Текст книги "Бумеранг, или Австралия вновь открытая"

Автор книги: Джордж Микеш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 2 страниц)

Аборигены, живущие в резервациях, не могут пожаловаться на дурное обращение. Им оказывается медицинская помощь, их учат в школах, приобщают к спорту. И тем не менее они узники государства, и их жизнь мало чем напоминает жизнь свободных граждан свободной страны.

Обычно аборигены третьей категории живут в жалких лачугах из железа и картона, без всяких удобств, в ужасающей грязи и бедности. Во многих кинотеатрах небольших городков им разрешается занимать только первые четыре ряда. Их берут на самую неблагодарную работу, а женщины-аборигенки нередко вынуждены становиться проститутками.

«Но скажите же, бога ради, что можно сделать для этих людей?!» Сколько раз приходилось мне слышать этот вопрос, в котором звучали одновременно раздражение и безнадежность!

Впрочем, во время частных бесед с австралийцами мне неоднократно приходилось выслушивать и обвинения в адрес аборигенов (чего, кстати, публично сейчас почти не услышишь).

«Они грязны и невежественны». Верно, многие аборигены именно таковы. Не очень-то просто следить за внешностью, когда живешь на жалкие гроши. Опрятность и чистота – признаки наличия собственного достоинства. Человек, насильственно лишенный чувства собственного достоинства, не слишком склонен следить за чистотой.

«Даже если им предоставляется возможность посещать школу, они все равно учатся плохо». Ну, во-первых, некоторые учатся хорошо. А во-вторых, немалое количество белых учеников тоже учатся далеко не блестяще! Ребенок-абориген, если можно так выразиться, вступает в жизнь с огромным опозданием, он дает белому ребенку фору, отыграть которую невозможно. К тому же и его родители – люди неграмотные, и их совершенно не трогают академические успехи детей, нередко они даже мешают им, протестуя против бессмысленной, на их взгляд, траты времени на учебу. Опять все тот же древний испытанный трюк: заставить людей жить в грязи и порицать их за то, что они грязнули; лишить их возможности посещать школу и обвинять их в том, что они невежественны. Во время моего пребывания в Австралии там насчитывался один – повторяю по буквам: о‑д‑и‑н – абориген с университетским образованием. Кое-кто, правда, утверждал, что есть якобы еще и второй, но вспомнить его имя никому не оказалось по силам…

«Они работают недостаточно усердно. Они вообще не любят работать». Как будто рабочие во всех странах Европы являют собой пример трудового рвения! Как будто те, что действительно работают, обожают это занятие ради него самого! Вряд ли можно ожидать горения на работе от человека, который твердо знает, что на работу его примут последним, а уволят первым. Доверие рождает доверие, безразличие – безразличие. Те аборигены, которым посчастливилось иметь приличную работу, трудятся великолепно.

«Они слишком много пьют и быстро теряют голову» – вот еще что вам грозит услышать. Белые австралийцы пьют не меньше, и аналогичная слабость должна, казалось бы, вызывать у них симпатию. Но для белых австралийцев выпивка – одна из многих радостей жизни, тогда как для аборигена она чаще всего – единственная возможность уйти от мрачной, безрадостной действительности. Скорее всего они и впрямь не умеют пить и под действием спиртного быстро становятся излишне возбужденными. Не подлежит, вероятно, сомнению и то, что вино как бы раскрепощает аборигена, дает выход таящимся в его душе печалям, горьким обидам, толкает его на буйные, не поддающиеся контролю поступки. Произойди в жизни аборигенов изменения к лучшему, и, пожалуй, исчезли бы со временем причины этих периодических приступов неистовства, и тогда, по-видимому, аборигены научились бы пить, как полагается приличным людям. Правда, два австралийских мировых судьи – мистер Эрни Ланге и мистер Лори Уотсон уже предложили свое надежное средство для борьбы с пьянством: оба джентльмена ратуют за предоставление белым австралийцам права пороть аборигенов! Вот что заявил мистер Ланге (согласно газете «Сан– Геральд»):

– Аборигены начали вырождаться как нация чуть больше года назад, с того самого момента, как им было разрешено пить спиртное… В таком состоянии абориген может украсть лимонад, конфеты, словом, все, что угодно… Нам думается, что нужно ввести порку. Кнут – единственное, что их образумит!

Когда я познакомился со всеми этими разнообразными точками зрения на проблему аборигенов, мне стало понятнее и то недовольство, которое испытывают аборигены и их лидеры. Не случайно они внимательно следят за негритянским движением в США. Вы помните, что в оправдание политики «Белой Австралии» приводился такой могучий довод: иммиграция цветных нежелательна, потому что Австралия не собирается импортировать расовые беспорядки. И пусть аборигенов очень мало и у них отсутствует единая крепкая организация, стоит лишь прислушаться к гневным речам их вождей, к словам, полным сарказма и ненависти, как вы начинаете осознавать, что Австралия бурным темпом идет по пути создания собственной, «доморощенной» расовой проблемы.

ПОВЕСТЬ О ДВУХ ГОРОДАХ

Чуть ли не по всякому поводу сиднейцы готовы наговорить вам с три короба. Об одном лишь они не скажут ни слова – о том, что Сидней красив. Вне всяких сомнений, Сидней один из красивейших городов мира, включая Рио-де-Жанейро и Стамбул. Мало можно найти мест на нашем шарике, достойных сравнения с его гаванью, великолепными заливами и пляжами, исполинским мостом (его общая длина превышает две мили), связывающим центр с северными пригородами. Силуэт города с его растущими, как грибы, небоскребами меняется столь быстро, что жители не успевают к нему привыкнуть!

Сиднейцы обожают рассуждать о «виде». У каждого должен быть свой вид, и каждый (речь идет о новых богатых кварталах) старается перещеголять по этому показателю соседей. Вид по своему значению идет сразу за домашним зимним бассейном. Тут читатель вправе заметить, что я, мол, несу какую-то чепуху: с одной стороны, говорю, что сиднейцы не замечают красот своего города, а с другой – что они лопаются от гордости за прекрасный вид. Но тут есть одна тонкость: сиднейцы гордятся не столько видом на город, сколько. тем, что это их личный вид, вид из их дома или их квартиры.

Сидней – крупнейший город страны, но Мельбурн, его извечный соперник, уже дышит ему в затылок. Как это обычно в таких случаях бывает, восемь статистических выкладок дали мне восемь различных цифр. Похоже все же, что в Сиднее живет что-то около 2 миллионов 250 тысяч жителей, в Мельбурне же – чуть больше 2 миллионов.

Ну что ж, скажете вы, почти одно и то же. Пусть себе Сидней говорит (он это и делает), что он «самый крупный город в Австралии», тем более что Мельбурн и не оспаривает столь почетное право. Но дело, однако, в том, что Мельбурн и не подтверждает сиднеевский приоритет. Сколько ни ищите, вы нигде не увидите, что Мельбурн «второй по величине город Австралии». Ничего подобного! Вся литература, изданная в Мельбурне, сообщает, что он «один из двух крупнейших городов Австралии». Стоит также добавить, что Сидней и Мельбурн, сговорившись, утверждают, что в них живет больше трети населения страны.

Сидней – сугубо австралийский город, со своей индивидуальностью и своими особыми прилетами. Одновременно это ужасно европейский город. И вообще город-космополит. Он суетится, спешит, он волнуется, и это оживление делает его удивительно привлекательным. Но в самом городе не так уж много достойных внимания объектов, а историей там вообще не пахнет. На небольшой карте достопримечательностей Сиднея шестое порядковое место (после некоторых государственных зданий, картинной галереи, ботанического сада и здания информационного центра) по праву занимает стоянка машин. Я понимаю, что осмотр комплекса государственных зданий – дело вкуса, что информационный центр одним понравится больше, другим меньше, но, скажите мне на милость, какой сумасшедший турист поедет за тридевять земель, чтобы полюбоваться видом стоянки машин?!

Пройдитесь по Сиднею и вокруг Сиднея – и вы увидите, до какой степени все здесь заимствовано у Лондона. Вы обнаружите здесь Гайд‑парк, Бэйс‑уотер, Паддингтон, Кенсингтон, Кинг-кросс. А рядом – аборигенное: Ваттамолла, Парраматта, Воллонгонг, Ку‑Ринг‑Гай. И тут же европейское: один из пригородов носит всем на удивление название департамента во Франции – Воклюз.

Мне все уши прожужжали о Кинг‑кроссе – сердце города, его гордости и самом убедительном доказательстве его космополитизма. В Сиднее это не железнодорожный вокзал, как его лондонский тезка, а Пиккадилли-сёркус, Челси и Сохо, скрученные в единое целое[3]3
  Пиккадилли-сёркус – район фешенебельных магазинов и ресторанов, Челси – рабочий квартал, а Сохо – район увеселений Лондона. – Прим. Ред.


[Закрыть]. Однако единственное, в чем я готов поддержать репутацию Кинг– кросса, так это обилие ресторанов, и только. Я направлялся туда с великими надеждами найти безудержное веселье, шум буйной толпы и, может, даже чуточку аморальности, способной вызвать искру праведного авторского негодования. Ничего похожего! Быть может, я попал туда не в тот день, но весь район был потрясающе безжизненным. Унылый вид оживляли лишь кучки американских туристов, искавших то же, что и я.

И когда я уже собирался покинуть Кинг‑кросс, на вымершей улице появился одинокий бородатый и босоногий мужчина. Был он печален и одинок. Был он похож на человека, взвалившего на себя непосильную ношу – поддерживать всемирно, известную репутацию самого лихого и эксцентричного района города, репутацию, в которую сам он давно уже не верил. Мне этот человек понравился – он выглядел человеком долга, сознательно исполняющим неприятное ему дело.

Сидней задумал построить собственную оперу. Начинанию суждено было стать одним из величайших строительных скандалов нашего века. Вот суть дела. Датский архитектор Й. Утзон, чей проект получил на конкурсе первую премию, начал строить здание оперного театра, стоимость которого, по представлению правительства, должна была равняться 3 миллионам фунтов стерлингов.

То, что последовало дальше, – просто-напросто очередное доказательство некоммуникабельности, существующей между бюрократами-чиновниками и вдохновенными художниками. Министр общественных работ штата Новый Южный Уэльс был почему-то потрясен, когда узнал, что вместо 3 миллионов. предстоит затратить 30 миллионов.

При этом по-прежнему оставался открытым вопрос о том, когда же в здании зазвучат первые оперные мелодии (и сколько денег потребуется еще). На все это архитектор и его друзья по искусству отвечали, что новое здание – детище гения (что соответствует истине), не просто прекраснейшее и оригинальнейшее архитектурное сооружение второй половины столетия – а может, и всего столетия, – но еще и сооружение новаторское, экспериментальное. Разве возможно делать какие-то арифметические подсчеты того, что еще никто и никогда не делал?! В конце концов они ведь строят не какое-нибудь там правительственное здание!

Министр был буквально доведен до слез. Напрасно кричал он, что бюджет есть бюджет, что ни одному казначейству в мире не пришлось бы по душе увеличение расходов в 10, а то и в 20 раз по сравнению с намеченной ранее суммой, что выражения типа «красота», «поэтичность линий» и «вдохновение» не вставишь ни в одну графу финансового отчета… В конце концов Утзон был обвинен в дилетантстве, слабой организации строительства, разбазаривании средств и т. п. Его уволили, и во главе строительства встал специальный комитет. Стоимость сооружения тем временем продолжала спокойненько расти, но теперь это никого особенно не огорчало: ведь средства на строительство театра стали поступать от лотереи.

Чуть ли не по всякому поводу сиднейцы готовы наговорить вам с три короба. И одна из любимых тем разговора – вид из окна. Личный вид из личного окна. Если уж они заговорят о Сиднее вообще, то, будьте уверены, они заговорят об опере, открытия которой сиднейцы ждут уже много лет.

Само здание уже построено. Оно стоит на берегу гавани и кажется издали огромным, исполненным изящества парусным судном, готовым покорить безбрежные воды. Что касается внутренней отделки, то здесь налицо явная диспропорция – целая комиссия архитекторов вряд ли может достойно конкурировать с вдохновенной мыслью Утзона… Пройдет лет 10–20, и мир едва ли вспомнит, что за министр общественных работ Нового Южного Уэльса построил оперу, а вот имя архитектора, который достроить ее, к сожалению, не успел, останется в памяти людей.

Пока же об этой опере австралийцы говорят больше, чем о Метрополитен-опера и Ла Скала, вместе взятых. Откровенно говоря, просто обидно будет, когда ее достроят окончательно. К счастью, такая скорая опасность ей как будто не грозит!

Все это было бы совсем хорошо, если б не одно обстоятельство: Мельбурн грозится построить свою собственную оперу, причем построить раньше.

Соперничество между Сиднеем и Мельбурном острее любого иного соперничества, существующего в Австралии. Во всех других случаях соперничают штаты, здесь соперничество сконцентрировано в городах. И все же тот факт, что штат Виктория был когда-то частью Нового Южного Уэльса, сыграл немалую роль. Второй город Австралии долго рос и развивался, оставаясь в пределах штата Новый Южный Уэльс, что ужасно тяготило горожан – во-первых, им хотелось самоопределения; во-вторых, они считали, что Сидней расположен страшно далеко. Разумеется, власти штата и слышать не хотели об отделении. Тогда была составлена жалостливая, исполненная любви и преданности к королеве Британии петиция, которая, как и ожидалось, растрогала Викторию. Она разрешила образовать новый штат, получивший, естественно, ее имя. Так что Виктория по сути своей является блудной дочерью, вознамерившейся доказать матери свою самостоятельность. Сиднею же оставалось принять позу чопорного отца семейства, не позволяющего себе ничему удивляться.

Новый Южный Уэльс хотя и не самый крупный, зато самый древний, самый населенный и самый индустриальный штат Австралии. Виктория – самый маленький штат на материке, но по количеству населения и уровню промышленного развития он уступает лишь Новому Южному Уэльсу. Великое различие между двумя соперничающими штатами – так сказать, водораздел между двумя великими цивилизациями – заключается в том, что в Новом Южном Уэльсе «однорукие бандиты»[4]4
  «Однорукие бандиты» – разговорное название игральных автоматов. – Прим. Ред.


[Закрыть] разрешены, а в Виктории они запрещены. Да, я забыл еще одно принципиальное различие: в Новом Южном Уэльсе австралийский футбол (который, кстати, на футбол не похож) считается детской забавой, тогда как в Виктории ему отдаются с самозабвением. В Мельбурне реже бывают дожди, а потому на языке сиднейцев его именуют «пеклом». В Сиднее больше солнечных дней, что переводится на язык жителей Мельбурна как «тропическая душегубка». В Мельбурне несколько раньше наступает прохладный сезон, на что сиднейцы реагируют так: «У них же арктический холод!»

Мельбурн очень похож на Сидней. Одно из кардинальных различий между извечными соперниками – Сиднеем и Мельбурном – погода. В Сиднее чаще бывает солнце («Тропическая душегубка/» – реагируют мельбурнцы), в Мельбурне раньше наступает прохладный сезон («Арктический холод!» – не остаются в долгу сиднейцы).

Что греха таить, у Мельбурна нет своего моста через гавань и нет таких видов, как в Сиднее, но зато у него есть очаровательная река Ярра, да и в целом этот город выглядит приятнее, он лучше построен, чем Сидней. В самой атмосфере Мельбурна разлиты спокойствие и достоинство (что на языке сиднейцев звучит как «смертельная скука»), В атмосфере же Сиднея больше живости (что на языке мельбурнцев звучит как «бестолковая, вульгарная суета»). Ну и что же, что в Мельбурне нет моста? Зато в Мельбурне ежегодно в первый вторник ноября проводятся грандиозные конные состязания, которые жители города не променяют ни на один мост в мире!

Простите мне кощунственную мысль: внимательно вглядевшись во все эти различия между враждующими городами, я почему-то их не обнаружил! Они в целом куда меньше, чем различия между городами и жителями северной и южной Италии или швейцарцами, говорящими на двух разных языках – французском и немецком. Конечно, я отчетливо осознаю, что теперь мне нельзя и носу показать ни в Сидней, ни в Мельбурн. И все же мой неукротимый дух продолжает настаивать на своем:

– Мельбурн очень похож на Сидней! Слышите?! А Сидней на Мельбурн!

ОТДЕЛИВШАЯСЯ ТАСМАНИЯ

Внешний мир почти ничего не знает о королевской семье, проживающей на Тасмании. Да что там внешний! – сами жители Тасмании относятся к ней с хорошей долей юмора. И тем не менее королевская семья существует. Было время, когда Тасмания носилась с идеей отделения от Австралии, намереваясь основать новую монархию. Причем тасманийцы вовсе не собирались импортировать монарха, они не пригласили бы на трон ни Гогенцоллерна, ни Гогенштауфена, ни Бурбона, ни даже Ганновера – если уж Тасмании суждено жить под королем, пусть он будет свой собственный, туземный. И таковой был намечен, хотя и неофициально. Его так и не короновали, что, впрочем, не означает, будто все его позабыли и совсем перестали уважать. Глаза королевской семьи до сих пор купается в лучах популярности, окружающей, как правило, всех претендентов, хотя сам он мало уже на что претендует. Да и среди его потенциальных подданных редкий человек полагает, что у короля хоть когда-нибудь появится серьезный шанс стать настоящим королем. Но, с другой стороны, разве это обстоятельство может помешать жить легенде?! Как объяснил мне один местный роялист, «туризм от этого только выигрывает».

Пo австралийским масштабам, Тасмания – крошка, да и в отношении плотности населения, треть которого проживает в Хобарте, рекордов она не побивает. Больше всего Тасмания известна внешнему миру туризмом и изумительного вкуса яблоками. Впрочем, есть одна область, где она действительно недосягаема. Это фауна.

Конечно, Тасмания давным-давно отказалась от мысли отделиться от Австралии. Вероятно, по той простой причине, что она и так отделена от нее. Правда, не политически – Тасмания остается одним из шести штатов, хотя многие австралийцы об этом не догадываются и, отправляясь на Тасманию, стремятся обзавестись заграничным паспортом (и паспорт, и специальное разрешение требуются для посещения подопечной Австралии Территории Палуа). Тасмания отделена от Австралии прежде всего геологически. Бассов пролив не всегда существовал, его возраст вряд ли превышает несколько сот миллионов лет. Обычно о таком промежутке времени геологи говорят с нескрываемым пренебрежением, как о вещи, едва ли достойной упоминания. Но, что важнее всего, Тасмания отделена от континента психологически. Тасманиец – не австралиец, он – тасманиец, точно так же, как йоркширец – йоркширец[5]5
  Йоркшир – графство на севере Англии, жители которого славятся особым, «провинциальным патриотизмом». Прим. ред.


[Закрыть], а не англичанин. Но поскольку в политическом отношении тасманиец вынужден быть и австралийцем (в точности так же, как нашему бедному йоркширцу приходится быть англичанином), то не может же он называть остальных австралийцев австралийцами. Он называет их «теми, с материка». Те, с материка» – тут не должно быть никаких сомнений – термин презрительный. Когда его произносит настоящий гордый тасманиец, вы понимаете, что «материк». – всего лишь маленький, ничтожный придаток Тасмании. К слову сказать, иностранцы котируются на Тасмании много выше, чем «те, с материка». Стопроцентный иностранец – венгр, мальтиец, даже англичанин – может рассчитывать на Тасмании на лучший прием, чем житель Аделаиды или Воллонгонга.

Тасманийско-австралийские взаимоотношения – копия англо-австралийских взаимоотношений. Тасмании претит роль бедной колониальной визави Австралии. И не только потому, что островитяне по привычке смотрят на континент свысока, но и потому, что они понимают: «те, с материка» и ду– мать-то о них забыли. Вот и приходится Тасмании самой заботиться о собственном прославлении. «Наша регата – самое грандиозное водное состязание в южном полушарии!» – говорят на Тасмании, и в этом что-то действительно есть – ведь конечная точка маршрута регаты – Сидней – Хобарт находится на Тасмании. Жители острова невероятно гордятся страшным лесным пожаром, случившимся в жарком сухом феврале 1967 года. Огонь едва не уничтожил столицу Тасмании Хобарт, но зато весь мир с тревогой взирал на Тасманию, и то были лучшие часы в ее истории! Пожар достиг такой силы, что слова «Тасмания» и «Хобарт» несколько дней не сходили с первых полос мировой прессы. И сейчас вам с горделивой радостью покажут последствия несчастья. «Здесь был пивоваренный завод. Он сгорел дотла», – сообщил мне один местный юноша. В его голосе звучало такое радостное волнение, словно он собственноручно спалил предприятие!

Ритм жизни на Тасмании более умеренный и исполнен куда большего самоуважения, чем на материке. И подход тасманийцев ко многим проблемам куда более спокойный, лишенный какой– либо горячности. Они ненавидят суету и спешку, не обнаруживая в них никакого здравого смысла. Когда они беседуют о порядках на материке, то чаще всего употребляют слова типа «сумасшедшая гонка», «крысиные бега», «припадочные» и т. д. Все это верно, однако, пока не прозвучит слово «футбол». Говорят, что тасманийские болельщики фанатичнее викторианских; уверяют даже, что на душу населения играющих в футбол на Тасмании приходится много больше, чем где-либо в Австралии. А поскольку речь идет об австралийском футболе, то много больше, чем во всем мире. И, само собой разумеется, во всем южном полушарии…

По австралийским масштабам, Тасмания – крошка, ее площадь около 26 тысяч квадратных миль (почти как Шотландия), то есть меньше одной трети площади штата Виктория, являющегося, как известно, не самым крупным штатом Австралии. Население острова 370 тысяч человек – чуть больше одной десятой населения Шотландии, отнюдь не самого перенаселенного уголка планеты. Половина населения живет в Хобарте (125 тысяч) и Лонсестоне, втором городе острова (60 тысяч). Столица Хобарт лежит у подножья горы Веллингтон. Это удивительно приятный, ласкающий взор город, с великолепной гаванью и ярким экзотическим колоритом. Элегантный мост через Дервент напоминает даже сиднейский. Он был открыт в 1963 году, заменив старый, менее эффектный, менее красивый, хотя и более романтичный, плавучий мост.

Разнообразные ландшафты Тасмании, красоты природы привлекают орды туристов; до 200 тысяч «тех, с материка» приезжают сюда ежегодно. Поначалу Тасмания не признавала пришельцев, но потом «опомнилась». Впрочем, здесь до сих пор нет еще роскошных отелей, изысканных ресторанов, ночных клубов, стриптиза, казино. Отцы Хобарта и старейшины штата рассудили, что в Тасманию должны приезжать те, кто хочет полюбоваться красотами ее природы. Это они готовы предоставить в изобилии. Некоторые туристы, конечно, недовольны. Они согласны любоваться природой днем, а ночью им хотелось бы любоваться обнаженными красотками или, на худой конец, посидеть за рулеткой. Ну и черт с ними! – порешили единогласно отцы Хобарта. Зато для всех остальных австралийцев Тасмания заготовила один неповторимый сюрприз – австралийцы чувствуют себя здесь как за границей и в то же время каждую минуту убеждаются, что их язык здесь прекрасно понимают!

Кроме туризма и выращивания яблок (в Англии они недаром так высоко ценятся), в Тасмании развиваются разнообразные обрабатывающие и добывающие отрасли промышленности. Это единственный штат Австралии, не испытывающий недостатка в воде, отсюда и обилие здесь электроэнергии. Гидроэнергетические ресурсы Тасмании лишь не многим уступают ресурсам всей материковой Австралии. А уж что касается фауны, то в этом отношении Тасмания прочно удерживает первое место.

Как когда-то Австралия отделилась от остальной земли, так и Тасмания спустя какую-то сотню миллионов лет (миллионы лет сюда, миллионы лет туда – какое это, в конце концов, имеет значение?) отделилась от Австралии, сохранив для нас, таким образом, редчайших животных, которых теперь уже не сыскать на материке. «Карманный ежегодник Тасмании» (1966 год) отмечает: «Австралия может рассматриваться… как обширное прибежище для примитивных млекопитающих, не пострадавших в результате появления на свет высших форм. Тасмания же, став островом, стала прибежищем в прибежище». Не говоря уж о дюжине различных видов крыс и летучих мышей, здесь водятся два уникальных вида млекопитающих: яйцекладущие (их полномочными представителями являются утконос и ехидна) и знаменитые сумчатые, которых на Тасмании двадцать видов (среди них – кенгуру и валлаби). Примерно десять разновидностей этих редкостей водятся лишь на Тасмании – к вящему удовольствию местных зоологов и, увы, еще большей радости местных меховщиков.

Если сама Австралия находится у черта на куличках, то Тасманию судьба забросила еще дальше. Но с каждым годом она становится (себе на горе) все ближе и ближе к остальному человечеству. Одному американскому мультимиллионеру долго рассказывали об истории, природе и красотах острова. Его забросали статистическими сведениями о его ресурсах, туризме, промышленности, гидростанциях. Наконец он раздраженно прервал собеседника:

– Все это прекрасно. Ответьте мне на один– единственный вопрос – с кем мне договориться о покупке?