Текст книги "Леди, любившая чистые туалеты"

Автор книги: Джеймс Данливи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)

Потому что, когда она только пришла сегодня к “Мету”, то остановилась на просторных солнечных ступенях погреться немного. Наблюдая за работавшим несколькими ступенями ниже уличным мимом. А потом на глаза ей попалась страшно юная, крепенькая такая пара. Одинакового среднего роста. Он блондин, она шатенка. Их мягкие, ниспадающие волосы, столь хорошо ухоженные вопреки нынешней моде, придавали обоим вид существ без возраста, неподвластных разрушительному воздействию жизни. Они чем-то похожи на ставших совсем чужими детей, чьи портреты в серебряных рамках, стоявшие на туалетном столике у кровати, все еще болезненно напоминали об их отчужденности. И вот теперь эти двое, держащиеся за руки, такие юные и красивые, такие влюбленные друг в дружку. Она смотрела, как они медленно прогуливаются взад-вперед по ступеням. Девушка в твидовом костюме и юноша в твидовой куртке и фланелевых брюках. Выходцы из другого мира. Потому что ее-то мир очень сильно переменился. А потом эта юная пара словно испарилась. Ей так хотелось еще понаблюдать за ними. И едва повернувшись, чтобы подняться по двум оставшимся ступеням и войти в “Мет”, она почувствовала, как кто-то легко коснулся ее локтя, – и вот они оба стоят ступенькой ниже, прямо перед ней. Юноша, мягко улыбнувшись, вежливо спросил, не леди ли она Элизабет Фицдейр, назначившая им встречу как раз на том месте, где она стоит. И она ответила, нет, но хотела бы быть ею. И юноша опять улыбнулся, показав сияющие белые зубы, и сказал: и нам бы этого хотелось. Вот почему она и расплакалась, шагая по Первой авеню. Потому что ей никогда уже, наверное, не удастся вновь стать женщиной, подобной той, с которой хотела встретиться эта романтическая юная пара.

Зайдя наконец в этот день в похоронную контору, чтобы пописать, она поняла: замеченная здесь столько раз, она никогда уже не сможет сюда вернуться. Впрочем, неподалеку стоял приличный, по меньшей мере, отель, принимавший на постой исключительно женщин и вполне способный предоставить нужную замену. Приближается Рождество. Она уже несколько дней собиралась позвонить тому печальному беловолосому мужчине и попросить его приехать по Бронкс-Ривер-парквей пообедать в ее скромной квартирке, а она подарила бы ему галстук. Он говорил, что сам звонить людям стесняется, но она пусть позвонит непременно. И даже сказал это с улыбкой, прибавив “пожалуйста”. Однако она, набрав первые цифры номера, снова и снова утрачивала решимость. И всегда в последний момент вешала трубку. Она знала, что у него маленький офис с секретаршей. И даже знала, неизвестно почему, что он скрывал от нее размер состояния, которым владел, и догадывалась, что состояние это, быть может, очень немалое, еще и возросшее благодаря компенсации, огромной компенсации, полученной им после авиакатастрофы и гибели всей его семьи. Он занимал большую квартиру там, где 57-я выходит к Ист-Ривер, – семь спален, постоянно живущая в квартире прислуга и проплывающие за окнами буксиры. Это уж не говоря о том, что он был еще и первоклассным теннисистом, игравшим на закрытых кортах, членом клуба “Ракетка и мяч”, в который она однажды заглянула, приехав на уик-энд в Нью-Йорк из Брин-Мора, и ее там заставили ждать в маленькой приемной для дам. Она даже немного обиделась на то, что ее, поскольку она женщина, не допустили во внутренние святилища клуба. Хотя потом, в тот же самый день, ей разрешили поприсутствовать на теннисном матче вместе с горсткой попивавших мартини зрителей, расположившихся в небольшой, устроенной в конце корта ложе.

Впрочем, теперь ей было не до дружеского общения. Нужно было, и позарез, быстро найти другую работу. И не попадать больше под увольнение, выливая вино на головы клиентов. Каждый день просматривала она объявления в “Нью-Йорк тайме”. И в унынии своем подумывала даже, не выдать ли себя за ирландку или англичанку и не поступить ли в экономки, а то и в горничные. Вот тогда у детей и вправду появится повод больше к ней не приезжать, чего они, собственно, и не делали уже месяца три с лишком. Став домашней прислугой в одной из огромных квартир, расположенных на Парк-авеню, неподалеку от 72-й улицы, она по крайней мере получит полный пансион, пристойный утренний кофе, плюс собственная спальня, ванная и гостиная. А при том, насколько требовательными стали в наши дни слуги, можно было бы настоять и на собственном телефонном номере, музыкальном центре, телевизоре и автомобиле. Единственная беда состояла в том, что в этих местах обитали две ее подружки по Брин-Мору – у одной было шестнадцать комнат, у второй двадцать шесть. Но, с другой-то стороны, господи, она же будет зарабатывать больше любой секретарши. Да еще и получать дополнительно за обучение правилам приличия и общей благовоспитанности. Или хотя бы за умение палить с бедра из смит-вессона, когда прок от обоих этих достоинств окажется нулевым.

Но, господи боже, а что, если одна из подруг, направляясь по улице в “Колони-клаб”, из которого сама она прискорбным образом вылетела за неуплату членских взносов, встретит ее выгуливающей собаку. О, привет, Джоселин, вот уж не знала, что ты живешь в этих местах. Да нет. Они со мной и говорить бы не стали. А притворились бы, что не видят меня. Вот что они сделали бы. Но, о господи, как ей все же удастся выжить под боком и под каблуком у нахапавших денег снующих вокруг чудовищно невоспитанных людей с их драгоценностями и дурными вкусами. Кого ей стоило бы подыскать, так это богатого, интеллигентного и не заговаривающегося пока еще старичка, который жил бы в большом старом доме с большой старой лужайкой вокруг, старичка, с которым она могла бы слушать мадригалы и читать ему по вечерам у камина Суинберна, попивая на пару с ним кофе по-ирландски.

Однако в объявлениях, которые публиковала “Нью-Йорк тайме”, она такой работы не находила и уж определенно не находила старичков, нуждавшихся в интеллигентной компаньонке. Вот, правда, в “Геральд стейтсмен” еще один магазин модных товаров из Йонкерса сообщал, что ему требуется на временную работу продавщица, умеющая заворачивать рождественские подарки. Но пока она добиралась туда на автобусе, ей стало казаться, что уж лучше в шлюхи пойти. Дети ее получили от отца приглашение покататься на лыжах в Аспене, а потом провести две недели в занесенной снегами хижине, стоявшей в глуши штата Айдахо, в национальном парке Биттеррут.

Нужный запас снотворного уже скопился. Чистя зубы, она видела опрятные столбики таблеток, ожидавших употребления в аптечном шкафчике ее тесной ванной комнаты. Но каждая написанная ею предсмертная записка, даже при том, что она не просила в них кормить ее кошку, оказывалась такой банальной и сентиментальной. Если этим ее словам суждено стать последними, так пусть они хотя бы будут не столь прозаичными. Пусть даже и бесцензурными. Не платите проклятому богом мальчишке-газетчику, дважды не доставившему мне ничего на прошлой неделе, ни цента сверх одиннадцати долларов, которые я ему задолжала. Как и сукину сыну водопроводчику, который требует за прочистку унитаза сорок долларов и вообще считает себя ниспосланным женщинам божьим даром. А затем поцелуйте меня в жопу и прощайте, никудышные, жалкие кучки говна.

Если бы ей удалось продержаться хотя бы до февраля и сходить на выставку Пауля Клее. Вот до этого бы дожить, да и ладно. К тому же был бы и повод пригласить печального мужчину пойти вместе с ней на вернисаж. Однако в последние дни она так легко и часто пускала слезу, что проделала это и прямо перед милой, дружелюбной женщиной, принимавшей членские взносы в Музее современного искусства. И та любезно проводила ее в женскую уборную и принесла ей туда чашку кофе.

Все, что ей теперь требовалось, это хороший снегопад, который навалил бы на нее и ее одиночество здоровенный сугроб. Тогда можно было бы позвонить юному садовнику, чтобы тот приехал и откопал ее. О господи, выпить бы сейчас пива в “Городской таверне” – это было бы не так уж и плохо. Даже порадовать Клиффорда с его малышом, если, конечно, он наберется храбрости, чтобы еще разок побегать под пулями, даже это внесло бы в ее жизнь приятное разнообразие. И ей действительно не помешал бы перепих, за деньги или задаром. А то ползаешь тут и ползаешь со шваброй и пылесосом или стоишь на коленях, отшкрябывая жуткий, коричневый с оранжевым, пол кухни. Задать бы напоследок жару, пока все ее гормоны не погрузились в спячку.

Письма, которые она получала, становились что ни день все более угнетающими. Среди брошюрок, рекламных проспектов и счетов затесался ежегодник выпускниц Брин-Мора. Рождения, смерти, браки. Оплатить бы месячные счета за телефон, электричество и жилье – и все, можно заканчивать. И ведь расходы эти – ничтожно малые по сравнению с тем, что она тратила на Виннапупу-роуд, когда еще там чахла. Ползать на животе перед Стивом, выпрашивая деньги, она не станет ни за что. К тому же, если верить недавно прочитанному ею в колонке светской хроники, новое шоу Стива из разряда “смейся-с-нами” с треском провалилось, а вертихвостка, с которой он успел обручиться, смылась в Ниццу на чьем-то личном самолете.

Счета приобретали вид все более угрожающий, приближался последний срок их оплаты, после которого ее просто отрежут от всего сразу. Да, но если она покончит со всем сейчас, выплачивать долги придется детям. Прежде чем она примет таблетки, нужно добыть откуда-то деньги, которые позволят внести месячную плату за квартиру, погасить счета и оплатить ее похороны. И вот нынче утром, когда страхи ее разыгрались сильнее прежнего, выяснилось, что она кому-то все же понадобилась. Заказное письмо. Она дрожащей рукой расписалась в получении. Затем вскрыла ножом конверт, выложила письмо на кухонный стол. Руки тряслись так, что она залила кофе первый абзац письма.

Кроме попытки пробрить пулей пробор в прическе Клиффорда, она не помнила за собой ничего, дающего повод вызвать ее в адвокатскую контору. О господи, Клиффорд мог подать на меня в суд за тяжкие телесные повреждения, причиненные страхом, который он испытал, спускаясь по лестнице. Однако письмо никаких угроз не содержало. Да адвокатам угрозы и ни к чему. Они сами – угроза. Особенно если то, что значится в шапке письма, ни о чем тебе не говорит. Отделения в Брюсселе, Лондоне, Париже, Риме, Нью-Йорке и Вашингтоне. Они были бы рады, если б она нашла возможность прийти и повидаться с ними в удобное для нее время и как можно скорее.

В наши дни слово “рады”, стоящее в письме от юриста, может означать все что угодно. Да и слова “как можно скорее” ничего хорошего не сулят. Ну, по крайней мере можно позвонить и договориться с ними на день, в который она так и так собиралась в город, посмотреть в “Мете” выставку Шагала. После визита к дантисту она как раз успеет попасть на эту встречу – к трем. А вдруг ее бывший финансовый консультант Теодор взял да и решил по собственной воле вернуть хоть часть денег, которые он вытянул из меня и потратил на провальные инвестиции и на стоившие целое состояние обеды, которыми команда его объедал угощалась в парижском отеле “Бристоль”. Только одна из их трапез обошлась, если верить счету, в восемьсот шестнадцать долларов и тринадцать центов. То есть примерно во столько, сколько у меня осталось после того, как я оплатила счет дантиста.

Когда она шла по Сорок пятой к Ист-Ривер, стоял жуткий холод. По городу, в котором никогда не бывает темно, а когда темнота наступила однажды, совсем ненадолго, так все в нем попросту перетрахались. Войди в двери этого грузного небоскреба, в его тропическое тепло. Где в нос ударяет странный, не так чтобы ядовитый запашок, который, похоже, появляется в новых, не обжитых еще зданиях, когда исчезает пыль и мраморные их полы впервые надраили. Кусты и цветы в выложенном розовой плиткой атриуме. Посередине вестибюля фонтан извергает воду в большой бассейн. Двери скоростных лифтов, идущих на шестидесятый, шестьдесят первый и шестьдесят второй этажи.

Дрожь пробегает по ее спине при виде интеллигентного облика леди, сидящей на скамье нержавеющей стали, читая “Нью-Йорк тайме”. Очевиднейшая бездомная, обернутая в три полиэтиленовых мешка. Впрочем, еще сохранившая гордое достоинство. Достаточное для того, чтобы какое-то время удерживать на расстоянии человека, который подойдет и скажет: а ну, ты, вали отсюда. А мне предстоит подняться на верхний этаж. В Нью-Йорке, чем выше поднимаешься, тем с большим встречаешься богатством и влиянием. Так что эта адвокатская фирма может быть только преуспевающей. И хотя она никогда о них не слыхала, на веленевой их бумаге, цепляющей, если провести по ней пальцем, ноготь, вытиснено пять хорошо известных в Нью-Йорке престижных имен. Как у адвокатов ее бабушки с их двумястами партнерами и библиотекой почище, чем в Брин-Море.

Скоростной лифт, первая остановка – пятидесятый этаж. Две женщины, пятеро мужчин – вот и все мои попутчики. О женщинах еще, пожалуй, можно сказать, хоть вкус их и не представляется мне безупречным, что рядом с ними я выгляжу немногим лучше замарашки. Мужчины же несут на себе следы искусных попыток стать ни на кого не похожими и уж тем более на юристов, постаравшись при этом, чтобы любой их собрат немедленно понял, что учились они в Эндеворе, Чоте и Дирфилде, в последнем из коих сын ее состоял в первой хоккейной сборной школы.

Барабанные перепонки отзываются на изменение высоты, сердце стучит в груди гулко и быстро. На шестидесятом и шестьдесят первом спутники ее выходят из лифта. Она же, одиноко поднимаясь на самый последний, ощущает себя возносящейся в святая святых. Для которой одежда ее, отставшая на два года от моды, решительно не подходит. И ведь была ж я когда-то юной, и мир, в который тебе предстояло войти легкой поступью, расстилался перед тобой, и ты, с желтой гортензией в волосах, в кружащихся вокруг ног пышных юбках, проносилась в фокстроте по бальным залам, и ожидать, когда сбудутся все твои мечты, было тебе всего лишь забавно.

А сбылось только одно – даже самые давние ее друзья стали приглядываться к ней, стараясь понять, стоит ли с ней еще знаться. Потому что за ответом на всякий ее телефонный звонок друзьям и подругам ясно читалась мысль: да не хочу я тебя больше видеть. Если я буду и дальше водиться с тобой, ты полезешь ко мне с твоими проблемами, которые мне ни к чему, у меня и своих хватает. И что ждет здесь меня, покидающую пустой уже лифт и входящую через стеклянную дверь в просторную приемную, – очередная порция дурных, неведомых мне новостей. Неисчислимых, как сказала бы бабушка. И пока мои старые кости сбиваются в кучку в этом старом мешке, я собираю весь оптимизм, еще уцелевший в моем все более склонном оправдываться “я”, и стараюсь набраться непреклонности, которая будет под стать непреклонности секретарши, сидящей за письменным столом приемной. Гарантируя, что никто из бездомных и бедных не задержится здесь, в окружении облаков, ни на минуту.

– Будьте любезны, у меня встреча с мистером Саттоном. Мы договорились на три, но, боюсь, я пришла несколькими минутами раньше.

– Ах да, вы миссис Джоселин Джонс.

– Да.

– Миссис Джоселин Гвиневера Маршантьер Джонс.

– Совершенно верно.

– Мистер Саттон ждет вас. Присядьте, пожалуйста. Он сейчас выйдет.

Сажусь на мягкую, роскошную кожу. Раскрываю журнал. Фотографии всем довольных господ, стоящих посреди лужаек, на фоне своих грандиозных домов, великолепие их гостиных. И, боже, я действительно слышу, как произносится, и правильно произносится, мое полное имя, совсем как в суде перед вынесением тебе смертного приговора. И слышу благозвучный скрип петель, с которым закрывается за моей спиной решетчатая дверь тюремной камеры. Впрочем, это всего лишь выходит в приемную высокий мужчина с волнистыми седыми волосами. На нем темно-синий в тонкую полоску костюм, он пересекает ковер. Улыбается, протягивает руку, отвешивает легкий поклон, и все ее старые, болтающиеся в мешке кости становятся совсем уже хрупкими, однако она встает, пожимает мужчине руку, и он берет ее под локоток.

– Как приятно познакомиться с вами, миссис Джонс. Спасибо, что пришли. Я мистер Саттон. Сюда, пожалуйста. Вижу, вы обратили внимание на наш ковер.

– Да, он на редкость красив.

– Брюссельский, ручной работы. А, и это тоже, как я замечаю, не ускользнуло от вашего взгляда.

– Да.

– Пауль Клее. Подлинник. А здесь, не сочтите за макабрическую претенциозность, Чарльз Аддамс [23]23
  Чарльз Аддамс (1912–1988) – американский карикатурист.


[Закрыть]. Ну, а это Эдвард Гори [24]24
  Эдвард Гори (1925–2000) – американский писатель и иллюстратор.


[Закрыть]. Приятно, когда взгляду есть на чем зацепиться на наших стенах.

– Я не сказала бы, что просто зацепиться.

– Touche [25]25
  Тронут (франц.)


[Закрыть], миссис Джонс. Touche. Да, совершенно с вами согласен. Пожалуйста, проходите. Вот сюда. Присаживайтесь.

– Спасибо.

– Полюбуйтесь нашим видом на штаб-квартиру Организации Объединенных Наций и на Ист-Ривер – до самого Куинса, ну а если взглянуть в ту сторону, на запад, вам откроется весь штат Нью-Джерси, а за ним и Скалистые горы.

– Потрясающе.

– Благодарю вас. В ясные дни отсюда, разумеется, целиком виден Бруклин, можно даже следить за садящимися в “Кеннеди” самолетами. Поскольку вселялись мы в это здание первыми, а владелец его – наш клиент, то мы и решили воспользоваться приятной возможностью занять здесь самые верхние этажи. Ну-с, миссис Джонс, полагаю, вы не так уж сильно удивлены тем, что мы, если позволите прибегнуть к сильному выражению, призвали вас сюда. Вы ведь, разумеется, миссис Джоселин Гвиневера Маршантьер Джонс.

– Да.

– Не стоит так волноваться.

– Ну, на самом деле, я немного спешу. Сегодня в музее “Метрополитен” последний день выставки Шагала. Мне нужно поспеть на Мэдисон-авеню, а автобусы в этот час по центру ходят медленно.

– А потом вам еще придется пересечь город и выехать в пригород.

– Да. И меня томит неспокойное, чтобы не сказать тревожное, любопытство относительно повода, по которому вы захотели со мной повидаться.

– Да, разумеется. Прошу вас, не смотрите на эти папки с таким страхом. Просто дело получилось довольно странное, вот мы и сочли необходимым проявить – перед тем как обратиться к вам – определенную осмотрительность. Впрочем, кое-какие из загадок нам разрешить удалось. Вы несомненно являетесь поклонницей искусств. Каковым был и мистер Мак-Дурбрински. Видите ли, мы не сумели найти в его бумагах ни одного упоминания о вас. И я уверен, вы не будете возражать, если я задержу вас немного, пообещав, что задерживать дольше необходимого ни в коем случае не стану. Хотя, если желаете, мы готовы перенести нашу встречу, чтобы вы могли прийти на нее с вашими юридическими консультантами. А сейчас, если вы не против, я просто предоставил бы вам копии всех относящихся к сути дела документов и ознакомил вас с самыми существенными фактами. Уверен, вам будет интересно услышать то, что я имею сказать, так что давайте перейдем прямо к практической стороне дела, и я постараюсь изложить ее как можно быстрее. Могу я предложить вам что-нибудь выпить.

– Нет, спасибо. Но что я такого сделала.

– Миссис Джонс, я сознаю, что все это может оказаться для вас потрясением, особенно если учесть объем состояния, о котором идет речь. Но, в сущности говоря, никаких причин для тревоги нет. Мы действуем как единоличные душеприказчики мистера Мак-Дурбрински. Как вам, должно быть, известно, мистер Мак-Дурбрински был джентльменом до крайности замкнутым, если не сказать скрытным, и лишь немногие знали об истинном размахе его деловой деятельности, каковая охватывала далеко не одно только швейное производство с его основными продуктами, а именно дамским бельем и спальными принадлежностями.

– Мистер Саттон, я действительно думаю, что мне следует сказать вам – я не понимаю, о чем вы говорите, и не понимаю, какое отношение это имеет ко мне.

– О, но мы уже скорым шагом приближаемся к этому. Не знаю, осведомлены вы об этом или нет, однако мистер Мак-Дурбрински был также финансистом, основателем нескольких хорошо известных ныне американских компаний, в которые он вложил немалые средства, – главным образом тех, что подвизаются в электронике, британском банковском деле и компьютерной индустрии. Что и объясняет причину, по которой относительно небольшое швейное предприятие, куда меньшее, скажем, чем “Братья Митчелл”, позволило мистеру Мак-Дурбрински стать столь состоятельным человеком. Уже многие, как вы знаете, годы страдая от почечной недостаточности, мистер Мак-Дурбрински незадолго до смерти распродал почти все свои долевые паи. По счастью, это случилось в то время, когда цены на них сложились особенно высокие. Так что, к полной, возможно, для вас неожиданности, состояние мистера Мак-Дурбрински, с той точностью, с какой его пока удается определить, может исчисляться суммой, весьма значительно превышающей двадцать восемь миллионов долларов или около того – по нынешним оценкам. А мы, смею сказать, подсчетов еще не закончили. Да. Я вижу, вы сильно удивлены. Мы тоже.

– Могу ли я все-таки попросить, мистер Саттон, чтобы вы объяснили мне, о чем вы говорите. Пожалуйста. Мне, разумеется, лестно, что выбор ваш пал на меня, однако надеюсь, все ваши речи не являются прикрытием некоторой разновидности торговли белыми рабами. И мне не следует готовить себя к необходимости с криком бежать к лифту.

– Ха-ха, что ж, вот теперь я могу поверить, что вы и мистер Мак-Дурбрински были друзьями и что вы должны немало знать о его делах.

– Друзьями мы с мистером Мак-Дурбрински никогда не были. И о делах его мне решительно ничего не известно.

– Понятно. Ага. Хорошо. Конечно, он был господином более чем осторожным. И полагаю, при размерах его состояния, мог производить впечатление человека, если позволите так выразиться, прижимистого и чрезмерно консервативного. Как вам известно, найдутся люди, которые могли бы поддаться искушению охарактеризовать мистера Мак-Дурбрински в выражениях куда более сильных, назвав его, скажем, скупердяем, однако не будем плохо отзываться о мертвых. Но, как вы, безусловно, знаете, многие очень не любили его и, как вы опять-таки знаете, несколько лет назад это привело мистера Мак-Дурбрински к продолжительной и ожесточенной тяжбе с родственниками, по счастью благополучно завершившейся, хотя в ходе ее были высказаны обычного свойства угрозы и притязания, разумеется абсолютно безосновательные, что, полагаю, и объяснит вам, почему мистер Мак-Дурбрински оставил завещание столь оригинальное и, льщу себя надеждой, способное принести вам, миссис Джонс, столь значительную выгоду. По сути, тут присутствует сходство с делом, которое рассматривалось, сколько я помню, не так уж и давно. И подобные которому могут, без нашего о них ведома, втайне проворачиваться по всей Америке.

– Боюсь, что мне снова придется прервать вас, мистер Саттон. Мне ничего не известно о делах, давних или нынешних, на которые вы намекаете. Я со всем вниманием слушаю вас, стараясь уловить хотя бы намек на смысл всего вами сказанного, но на деле так и не получила ни малейшего представления о том, какое, боже ты мой, отношение имеет ко мне мистер Мак-Дурбрински.

– О, но ведь вы же были знакомы с мистером Мак-Дурбрински.

– К сожалению, нет, если, конечно, душа моя не переселялась удивительным образом в кого-то другого. Я ни разу в жизни не слышала об этом человеке и не встречалась с ним.

– Понимаю.

– И честно говоря, я вообще представления не имею, зачем я здесь нахожусь и о чем идет разговор. Насколько мне известно, неоплаченных счетов за дамское белье у меня нет. На самом деле я сижу перед вами и гадаю, что же я такого натворила и почему меня вознамерились преследовать по суду. И во сколько мне обойдется тяжба или ее улаживание. Хотя, во сколько бы она ни обошлась, у меня таких денег все равно не найдется.

– Понимаю. Ну-с, простите мне мой смешок, от судебного преследования вы более чем далеки. Как и от понесения издержек, если, конечно, не считать наших гонораров – гонораров душеприказчиков, каковые суммы будут просто вычтены из состояния в целом.

– Мистер Саттон, я уверена, произошла какая-то путаница с установлением личности и все, сказанное вами, следовало сказать кому-то другому. И, извините, мне действительно пора идти.

– Прошу вас, миссис Джонс, простите, если я настою на том, чтобы вы задержались еще ненадолго. Разумеется, вы более чем вольны уйти, но я бы вам этого не советовал. Нам очень не терпится прояснить это дело, и думаю, вы поймете, по какой именно причине, когда услышите все, что я хочу вам сказать. Впрочем, я уже понял, что обязан дать подробные объяснения. Из коих вы, не сомневаюсь, поймете, почему предполагалось, будто вы знали мистера Мак-Дурбрински.

– Да не знала же я его. И никого с похожей фамилией не знала.

– Ну-с, мистер Мак-Дурбрински был по происхождению русским евреем, а “Мак” прибавил к своей фамилии Дурбрински, поскольку желал ощущать себя в большей мере причастным к проводимому в День святого Патрика параду, за каковым он неизменно наблюдал из окон своей квартиры на Пятой авеню. Это, разумеется, шутка. Уверен, у него имелись иные причины. Простите, миссис Джонс, я вижу, она вас не позабавила.

– Нет. В самом деле, нисколько. Не потому, что она ничуть не смешна, просто я, если говорить прямо, до смерти перепугана, поскольку не могу понять, что здесь происходит.

– Прошу меня извинить. Видите ли, хоть нам и не удалось найти ничего такого, что указывало бы на какие-либо отношения между вами и мистером Мак-Дурбрински, мы все же были совершенно уверены в существовании между вами некой личностной связи. И я прошу у вас прощения за наши предположения и за внушенную ими тревогу, которая, как я теперь ясно вижу, вас снедает.

– Да. Снедает.

– Что ж, тогда перейдем прямо к делу, к конечной его, как принято выражаться, сути. За вычетом издержек, связанных с похоронами, а также некоторыми относительно мелкими долгами и расходами, вы, если исключить из рассмотрения его экономку миссис Келли, являетесь, согласно последнему волеизъявлению мистера Мак-Дурбрински, единственной его наследницей, получающей все и вся, чем он владел ко времени своей кончины, то есть всю реальную материальную и интеллектуальную собственность, какую нам удалось на сегодняшний день выявить. Видите ли, на самом деле мы должны были обратиться к вам раньше, непосредственно после смерти мистера Мак-Дурбрински, однако нам пришлось разбираться с кое-какими досадными притязаниями, плюс с еще одним именем в книге соболезнований, оказавшимся, как выяснило проведенное нами расследование, фиктивным.

– Боже мой, я в это не верю.

– Да, миссис Джонс, но, если позволите, я продолжу. Просто ради того, чтобы привлечь ваше внимание к предметам, о коих вам, возможно, захочется узнать сразу, а также к тем, что связаны с некоторыми предыдущими моими замечаниями. Унаследованное вами имущество включает в себя квартиру из одиннадцати комнат, полностью обставленную и расположенную на Пятой авеню. Кстати сказать, неподалеку от музея “Метрополитен”. Хотя, возможно, и ближе к галерее Фрика, что, если я вправе это предположит^, вы можете счесть наибольшим ее достоинством. Квартира состоит, это уже в скобках, из большой гостиной и библиотеки, обладающей некими отличительными особенностями деликатного отчасти свойства, коими мы не станем сейчас вас обременять, затем – домашнего офиса мистера Мак-Дурбрински, череды главных спален, окна которых смотрят на парк с пятого этажа, и его собрания произведений искусства. Добавлением к этим одиннадцати комнатам служат отдельные помещения для прислуги, а именно три спальни и две ванных комнаты. В настоящее время там проживает миссис Келли, ирландка, много лет прослужившая у мистера Мак-Дурбрински экономкой и исполняющая ныне обязанности сторожихи. Она получает по завещанию сто семьдесят пять тысяч долларов. Продолжит ли у вас служить миссис Келли – вам решать, однако, если ей по какой бы то ни было причине будет отказано от места или если она пожелает уйти сама, ей причитается еще сто семьдесят пять тысяч. Имеется также “роллс-ройс”, стоящий в расположенном прямо через улицу подземном гараже. Опять-таки вы в совершенном праве решить, будете ли вы и в дальнейшем пользоваться услугами Стива, исполнявшего при мистере Мак-Дурбрински обязанности водителя и являющегося также владельцем самого этого гаража. Еще имеется находящаяся в округе Патнам, штат Нью-Йорк, небольшая рыбацкая хижина, к которой прилагается триста девяносто акров преимущественно покрытой лесом земли, вмещающей также личное озеро площадью в семьдесят восемь акров, где мистер Мак-Дурбрински удил рыбу. В ваше распоряжение поступают и одиннадцать склепов в мавзолее мистера Мак-Дурбрински на Вудлонском кладбище – двенадцатый уже занят им самим. Мавзолей считается не лишенным определенных архитектурных достоинств и одним из самых изысканных зданий, возведенных на этом кладбище за последние годы.

– Если сказанное вами – до крайности причудливая шутка, она нисколько не удалась. А если не шутка, значит, вы обратились не к тому человеку. Я, право же, полагаю, что все это слишком далеко зашло.

– Миссис Джонс, прошу вас. Пожалуйста, сядьте. Уверяю вас, это никакая не шутка. Я – старший партнер нашей фирмы. И время мое стоит довольно дорого – если быть точным, триста семьдесят пять долларов в час. И, опять-таки уверяю вас, как правило, я не трачу его на легковесные развлечения. Впрочем, я более чем готов вести дальнейшее обсуждение нашей темы с вашими юридическими консультантами.

– Но все это выглядит совершенно смехотворным. Как если бы меня вознамерились посадить под арест или еще что, обвинив в присвоении чужой личности.

– Ни в коем случае, если, конечно, вы и в самом деле миссис Джоселин Гвиневера Маршантьер Джонс, проживавшая ранее в доме семнадцать по Виннапупу-роуд, затем в квартире шесть Б, дом “Ривервью” по Ривервью-роуд, Скарсдейл, а ныне в доме сорок семь по Онайдадин-авеню, Йонкерс. Последний адрес в точности совпадает с тем, что был занесен в книгу соболезнований, когда тело мистера Мак-Дурбрински покоилось в похоронной конторе “Мемориал”, откуда оно проследовало для погребения в Бронкс, на Вудлонское кладбище. И с полнейшей искренностью заверяю вас, что ни о каких шутках тут не может идти и речи.

– О боже. Так все это правда. Все.

– Да, миссис Джонс, все. Чистая правда. И, как я и предвидел, она должна была вас потрясти.

– Ну, хоть я по-прежнему не верю, должна сказать, что это все-таки лучше известия о том, что меня отдают под суд.

– В таком случае, миссис Джонс, готовы ли вы услышать дальнейшее.

– Пожалуй что так. И, если можно, дайте мне немного воды.