332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Джон Ирвинг » Чужие сны и другие истории » Текст книги (страница 15)
Чужие сны и другие истории
  • Текст добавлен: 15 октября 2016, 06:39

Текст книги "Чужие сны и другие истории"


Автор книги: Джон Ирвинг






сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

«Пансион “Грильпарцер”» (1976)
От автора

Читатели романа «Мир глазами Гарпа», возможно, помнят, что «Пансион “Грильпарцер”» – это первый рассказ Т. С. Гарпа и первое в романе доказательство литературных способностей молодого писателя. На момент написания «Грильпарцера» он и в самом деле был очень молод. Гарпу было всего девятнадцать. Покойный Генри Роббинс – мой дорогой друг и издатель романа – как-то посетовал мне, что для девятнадцатилетнего парня этот рассказ слишком уж «хорош и талантлив».

Я с ним спорил: мне хотелось доказать определенную закономерность, под которую подпадал и Гарп. У многих американских писателей их первое произведение было лучшим из всего, что они написали впоследствии. После «Грильпарцера» Гарп писал все хуже и хуже. Однако, по мнению Генри, «Грильпарцер» воспринимался так, словно написать подобный рассказ – пара пустяков. И тогда, по предложению Генри и ради большей достоверности романа, я разбил рассказ на две части. Я заставил Гарпа начать его писать, затем – увязнуть в сюжете и забросить рассказ. Молодой писатель так и делает: он на несколько месяцев забывает о «Грильпарцере». За это время умирает его подружка – венская проститутка, и этот эпизод из реальной жизни подсказывает Гарпу концовку рассказа.

Я согласился с доводами Генри, и «Пансион “Грильпарцер”» оказался разбитым на две части. В таком виде он предстает перед читателями романа «Мир глазами Гарпа». Я сознавал правоту Генри, однако меня просто бесила необходимость делить рассказ на части; тем более что за два года до выхода романа «Мир глазами Гарпа» рассказ «Пансион “Грильпарцер”» был целиком напечатан в журнале «Антеус» (зима 1976 г.) и получил Пушкартовскую премию. Но я подозреваю, что большинство читателей впервые увидели его в «Гарпе», в разделенном виде. Потому мне и захотелось опубликовать «Пансион “Грильпарцер”» здесь – опять целиком, чтобы читателям он запомнился именно таким.

В середине романа, когда у Гарпа случается «кризис жанра» и он перестает писать, молодой автор рассуждает: «Но что все это означало? Тот сон, циркачи-неудачники и события в их жизни? Ведь все это нужно было увязать воедино. Как рассказать о событиях, чтобы они не выглядели выдумкой? И какая концовка могла бы соединить все части повествования в одно целое?»

«Пансион “Грильпарцер”» – самый любимый из моих рассказов. Он ценен для меня тем, что и бабушкин сон, и эпилог, и вообще все в нем «соединяется в одно целое». «Жалкий и провальный номер» персонажей «Грильпарцера», затеянный ими, чтобы повысить классность пансиона, – предвестник темы «смертельных случаев» в романе, у которого есть свой эпилог. Я люблю эпилоги, и читатели моих романов об этом знают.

Младший брат, ставший жертвой взрыва в студенческой аудитории… Владелец пансиона, которого смертельно напугал медведь, раскатывавший на уницикле в полосатом костюме, что остался от свихнувшегося толкователя снов… И конечно же, калека, передвигавшийся только на руках и задушенный на эскалаторе собственным галстуком… все эти трагические события – предвестники иных трагических событий, которые оборвут жизни героев романа «Мир глазами Гарпа» и других моих романов. Вполне реальные, хотя и редко встречающиеся. Многие рецензенты подчеркивали мой особый «дар» к созданию эксцентричных ситуаций.

Но, как говорил мне Генри Роббинс (я поверил ему и верю до сих пор), самым эксцентричным в «Мире глазами Гарпа» является то, что рассказ «Пансион “Грильпарцер”» написал девятнадцатилетний парень. Ни один рецензент не упомянул об этом.

На момент создания «Грильпарцера» я успел написать три с половиной романа. Мне было тридцать четыре. И я уже тогда знал: я – автор романов, а не рассказов. Тем не менее ни до, ни после я никогда не работал с таким упорством над рассказом, поскольку хотел, чтобы читатели романа «Мир глазами Гарпа» знали: Т. С. Гарп – хороший писатель.

Чужие сны


Пока от Фреда не ушла жена, он не помнил своих снов и не знал, снились ли они ему вообще. Потом ему вспомнились смутные кошмарные сны из детства и довольно яркие, полные необузданных сексуальных желаний сны более позднего периода. Но период тот был абсурдно коротким: от достижения половой зрелости до женитьбы на Гейл (он женился совсем молодым). Скорее всего, за десять лет, прожитых в браке, снов у него просто не было. Однако этот отрезок жизни все еще оставался саднящей раной, и Фред старался глубоко туда не влезать. Но он знал: Гейл в эти годы была настоящей «дьяволицей снов». Каждую ночь ей снилось что-то захватывающее. По утрам Фред просыпался с ощущением растерянности и тупого безразличия и видел нервное, взбудораженное лицо жены, которой опять приснился увлекательный сон. Гейл никогда не рассказывала ему содержание своих снов; только подтверждала, что они ей снятся. Ее очень удивляло отсутствие сновидений у мужа. Как-то она сказала Фреду:

– Тут одно из двух: либо ты все-таки видишь сны, но они слишком болезненные и ты предпочитаешь их забывать, либо ты… мертвый. Люди, не видящие снов, все мертвые.

В последние два года их совместной жизни Фред находил, что оба предположения не лишены некоторого смысла.

После ухода Гейл он ощущал себя «достаточно мертвым». Даже его подружка, ставшая для Гейл «последней каплей», не могла его оживить. Фред считал, что брак распался исключительно по его вине. Прежде Гейл была счастливой, верной ему женой, пока он не заварил эту кашу и Гейл не пришлось отплатить ему тем же. Его интрижки повторялись снова и снова, пока жене не надоело. Гейл звала его «влюбчивый Фред». Почти каждый год он в кого-то влюблялся. Гейл говорила ему:

– Знаешь, Фред, я бы еще стерпела, если бы ты просто сходил на сторону и перепихнулся. Но почему ты так глупо залипаешь?

Он и сам не знал. После ухода Гейл подружка Фреда показалась ему настолько глупой, асексуальной и вульгарной, что он недоумевал о причинах, толкнувших его на этот разрушительный роман. Словно предчувствуя конец супружеских отношений, Гейл была особенно щедра на упреки. Поэтому с ее уходом Фред облегченно вздохнул. Но он скучал по сыну. За десять лет совместной жизни супруги произвели на свет только одного ребенка. Их сыну Найджелу было девять. Родители считали собственные имена настолько заурядными, что наградили бедное чадо редким книжным именем. Сейчас Найджел занимал изрядную часть в ожиревшем сердце Фреда, чем-то напоминая раковую опухоль, рост которой удалось остановить. Фред еще мог выносить разлуку с сыном (фактически они не ладили с тех пор, как Найджелу исполнилось пять). Тяжелее было сознавать, что мальчик ненавидит его. А если еще нет, то скоро научится. Фред в этом не сомневался.

Научилась же Гейл.

Иногда Фреду думалось: умей он по-настоящему видеть сны, он не стал бы заводить эти ужасные интрижки с регулярностью одного раза в год.

В первые недели после ухода Гейл Фред не мог спать на общей кровати, десять лет прослужившей им супружеским ложем. В результате развода Гейл получила Найджела и деньги. Дом остался Фреду. Он спал на кушетке – жесткой, узкой и совершенно непригодной для сновидений. Фред ворочался и стонал во сне, пугая своими стонами собаку (собака тоже осталась с ним). Утром он просыпался с ощущением перегара во рту, хотя в эти дни совсем не пил. Однажды ночью ему привиделось, что его выворачивает в машине. Вместе с ним ехала миссис Биэл. Фред, скрючившись, блевал прямо на рулевое колесо, а миссис Биэл колотила его сумочкой и кричала: «Едем домой! Едем домой!» Картина была на удивление яркой, и Фред вдруг понял: он видит сон мистера Биэла. Тот много раз спал в их доме на кушетке и видел этот ужасный сон. Сон никуда не исчез: он таился в кушетке, чтобы присниться тому, кто будет на ней спать.

С кушетки Фред перебрался в комнату Найджела, на жесткую и тоже достаточно узкую детскую кровать. Это была «капитанская» кровать; ее подиум имел выдвижные ящики для хранения одежды и игрушек. От кушетки у Фреда болела спина. Кровать сына могла лишь добавить боли, но Фред пока не был готов вернуться на остывшее супружеское ложе.

В первую же ночь, проведенную им на кровати Найджела, Фред понял, что неожиданно приобрел странную способность… или она вдруг овладела им. Он видел сон девятилетнего мальчишки – сон Найджела. Фреда этот сон не испугал, однако для Найджела он был сущим кошмаром. Фред-как-Найджел гулял по полю, когда наткнулся на большую змею. Для Фреда-как-Фреда змея выглядела скорее комичной – огнедышащая змея с рыбьими плавниками! Змея то и дело бросалась на грудь Фреда-как-Найджела, а он оцепенел от страха и не мог даже закричать. Сам Фред-как-Фред в это время находился на другом конце поля. Фред-как-Найджел его видел и пытался крикнуть: «Папа!», однако изо рта вырывался только шепот. Настоящий Фред стоял над ямой, где недавно жарили барбекю. Там еще оставались тлеющие угли, и Фред-как-Фред мочился на них, чтобы погасить. Из ямы с шипением поднимался пар, остро пахнущий мочой. Шипящий пар заглушал слабые крики сына.

Наутро Фред решил, что сны девятилетнего мальчишки слишком очевидны и банальны для него. Он уже не боялся вернуться на бывшее супружеское ложе. Во всяком случае, когда он спал там вместе с Гейл, никаких снов ему не снилось. Какими бы насыщенными ни были ее сны, Фреду не перепадало ни частички. Но спать одному – совсем не то, что спать вместе с кем-то.

Вечером Фред улегся в холодную постель. Уезжая, Гейл забрала с собой сшитые ею портьеры. Он быстро заснул и, конечно же, попал в сон Гейл. Он увидел высокое зеркало, а в нем – отражение Гейл. Она была обнаженной. На мгновение Фреду подумалось, что он видит свой сон. Возможно, навеянный тоской по Гейл: эротическое воспоминание, подогреваемое нестерпимым желанием ее вернуть. Между тем Гейл в зеркале отличалась от его теперь уже бывшей жены. Эта Гейл была старой, дряблой, и ее голое тело вызывало желание поскорее чем-нибудь его прикрыть. Она рыдала; ее руки мелькали, будто чайки. Гейл разглядывала разные предметы женского туалета, которые еще сильнее подчеркивали уродство ее старческого тела. Вскоре возле ее ног скопилась целая груда белья. Гейл опустилась вниз и зарылась лицом в одежду, прячась от зеркала. Фред смотрел на ее спину с выступающими позвонками. И вдруг ему вспомнилась кособокая лестница в довольно грязном переулке. Воспоминания были времен их медового месяца, проведенного в Австрии. Спина Гейл была очень похожа на ту лестницу.

Они заехали в чистенькую, почти игрушечную деревушку, где крыши домов напоминали луковицы. Даже странно, что в таком месте мог существовать грязный переулок. Но он существовал, и чем дальше они шли, тем тревожнее им становилось. Неожиданно переулок вывел их к шаткой лестнице, ведущий вниз (деревня находилась в холмистой местности). Им казалось, что конец лестницы уходит куда-то в преисподнюю. Выбор был невелик: ступить на эту опасную лестницу или вернуться назад.

– Давай вернемся, – вдруг сказала Гейл.

Он сразу же согласился. Молодожены уже развернулись, когда боковым зрением увидели, что по ступеням кто-то поднимается. Это была местная старуха с тяжелой поклажей. На верхней ступеньке она споткнулась и упала. В одной руке она несла овощи: морковку и мешок с пупырчатыми картофелинами, в другой – живого гуся со спутанными лапами. Старуха упала ничком, затем перевернулась на спину. Она лежала с открытыми глазами. Черное платье задралось ей на колени. Морковины причудливым букетом улеглись на ее плоскую грудь. Вокруг валялись картофелины. Гусь отчаянно хлопал крыльями, пытаясь взлететь. Фред и не подумал подойти к старухе. Он подошел к гусю и, хотя до сих пор дотрагивался только до собак и кошек, принялся развязывать кожаный ремешок, стягивающий лапы птицы. Ремешок был завязан плотным узлом; узел не поддавался, гусь сердито шипел, а потом вдруг больно клюнул его в щеку. Тогда Фред бросил гуся на землю и побежал вслед за Гейл, мечтая поскорее выбраться из переулка.

Теперь Гейл в зеркале спала на груде нижнего белья. Эту картину Фред видел и в жизни. Как-то, после своей первой измены, он вернулся среди ночи и нашел жену спящей на полу.

Фред вырвался из ее сна, проснулся и сел на одинокой постели. Он и раньше знал, что жена возненавидела его за измену. Но впервые понял, что его измена заставила Гейл возненавидеть и себя.

Неужели в его доме нет места, где можно спать, не цепляя на себя чужие сны? Где можно улечься и увидеть собственный сон? Во второй гостиной, которую они с Гейл, подражая героям старого фильма, называли «телевизионной комнатой» (там действительно стоял телевизор), тоже был диванчик. Но на нем спал старый лабрадор.

– Медведь! – позвал Фред.

Такую кличку собаке дал Найджел. Фред вспомнил, как часто он заставал пса переживавшим бурные сновидения. Медведь сопел и потявкивал; у него дыбом вставала шерсть, он сучил лапами, а розовый набрякший член ударял по брюху. Фред решил для себя: он еще не опустился так низко, чтобы гоняться за кроликами, драться с соседским кобелем породы веймарская легавая и запрыгивать на печальную гончую суку, принадлежащую семейству Биэлов. Правда, на этом диванчике спал не только Медведь. До него там спали молоденькие няньки, которых нанимали Найджелу. Может, Фред поймает какой-нибудь из их снов? Может, стоит рискнуть? Вдруг после погони за кроликами ему приснится что-нибудь из утонченных снов той хрупкой, изнеженной девушки? Фред до сих пор помнил ее имя: Дженни Хоббс.

На диванчике хватало собачьей шерсти, а среди нянек Найджела хватало некрасивых и глупых девиц. Фред счел благоразумным спать в кресле. Ему повезло: здесь никто не спал, и он провел ночь без сновидений. Фред познавал все плюсы и минусы своей новообретенной чудесной способности. Кроме новых впечатлений она несла ему и новые огорчения. Очень часто, когда мы спим с незнакомыми людьми, крохи удовольствия тонут в сомнениях и ощущении ненадежности.

Когда умер отец, Фред провел неделю в доме матери. К его ужасу, мать перебралась спать на диван в гостиной, а сыну предложила их супружескую спальню с громадной старинной кроватью. Фред вполне понимал нежелание матери спать там, однако его пугало обилие чужих снов, подстерегавших его в спальне родителей. Его родители всю жизнь прожили в этом доме и всегда – насколько Фред помнил – спали на этой кровати. Отец с матерью были танцовщиками и даже в пожилом возрасте сохраняли худощавость фигур и изящество движений. Фред помнил их утренние разминки на ковре в комнате, окна которой выходили на все стороны. Родительская гимнастика состояла из замедленных движений, чем-то похожих на йоговские. Часто они включали негромкую музыку, преимущественно Моцарта. Фред с ужасом поглядывал на родительскую кровать. Какие будоражащие сны и, главное, чьи возьмут его в свой плен?

Фреда немного успокоило, что он видел сон матери. Как и большинство людей, Фред пытался отыскать в хаосе определенные закономерности и одну нашел. Невозможно видеть сны умерших людей. Правда, Фред ожидал увидеть старческий сентиментальный сон, касавшийся его отца. Возможно, что-то из дорогих ей воспоминаний… Он никак не думал, что попадет в сон, насквозь пронизанный сладострастием.

Он увидел отца в душе, где тот веселился, будто подросток. Отцовские подмышки были белыми от мыла. Ниже все тоже было в мыльной пене, и из нее торчал возбужденный отцовский член. Фред видел сон не из далекой поры, когда родители только что поженились. Отец во сне был уже старым, с седыми волосами на груди и чуть обвислыми старческими сосками, похожими на формирующиеся груди девочки-подростка. Фред помнил отца как человека исключительно пристойного, не позволявшего себе скабрезных шуток. А тут… отец вел себя словно сатир. Но что еще удивительнее – его поведение только распаляло и возбуждало мать. Родители занялись сексом прямо в душе. Фред поражался их изобретательности, подвижности и даже акробатичности… Он проснулся с ощущением собственной тупой, неуклюжей и прямолинейной сексуальности. Фред впервые видел сексуальные желания глазами женщины. Ему было за тридцать, но только сейчас (с косвенной помощью матери) он узнал, какие ласки нравятся женщинам, где и в каких местах они жаждут мужского прикосновения. Фред видел, с какой радостью мать берет в руки отцовский член и с каким восторгом делает это.

Утром Фред старался не встречаться глазами с матерью. Ему было стыдно, что он никогда не представлял мать настоящей женщиной, наделенной желаниями. И точно так же он никогда не представлял такой женщиной Гейл. Он и сейчас позволял себе снисходительно думать (сыновняя снисходительность по отношению к матери): уж если у матери был столь ненасытный аппетит, Гейл наверняка ее превосходила. Он не представлял, что все может быть как раз наоборот.

Фред с грустью констатировал, что мать не может заставить себя выполнять упражнения в одиночку. За неделю, проведенную в родительском доме (он бы не сказал, что ему там было комфортно), мать зримо теряла свою гибкость и спортивность и даже пополнела. Фред хотел предложить ей заниматься вместе; он говорил о том, как важно поддерживать хорошие телесные привычки, однако он видел другие ее телесные привычки, и сознание собственной неполноценности не позволило ему заговорить об этом.

Фред был ошеломлен и еще одним открытием. Оказалось, его инстинкты вуайериста были сильнее задатков внимательного и заботливого сына. Хотя он и знал, что каждую ночь будет страдать от материнских эротических воспоминаний, он не сменил кровать на пол, где, как ему казалось, он не увидит никаких снов. Спи Фред на полу, он бы наткнулся хотя бы на один отцовский сон из тех нечастых ночей, когда его отец ночевал не на кровати. Это опровергло бы его прежнюю теорию о невозможности видеть сны умерших. Просто сны матери были сильнее отцовских, и потому на кровати преобладали они. А на полу Фреда ожидали бы удивительные открытия. Например, он узнал бы, какими на самом деле были чувства отца к его собственной сестре Бланш, доводившейся Фреду теткой. Но мы не способны досконально исследовать то, что незаслуженно нам открылось. Мы – поверхностные исследователи и удовлетворяемся лишь надводной частью айсберга.

Фред приобретал некоторые познания о снах, но еще больше знаний ускользало от его внимания. Так, он не задавался вопросом, почему ему всегда снились только историческиесны: реальные или преувеличенные воспоминания о событиях прошлого? И почему во сне иногда всплывало что-то второстепенное и заурядное, о чем он давным-давно забыл? Ведь существуют же другие виды снов – сны о еще не случившихся событиях. Фред почти ничего об этом не знал. Он даже не задумывался о том, что снившиеся ему сны могутбыть его собственными, что они настолько близки к нему, насколько он решится к ним приблизиться.

Фред вернулся в свой одинокий дом уже не таким смелым и самоуверенным. Теперь это был человек, увидевший в себе смертельно опасную, незаживающую рану. Есть множество непредумышленно жестоких способностей, которыми мир с беспечной неразборчивостью наделяет нас. И его ничуть не волнует, сможем ли мы воспользоваться этими внезапно свалившимися на нас подарками.

«Чужие сны» (1976)
От автора

Вот еще один рассказ, несколько лет пролежавший в недрах моего письменного стола. Время от времени (оно исчислялось месяцами) я вытаскивал рукопись, что-то правил в ней и снова отправлял вылеживаться. После шести лет такого издевательства то, что осталось от рассказа, вошло в сборник с длинным названием «Ночные незнакомцы: интрижка на одну ночь и другие судороги современной жизни», [59]59
  Last Nightʼs Stranger: One Night Stands & Other Staples of Modem Life.


[Закрыть]
изданный Пэт Роттер («Эй энд Даблъю пабли, шерс», Нью-Йорк, 1982). «Чужие сны» оказались в хорошей компании: в сборник вошли рассказы Рэймонда Карвера, Хильмы Уолитцер, Ричарда Форда, Гейл Голдвин, Ричарда Зельцера, Дона Хендри-младшего, Джона Леро, Дэвида Хаддла, Джойс Кэрол Оутс и Роберта Кувера. Но этот маленький рассказик выжал из меня все соки.

Я придумал несколько вариантов начальной фразы, и все они стали завершающими фразами в абзацах этого рассказа. Все эти «фальстарты» отличались декларативностью. «Спать одному – совсем не то, что спать вместе с кем-то» – так выглядел самый первый вариант начальной фразы. Потом я заменил его на «Очень часто, когда мы спим с незнакомыми людьми, крохи удовольствия тонут в сомнениях и ощущении ненадежности». (Эти утверждения были настолько самоочевидными, что их требовалось переместить куда-нибудь в середину рассказа, где они будут восприниматься терпимее.) Вот еще: «Но мы не способны досконально исследовать то, что незаслуженно нам открылось». (Одно время рассказ так и назывался – «Незаслуженные открытия».) Последний вариант начальной фразы через шесть лет стал завершением рассказа: «Есть множество непредумышленно жестоких способностей, которыми мир с беспечной неразборчивостью наделяет нас. И его ничуть не волнует, сможем ли мы воспользоваться этими внезапно свалившимися на нас подарками». (Ранее я вырезал эти фразы из «Пансиона “Грильпарцер”», где они сопровождали фразу о гибели калеки, вынужденного ходить на руках. Ту фразу я сохранил: «В мире хватает механизмов, которые при всей их полезности вдруг оказываются непредумышленно жестокими к тем, кто ходит на руках».)

Про прошествии лет я вижу: в рассказе «Чужие сны» повторяется тема обреченности, пронизывающая все главы романа «Мир глазами Гарпа». «Теперь это был человек, увидевший в себе смертельно опасную, незаживающую рану». Забавно, что нынче эта фраза буквально набрасывается на меня; прежде я этого не ощущал. К обреченным пациентам, неизлечимым болезням со смертельным исходом и даже обреченным деревьям… добавляется еще и несчастный, брошенный женой человек, который тоже обречен. (Даже не знаю, откуда я черпаю весь этот пессимизм.)


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю