочку. Длинные каштановые волосы шелковистой волной упали на плечи. Питер вспомнил очаровательную девушку, на которой женился восемь лет назад, – сам он, по ее мнению, был в то время подающим большие надежды беллетристом, завершающим первый роман, – и улыбнулся.

– Ты великолепно выглядишь.

Кэти опять состроила озабоченную гримаску.

– А ты и правда бледен. У тебя нет температуры?

– Нет. Просто немного воспоминаний и множество сожалений.

– А-а, – протянула она и по пути в спальню бросила ему в руки полотенце. – Стоп машина, капитан. Команда собралась в кают-компании, а у юнги от вашей мрачной философии разгулялся аппетит.

Если бы не отвратительная обстановка за столом, обед удался бы на славу. Превосходные толстые ломти в меру прожаренной телятины на ребрышках, с крупным печеным картофелем и горой свежих овощей на гарнир; дорогие марочные вина; три десерта на любой вкус и несколько сортов отменных ликеров к свежепомолотому кофе… Но все это гастрономическое великолепие не смогло разрядить атмосферу и не смягчило гнетущее чувство дискомфорта.

Питеру кусок не лез в горло. Дельмарио основательно набрался уже перед обедом, а за столом, продолжая пить вино как воду, все глубже погружался в прострацию, перемежаемую приступами пьяной болтовни. Под маской ледяной вежливости Э.К.Стюарта угадывалась едва сдерживаемая ярость. И в придачу ко всему Банниш пресекал любую попытку Питера перевести разговор на нейтральную тему.

Добродушно-веселый тон хозяина отнюдь не делал тайным его злорадство. Он настойчиво ворошил прошлое, бередил былые раны от пустячных обид, всячески раздувал тлеющие угли неприязни. Стоило Нортону привести какой-нибудь безобидный забавный эпизод, как Банниш с улыбочкой припоминал очередную застарелую язву. В конце концов Экс, не выдержав, оборвал его на полуслове.

– Мерзость, – громко и отчетливо произнес он. Это была его первая реплика за все время обеда, не считая фразы «Передай мне, пожалуйста, соль». – Мерзость и еще раз мерзость. Чего ты добиваешься, Банниш? Заманил нас, словно в западню, запер. Зачем? Доказать, что мы поступали с тобой подло? Если так – прекрасно: ты добился своего. Признаю: я подло обращался

с тобой. Мне стыдно, виноват. Mea culpa, mea culpa, mea maxima culpanote 2Note2
  "По моей вине, по моей вине, по моей величайшей вине» (лат.) -формула покаяния из молитвы, произносимой паствой в ходе мессы.


[Закрыть]. И довольно об этом. Все в прошлом.

– В прошлом? – Банниш неприятно улыбнулся. – Но что для тебя значит «в прошлом»? Раньше, когда я служил мишенью твоих шуточек, ты неделями в красках расписывал их направо и налево. Тогда это «в прошлом» не означало финала комедии, не правда ли? Или возьмем мою партию с Весселером. Разве мы забыли о ней, когда она отошла в прошлое? Нет. Вы не позволили мне забыть. Проходила она, если помнишь, в декабре, а вспоминали вы о ней аж до мая, когда я окончил колледж. При каждом удобном случае. О, для меня эта партия так и не стала прошлым. Дельмарио всякий раз, когда мы встречались, почитал своим долгом демонстрировать мне победные продолжения, наш любимый капитан до самого конца не включал меня в основной состав на матчи первенства лиги, а ты, Экс, – ты неизменно приветствовал меня словами: «Ну как, Банни, удалось продуть еще какую-нибудь решающую игру?» Вы напечатали партию в клубной газетенке и даже отправили почтой в «Шахматную жизнь». Несомненно, все это для вас – седая старина. Только у меня, к несчастью, слишком хорошая память; я забываю не так легко. Я помню все. Помню позу Весселера, как он, сложив руки на брюхе, гипнотизировал меня своими поросячьими глазками; помню его манеру осторожно так, большим и указательным пальчиками брать фигуру, делая ход. Помню, как, выйдя в холл размяться и попить шипучки, увидел возле демонстрационной доски Нортона, который обсуждал позицию с Маворой из первой сборной. Знаете, что я тогда услышал? Пит вопил, размахивая руками: «Он продует, как пить дать продует, черт бы его побрал!» Верно, Питер? А Лес, заметив меня за твоей спиной, бросил: «Только проиграй, Банни, и можешь катиться на все четыре стороны!» Тоже был фрукт. Всеобщий любимчик. Я запомнил всех, кто подходил к доске поглазеть на нас с Великим Роби. Нортон с Хэлом Уинслоу, два знаменитых капитана, жарко спорили в уголке. Уинслоу, лохматый и небритый, марал бумагу в своем планшете, пытаясь просчитать исход чемпионата, если мы победим или сведем матч вничью. Я помню, что я испытал, положив на доску своего короля, помню, как Дельмарио пнул стену, а Питер, подойдя ко мне, произнес единственное слово: «Эх!»… Ну не правда ли, моя память феноменальна? Я ничего не забыл, особенно ту игру. Если угодно, могу не сходя с места восстановить все ходы.

– Дерь…мовые ходы, – отрезал Стив Дельмарио. – Тебе следовало бы запомнить только один, которого ты не сделал, – конь за пешку. Жертва, и только она, вела к победе. На черта нам глупости, которые ты нав…воротил вместо него… то есть вместо нее…

– Я двинул короля к коню, чтобы защитить ладейную пешку. Перед этим я произвел длинную рокировку, и пешка стояла под боем, – ласково объяснил Банниш.

– Пешки-орешки, – заплетающимся языком забормотал Дельмарио. – Громить надо было, а не трястись за пешки. Отдал бы коня и как нечего делать распотрошил бы этого кита. Вот было бы смеху – Кролик кита придушил. Небось старина Уинслоу потерял бы от потрясения свой планшет. Но ты продул. Продул, защищая какую-то вонючую пешку.

– Так ты и сказал мне в тот же день. А потом не раз повторял.

– Послушайте, – вмешался Питер, – какой смысл ворошить старое? Ты же видишь, Брюс: Стив накачался. Он не соображает, что несет.

– Он прекрасно соображает, Нортон.

Банниш презрительно улыбнулся и снял очки. Питер даже испугался, увидев его глаза, – в них горела настоящая ненависть. Правда, с примесью горечи, казавшейся сейчас совершенно лишней. Близорукий взгляд Банниша скользнул по Кэти, молча наблюдавшей эту сцену, и злобно вперился поочередно в каждого гостя. Владелец горного особняка больше не скрывал ни глубокого отвращения к своим бывшим партнерам по клубу, ни удовольствия от того, как мастерски довел атмосферу до нынешнего накала.

– Все, замяли, – попросил Питер.

– Ну нет! – рявкнул Дельмарио, расхрабрившись от выпитого. – Не замяли и никогда не замнем! Тащи доску, Банни! Я бросаю тебе вызов! Проанализируем все снова, прямо сейчас, во всех подробностях! Покажу тебе наконец, как ты прошляпил выигрыш.

Он вцепился в край стола и попытался встать.

– Сядь, Дельмарио, – повелительно произнес миллионер. – У меня есть идейка пооригинальнее.

Дельмарио пошатнулся, вяло мигнул и плюхнулся на стул. Банниш выдержал паузу и продолжал:

– Впрочем, я изложу ее чуть погодя, а сначала поведаю одну историю. Как правильно заметил Арчи Баркер, месть – лучший способ свести счеты. Но месть не будет полной, если жертва не догадывается о том, что ей мстят. А потому я собираюсь поведать вам кое-что о вашей жизни. Конкретно – как я свел на нет все ваши начинания, разрушил карьеры и разбил мечты.

– Господи, какой бред. Сколько можно! – бросил Экс.

– Да, Стюарт, ты никогда не любил историй, – нравоучительным тоном заметил Банниш. – А знаешь, почему? Потому что рассказчик становится на время центром внимания, а ты не терпел, когда внимание переключалось с тебя на другой объект. Сейчас ты вообще не способен быть душой компании. Каково ощущать себя ничтожеством?

Экс скривился, подлил себе кофе.

– Ну, продолжай. Начинай свою сказочку.

Все затаили дыхание.

– Разумеется. – Банниш усмехнулся. – Итак, все началось с партии против Весселера. Сразу оговорюсь: в той столь любимой вами позиции я ничего не проглядел! Она не была выигрышной изначально.

Дельмарио громко фыркнул. Банниш и ухом не повел.

– Теперь я это знаю. Тогда не знал. Думал, вы правы. Меня грызло чувство неполноценности. Я забросил все и без конца прокручивал в голове варианты. Вы не поверите, сколько лет эта партия не давала мне покоя. Я потерял сон, она отравила мое существование, превратилась в навязчивую идею. Я хотел только одного – получить еще один шанс и довести ее до победы. С вашей легкой руки я не сомневался, что всего-навсего сделал ошибочный ход, и, появись у меня возможность вернуться в тот день и найти корректное продолжение, сумел бы исправить оплошность. Постепенно это стало моей целью. Я стремился к ней пятьдесят лет.

Питер чуть не поперхнулся остывшим кофе.

– Ты, наверное, хотел сказать – пять лет?

– Пятьдесят, – твердо повторил Банниш.

– Ну так и есть – он спятил, – констатировал Экс.

– Нет, – спокойно возразил Банниш. – Наоборот, я – гений. Как вы относитесь к перемещениям во времени?

Питер заскучал.

– Принципиально невозможны. Слишком много непреодолимых парадоксов…

Банниш поднял руку: мол, ясно, можешь не продолжать.

– Ты прав, Нортон, и одновременно не прав. Путешествия во времени возможны, правда, в весьма ограниченном смысле. Однако мне этого хватило. Не стану докучать вам математическими выкладками – все равно не поймете. Проще воспользоваться аналогией. – Он подумал, собираясь с мыслями. – Время… Его считают четвертым измерением. В действительности же оно принципиально отличается от трех остальных, ведь вдоль него – увы, лишь в одном направлении, от прошлого к будущему – движется не материя, а человеческое сознание. Но есть и сходство. Само по себе время не может куда-либо течь, как не может течь длина или ширина. Просто наш разум перескакивает с одного мгновения на другое подобно материальному телу, перемещающемуся вдоль пространственной оси координат. Это стало моей отправной точкой. Раз сознание может двигаться в одном направлении, что запрещает ему с тем же успехом двигаться в обратном? – рассуждал я. На обдумывание, разработку деталей и воплощение этой идеи у меня ушло пятьдесят лет. Я назвал открытое мною явление «ретроноопроекцией».

Он надменно выпятил губы и продолжал:

– Этим открытием, джентльмены, увенчалась моя первая жизнь, полная неудач, насмешек и нищеты. Я лелеял свою мечту, отдавал ей все силы и перебивался с хлеба на воду. И каждое мгновение этих пятидесяти лет я ненавидел вас – ненавидел тем яростнее, чем большего жизненного успеха добивался каждый из вас. Вы процветали, а я едва сводил концы с концами; вы преуспевали, а на меня один за другим сыпались удары судьбы. Однажды, лет через двадцать после университета, я встретил Нортона. Сытый, респектабельный, вальяжный… Разговаривая со мной, он то и дело отвлекался, чтобы дать очередной автограф, и поглядывал на меня этак покровительственно. Тогда-то я и решил окончательно: уничтожу вас. Всех троих. – Губы Банниша злобно дернулись. – И мне это удалось. Дальше рассказывать особенно не о чем. В семьдесят один год, собрав свое устройство, я воспользовался им по назначению. Не существует способа перемещать во времени предметы, но разум! Разум – другое дело. Изобретенный мною проектор мог, отправив мой разум назад, в любой выбранный момент жизни, наложить мое зрелое сознание со всеми воспоминаниями на мое же раннее сознание. Правда, больше с собой взять нельзя было ничего. – Банниш улыбнулся и коснулся виска указательным пальцем. – Зато я прихватил свою фотографическую память. Этого оказалось с лихвой. Я запомнил все, что считал необходимым в новой прошлой жизни, и, перенесясь в юность, получил второй шанс – шанс сделать более удачные ходы. Как видите, я их сделал.