Текст книги "Снег (ЛП)"

Автор книги: Джон Краули

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 2 страниц)

Джон Краули. Снег

© John Crowley. Snow, «Omni», November 1985

Я не думаю, чтобы Джорджия завела себе кого-нибудь ещё: она не была сентиментальной и немного благоговела перед смертью. Нет, это был её первый муж – невероятно богатый и (по выражению Джорджии) необыкновенно плаксивый парень, который ей достался. Ну, или, на самом деле, конечно, это она ему досталась. Он должен был быть её бенефициаром. Но умер вскоре после того, как стал им. Хотя правильнее сказать, если стал им. После его смерти Джорджия смогла избавиться от бóльшей части того, что она унаследовала от него, успешно израсходовав это. В любом случае, в данном браке ей нравились больше всего наличные. Однако от Осы избавиться она не могла. Но Джорджия не обращала на неё внимания.

По факту эта вещь была размером с самую крупную осу и вела себя также лениво и необдуманно. Но по сути это был жучок – не в смысле насекомое, а в смысле следящее устройство. Это название подходит ко всему вокруг – оно является одним из тех поэтических образов, которые мир генерирует, не задумываясь. О, Смерть, где твоё жало?

Джорджия не обращала внимания на Осу, но избавиться от неё было крайне сложно – та следовала за Джорджией на определённом удалении, которое могло уменьшаться или удлиняться в зависимости от количества людей, её окружающих, уровня освещённости и громкости её речи. Была только вероятность, что этот жучок прихлопнут дверью или собьют теннисной ракеткой.

Оса стоила целое состояние, если учесть подключение и пожизненное обслуживание (всё было оплачено наперёд), и, хотя она не была хрупким изделием, такая сумма заставляла нервничать.

Запись не велась непрерывно. Должно было быть определённое освещение, хотя большого количества света не требовалось. Темнота выключала запись автоматически. Иногда жучок пропадал. Однажды мы какое-то время нигде его не видели, и вот открыл я дверцу кухонного шкафчика, а он вылетел оттуда, как ни в чём не бывало. И спокойно полетел разыскивать Джорджию. Похоже, он там был заперт в течение несколько дней.

В конце концов он израсходовал себя и упал. Думаю, многое может пойти не так, когда везде такие крошечные схемы и выполняют они такое огромное количество функций. И в какой-то день служанки вымели его из-под комода – эту мелюзгу. К тому времени он записал и передал не меньше восьми тысяч часов из жизни Джорджии (таков был гарантийный минимум жучка): её повседневных дней, её уходов и приходов, её разговоров и поступков, то есть её живого «я» – и всё это было записано на файл, хранящийся в Компьютерном Парке, где он почти не занимал памяти. А потом, когда придёт нужное время, вы можете пойти в этот Парк, скажем, в воскресенье днём, и в спокойном природном окружении (как это сам Парк описывает в своём проспекте) вы сможете найти её ячейку памяти, и в уединении, благодаря чудесам современных систем хранения и поиска информации, вы получите доступ к её личной жизни, к ней почти что живой, такой, какой она была во всех своих проявлениях, никогда не меняющейся, не становящейся старше, всегда более свежей (так говорилось в брошюре Парка), нежели в вашей зелёной памяти.

***

Я женился на Джорджии из-за её денег, точно так же, как и она вышла замуж за первого своего мужа, который и оформил контракт с Парком. Я думаю, она вышла за меня из-за моей внешности – у неё был вкус к красивым мужчинам. Я мечтал писать книги. И, сделав расчёт, который куда чаще делают женщины, нежели мужчины, я понял, что женившись на богатой, которая будет меня содержать, могу писать, что захочу, совершенствуясь в своём писательском мастерстве. Расчёт привёл к тем же результатам, какого добивается большинство женщин, полагающихся на него. Я возил пишущую машинку с коробкой бумаги для печати с Ибицы в Гштад, оттуда в Бельско-Бяла и далее в Лондон, и мне приходилось или печатать на пляже или учиться кататься на лыжах. Джорджии нравилось, когда я был одет в лыжный костюм.

Теперь, когда всё это ушло, я могу оглянуться назад на себя и увидеть молодого красавчика, который был в каком-то роде редкостью, часто встречающейся среди женщин, нежели у мужчин, который не осознавал своей красоты, но осознавал, что он сильно воздействует на женщин почти мгновенно и неукоснительно и, не понимая истинной причины этого, думал, что они слушают его и влюбляются в его душу, тогда как их влекли всего лишь его глаза с длинными ресницами и сильное красивое загорелое запястье, изящно поворачивающееся в эффектном жесте тушения сигареты. Конфуз. К тому времени, как я понял, почему меня баловали женщины, ухаживали и считали интересным, я уже перестал быть красавчиком и интересным для них. Примерно тогда же я понял – что никакой я не писатель. Инвестиции Джорджии в меня перестали казаться ей хорошим вложением, мои расчёты показали свою ошибочность, а я сам совершенно неожиданно для себя по уши влюбился в Джорджию. И она влюбилась в меня, но уже как в надёжного партнёра, в котором она нуждалась всю свою жизнь. И мы никогда больше с ней не разлучались, хотя уже и после её смерти прошло много лет.

Позвонить на рассвете в четыре утра для неё было обычное дело – сколько бы она не путешествовала, так и не поняла, что мир движется сам по себе в отличие от её времени коктейлей. Она была сумасшедшей, расточительной, беззаботной женщиной, в которой не было ни капли злобы, постоянства и амбиций – легко радующаяся, легко скучающая и хладнокровно спокойная, несмотря на лихорадочный темп, которому она следовала. Она то дорожила вещами, то забывала и теряла их: предметы, время, людей. Она была забавна, и мне было забавно с ней – в этом был её талант и её судьба, не всегда лёгкая. Однажды в нью-йоркском отеле, сидя после похмелья и глядя в огромное окно на внезапный снегопад, она сказала мне: «Чарли, я умру от веселья».

Так оно и случилось. Катаясь на снегоходах в Австрии, она стала одной из первых, кто повстречал снежного барса, бесшумного, но быстрого, как самый скоростной катер. Альфредо позвонил мне в Калифорнию и рассказал о случившемся, но из-за расстояния, его акцента и желания сообщить все детали, я так и не понял толком, как всё произошло. Я всё ещё оставался её мужем, ближайшим родственником и наследником и, конечно, бенефициаром доступа в Компьютерный Парк. К счастью, услуги Парка включали в себя доставку её тела из морга в Гштаде и размещение в камере в Калифорнийском отделении Парка. Когда тело Джорджии прибыло на дирижабле в Ван-Найс, мне ничего не надо было делать, как только подписать бумаги. Представитель Парка был внимателен и объяснил мне, как я могу получить доступ к Джорджии, но я не хотел этого слушать. Думаю, я был всего лишь продуктом своего времени. Всё, что касается самого факта смерти, останков умершего и отношения к ним живых, казалось мне гротескным, постыдным и бесполезным. И всё, что побуждает к реакции на это, делает его ещё более гротескным и бесполезным. Типа – тот, кого я любил, умер, значит, я должен вырядиться клоуном, говорить задом наперёд и купить дорогую технику, чтобы загладить свою вину. Так что я просто вернулся в Лос-Анджелес.

Спустя год или чуть больше адвокат прислал мне несколько облигаций из каких-то банковских ячеек Джорджии, а также ряд её вещей и стальной футляр, обитый бархатом, в котором находился ключ с глубокими выемками с обеих сторон и головкой из гладкого пластика, как у ключа от дорогой машины.

***

Почему я пошёл в Парк в первый раз? Преимущественно от того, что я забыл о них. Получив этот ключ по почте, я словно наткнулся на пачку старых фотографий, которых в своё время не стал смотреть, но теперь они содержали в себе информацию о прошлом, которого уже не было. А я был любопытным.

Я очень хорошо понимал, что Парк с его концепцией доступа был, скорее всего, грубой шуткой над богатыми, сохраняя иллюзию, будто можно купить то, что нельзя купить, наподобие модной крионики тридцать лет назад. Однажды на Ибице мы с Джорджией повстречали немецкую пару, которая также заключила контракт с Парком. Их Оса парила над ними, словно телохранитель, и они постоянно испытывали застенчивость – было такое ощущение, словно они непрерывно репетировали шоу для своих потомков. Их смерть управляла их жизнями, делая их какими-то фараонами. Джорджия спросила, выгоняют ли они Осу из своей спальни? Или её присутствие, наоборот, возбуждает их, стимулирует продемонстрировать доказательства неумирающей любви и восхитительной страсти, которые должны увидеть еще не родившиеся?

Нет, смерть так обмануть нельзя, как и пирамидами и вечно повторяемыми мессами. Джорджию, спасённую от смерти, я не найду. Но у них были восемь тысяч часов моей жизни вместе с ней, которые хранятся куда более бережно, нежели в моей памяти; Джорджия не изгоняла Осу из своей – нашей – спальни, и она, которая никогда и ни для кого не играла, не собиралась играть и для Осы. И несомненно я ненароком тоже попадал в поле зрения Осы: из этих тысяч часов были и сотни моих часов. И я тогда начал представлять наличие некой проблемы для меня – что-то мне надо было выяснить, а также собрать и взвесить доказательства. Мне было тридцать восемь лет.

Тем летом я взял Разрешение на Проезд по Автомагистрали (старые РПА-карточки тех дней) у знакомого окружного юриста и поехал по прибрежной магистрали к Парку, расположенному в её конце. Ехал я в одиночестве над морем.

С внешней стороны всё выглядело как мирное деревенское итальянское кладбище – арочные ворота в центре, низкая оштукатуренная стена среди кипарисов, увенчанная урнами. На воротах находилась небольшая латунная табличка: ПОЖАЛУЙСТА, ВОСПОЛЬЗУЙТЕСЬ СВОИМ КЛЮЧОМ. Ворота были открыты, но они вели не к квадратному участку с надгробьями, находившимися в тени, а к пандусу, ведущему куда-то вниз: верхняя часть кладбища была иллюзией – всё основное располагалось внизу. Стояла тишина, а точнее звучала еле слышная печальная музыка: нигде никого не было – то ли работники были где-то упрятаны внизу, то ли их вообще не было. На практике, конечно, концепция доступа оказалась очень простой. Даже для меня – абсолютного профана в информационных технологиях. Оса, безусловно, – наисовременнейшая вещь, но то, что получили мы, скорбящие, было самым обыденным – как домашнее видео, как старые бумажные письма, перевязанные ленточкой.

Дисплей у входа подсказал мне, в каком коридоре я найду Джорджию, а ключ открыл дверцу в небольшую комнатку, в которой находились средних размеров телевизионный монитор и два удобных стула. На тёмных стенах комнатки висели шоколадно-коричневые ковры. Также звучала тихая печально-приторная музыка. Джорджия находилась где-то поблизости – в стенах или под полом. Они не говорили мне раньше, что эта комнатка будет напоминать склеп. На контрольной панели телевизора был разъём для моего ключа и две продолговатые кнопки ДОСТУП и СБРОС.

Я сидел, чувствуя себя немного глуповатым и напуганным. Мне было как-то не по себе из-за чрезмерно нейтральной обстановки и простых на взгляд устройств. Я представил себе, как рядом со мной в других коридорах посетители общаются со своими умершими, что собираюсь сделать и я, и эти умершие что-то шепчут, плача, им под эту печальную музыку. Я мог бы увидеть и услышать что-то подобное, но ничего я не видел и не слышал. Я повернул ключ в замке зажигания, и экран загорелся. Тусклый свет в комнатке стал ещё тусклее, а фоновая музыка умолкла. Я нажал ДОСТУП – очевидно, это был следующий шаг. Безусловно, все эти действия мне разъясняли ещё тогда, когда гроб с телом Джорджии выгружали на причале дирижаблей, но я тогда ничего из этого не слушал. А на экране она повернулась и посмотрела на меня – конечно, не на меня, хотя я и вздрогнул и перевёл дух – а на Осу, которая наблюдала за ней. В этот момент она что-то говорила и жестикулировала. Где? Когда? … или положите это на одну карту с остальным, сказала она, повернувшись обратно. Кто-то что-то сказал ей, она ответила, замерев в неподвижности. Оса повторила её движения, снимая, словно любительской камерой. Белая комната, солнечный свет, плетёная мебель. Ибица. На Джорджии открытая хлопчатобумажная блузка. Со стола она взяла лосьон, налила себе немного на руку и намазала на свою покрытую веснушками грудь. Малозначащий разговор о том, чтобы что-то положить на карту, продолжился, но вскоре прекратился. Я осматривал комнату, размышляя в какой конкретно год и в какую пору года я попал. Джорджия сняла блузку. Её маленькие округлые груди нежно дрожали, увенчанные большими, похожими на детские сосками – такая грудь у неё была в сорок лет. Она вышла на балкон, и Оса вылетела за ней, где сразу была ослеплена солнцем, но быстро отрегулировала освещение. Если ты хочешь сделать это таким образом, сказал кто-то. Кто-то голый, коричневый пересёк экран. Это был я. Джорджия воскликнула: Ох, посмотри, колибри.

Она завороженно смотрела на них, и Оса поближе подобралась к её коротко остриженной голове. Я смотрел, как она восторженно смотрит на птиц. Она повернулась, опёршись локтями на перила балкона. Я никак не мог вспомнить этот день. Да и как я мог? Он один из сотен, тысяч подобных … Она смотрела на яркое море с видом лунатика, открыв рот и рассеянно растирая лосьон на груди. Среди цветов переливалась всеми цветами радуги птичка колибри.

Не понимая толком, зачем я это делаю, – а я внезапно почувствовал сильный голод, голод по прошлому, – я коснулся кнопки СБРОС. Балкон на Ибице исчез, экран потух. Я вновь нажал ДОСТУП.

Вначале была темнота и шёпот. Потом тёмная спина отодвинулась от Осы и передо мной открылась тусклая сцена с множеством людей. Рывок. Уже другие люди – или те же самые. Вечеринка? Другой рывок. Похоже, Оса просто включала и выключала съёмку в зависимости от освещённости того помещения, в котором находилась. Джорджия в тёмном платье, и кто-то зажигает ей сигарету – короткая вспышка зажигалки. Она сказала: Спасибо. Ещё рывок. Фойе или холл отеля. Париж? Оса, двигаясь рывками, пыталась найти её среди приходящих и уходящих людей. Цельного фильма не было – были отдельные отрывочные кадры. Оса должна была упрямо, как ревнивый муж, следовать за Джорджией и показывать только её – ничего другого. Это было волнительно. Я нажал СБРОС, потом ДОСТУП. Джорджия чистила зубы – непонятно когда, непонятно где.

После одного или двух таких ужасных прыжков во времени и пространстве я понял, что доступ был случаен. Он не позволял полностью проследить год, день или даже одну сцену. Парк не сформировал какой-то цельной программы, восемь тысяч часов не были упорядочены – они представляли собой мешанину, как память сумасшедшего, как перетасованная колода игральных карт. Я думал, что они сделают последовательную трансляцию от первого момента и до последнего. И почему они не сделали так?

Я также понял и кое-что ещё. Если доступ действительно случайный, и я не могу ничего в нём контролировать, то я навсегда потерял те сцены, которые уже увидел. Шансы их увидеть были порядка одного на восемь тысяч (или выше? гораздо выше? все эти вероятности для меня – тёмный лес), так что я уже никогда их не увижу, нажав ДОСТУП. Я почувствовал боль утраты того дня на Ибице. Двойную боль. Я сидел перед пустым экраном, боясь нажать кнопку ДОСТУП, так как не хотел потерять и то, что увижу после этого.

Я выключил устройство (и сразу свет стал ярче и вновь зазвучала тихая печальная музыка) и вышел в холл, подойдя к дисплею, что был у входа. Список имён медленно, отцвечивая зелёным, прокручивался на экране, словно список вылетающих рейсов в аэропорту. Рядом со многими именами отсутствовали кодовые номера – это, возможно, указывало на то, что они ещё не получили здесь резиденции, находясь в стадии ожидания. Под буквой Д значилось три имени, и ДИРЕКТОР спрятался среди них, словно он был одним из мёртвых. Номер офиса. Я разыскал его и вошёл внутрь. Директор больше смахивал на уборщика или сторожа, то есть на типа в отставке, который прирабатывает, присматривая за редко посещаемыми местами. Он был одет в коричневый халат, очень похожий на монашескую рясу, и варил кофе в уголке своего кабинета. Этот кабинет мало походил на офис, в котором кипит работа. Когда я вошёл, директор поднял на меня поражённые глаза – его явно застали врасплох.

– Извините, – сказал я, – но я не уверен, что понимаю эту систему правильно.

– А в чём проблема? – спросил он. – Проблем не должно быть. – Он застенчиво посмотрел на меня, немного приподняв брови, надеясь, что у него не спросят чего-то чрезмерно сложного. – Оборудование работает?

– Я не знаю, – ответил я. – не похоже на это.

Я рассказал ему то, что понял о концепции доступа к информации в Парке.

– Этого не может быть, не так ли? – спросил я. – Этот доступ абсолютно случаен …

Он кивнул, его слегка расширенные глаза демонстрировали полное внимание.

– И?.. – проговорил я.

– И – что?

– Случаен.

– А, да. Да-да, конечно. Если всё в рабочем состоянии.

Я ничего не понял и не придумал, что сказать, наблюдая, как он кивает. Затем всё-таки спросил:

– Почему? Я имею в виду, почему нельзя организовать … иметь какой-то чёткий доступ к материалу? – Я начал ощущать чувство гротескной глупости перед лицом смерти, как будто торговался из-за вещей Джорджии. – Это кажется глупым, уж извините меня.

– О-о, нет-нет, – сказал он. – Вы прочитали инструкцию? Прочитали её?

– Да, но, по правде говоря …

– Всё так, как и описано в ней, – проговорил оператор. – Я могу вас уверить в этом. Если есть какие-то проблемы …

– Вы не против, – сказал я, – если я сяду?

Я улыбнулся. Казалось, что он так испугался меня и моей скорби, что плохо соображает и не осознаёт простые пределы своей ответственности по отношению ко мне, и поэтому ему, а не мне, надо скорее придти в себя.

– Я уверен, что всё хорошо, – успокоил я его. – Мне просто кажется, что я не понимаю. Я совсем ничего не понимаю в этих электронных вещах.

– Конечно, конечно. – Он с сожалением отложил кофеварку и сел за свой стол, переплетя пальцы словно адвокат. – Люди получают большое удовлетворение, посещая это место, здесь им комфортно, если они в нужном настроении. – Он попытался улыбнуться. Мне стало интересно, какую квалификацию он проявил, чтобы получить эту работу. – Случайная часть. Это всё есть в инструкции. Имеется законный аспект – вы ведь не юрист. Нет-нет, конечно, без оскорблений. Видите ли, этот материал здесь ни для чего другого не предназначен, как для общения. Но предположим, что материал был бы доступен для поиска. Предположим возникла бы проблема с налогами, наследством, чем-то таким ещё. Следом бы потянулись суды, повестки, адвокаты, что бы полностью разрушило саму концепцию мемориала.

Я об этом действительно не подумал. Эта встроенная случайность спасла ушедшие жизни от целенаправленного систематического поиска. И без сомнения спасла от операций по перезаписыванию и возникновения после этого неприятных ситуаций.

– Нужно посмотреть целиком все эти восемь тысяч часов, – сказал я, – и даже если вы нашли, что искали, возможности просмотреть его снова не будет. Оно уходит.

Вы попадаете в какое-то случайное прошлое, как в тот день на Ибице или на ту вечеринку в Париже. И оно уходит. Он улыбнулся и кивнул. Я тоже улыбнулся и кивнул.

– Я вам могу кое-что уточнить, – сказал он. – Изначально она не планировалась. Данная случайность. Она оказалась побочным продуктом процесса хранения. Так получилось. – Его улыбка померкла, брови опустились. – Понимаете, хранение осуществляется на молекулярном уровне. Мы вынуждены были пойти на это из-за нехватки места. Я имею в виду ваши гарантированные восемь тысяч часов. Если бы мы использовали обычную киноплёнку и непрерывную трансляцию – сколько бы потребовалось плёнки? С учётом популярности наших услуг – очень много. Здесь мы также столкнулись с так называемой «паровой ловушкой», когда много лишней информации. А теперь всё умещается на ногте большого пальца. Это всё описано в руководстве.

Он как-то странно посмотрел на меня. У меня внезапно возникло острое ощущение, что меня дурачат, обманывают, что человек в халате передо мной – никакой не эксперт и не техник, а шарлатан или сумасшедший, выдающий себя за директора, и вообще не имеет отношения к Парку. У меня волосы зашевелились на голове.

– Отсюда – и случайность, – продолжил он. – Это эффект, идущий от молекулярного уровня. Броуновское движение. Всё что вам надо – это убрать непрерывность и ввести интервал в микросекунду, и вы получите перенастройку на молекулярном уровне … Мы не вводили рандомизацию намеренно. Молекулы создали её вместо нас.

Я очень смутно помнил о броуновском движении из школьного курса физики. Беспорядочное, рандомное, случайное движение молекул, говорил учитель, – это такой математический термин. Оно напоминает кружение мельчайших пылинок в луче солнечного света в тёмной комнате или вихрь снежинок в стеклянном пресс-папье, изображающем заснеженный коттедж.

– Понимаю, – сказал я. – Кажется, понимаю.

– Ещё какие-нибудь проблемы? – спросил он. Он спросил так, словно был уверен, что есть ещё какая-то проблема, которую он мог разрешить, но ожидал, что я ничего у него больше не спрошу. – Вы разобрались в устройстве, как использовать ключ и две кнопки ДОСТУП и СБРОС …

– Да, – ответил я. – Теперь всё понятно.

– Общение, – сказал он, вставая с уверенностью, что я вот-вот уйду. – Я понимаю. Должно пройти время, чтобы вы смогли расслабиться в стадии общения.

– Да, – ответил я. – Должно.

Я не узнал то, что хотел узнать, чем бы оно ни было. В конце концов, Оса в плане сохранения прошлого не была лучше моей молодой души. Целые дни, а то и недели упустила она своим крошечным глазом. А то, что видела и сохранила – видела посредственно, не отличая хорошо забытое от незабываемого, в чём была ничуть не лучше моих собственных глаз и памяти. Не лучше – но и не хуже.

И ещё, ещё – она стояла на балконе на Ибице и, втирая лосьон в свою грудь, говорила мне: О, посмотри, колибри. Я забыл про это, а Оса – нет. Я снова овладел тем, что я совсем забыл и что – о чём я и не подозревал – мне очень дорого.

Солнце садилось, когда я покидал Парк. Атласное море пенилось, волны хаотично били в скалы.

Я провёл свою жизнь, всё чего-то ожидая и не зная, чего же я жду. А если и знал, всё равно ожидал. Убивал время и продолжал ожидать. Но то, чего я ожидал, уже произошло, и осталось в прошлом.

Прошло почти два года, как умерла Джорджия, и спустя эти два года я в первый и последний раз заплакал по ней – по ней и по себе.