Текст книги "Одиночество Новы"

Автор книги: Джессика Соренсен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Идем, – говорит она и показывает мне жестом, чтобы я вставала с кровати. – Дилан почему-то хочет, чтобы мы ушли, и, честно говоря, мне хочется уйти раньше, чем я узнаю почему.

Я встаю и одергиваю платье. У меня немного дрожат колени.

– А это что такое? Что он сделал?

Глаза у Делайлы становятся ледяными, она распахивает дверь:

– Не тебе меня судить, Нова Рид, когда ты сама занимаешься тем же, что и я.

– Я ничего не делала, – возражаю я, но ложь застревает в горле. – Я просто ушла сюда с Куинтоном.

– Да? И как же вы тут время проводили?

– Просто лежали. Разговаривали. Музыку слушали. – «Целовались».

– Спали вместе.

– Да, но именно спали! – резко отвечаю я, хватаясь за стену, потому что комната вдруг начинает кружиться. – Я не занималась с ним сексом.

Только целовалась. И то не с ним. Не совсем. По крайней мере, я стараюсь себя в этом убедить.

Делайла останавливается в конце коридора, и я натыкаюсь на нее сзади. Это меня злит еще сильнее, я всерьез думаю, не толкнуть ли ее хорошенько, так, чтобы на ногах не устояла.

Подруга оборачивается и, вздыхая, кладет руки мне на плечи:

– Я знаю, что ты не занималась с ним сексом. Успокойся. У тебя отходняк, сейчас будет еще хуже, а потом полегчает.

Я так устала, что ничего больше не говорю, только киваю, и мы вместе подныриваем под занавеску и выходим в гостиную. Там сидят какие-то парни и несколько девчонок в откровенных платьях, почти не прикрывающих ни бедра, ни грудь. Очень шумно, очень яркий свет, и все это действует мне на нервы.

Одна из этих девчонок – Ники, она сидит рядом с Куинтоном на большом диване, смеется чему-то и потягивает пиво. Она улыбается, и это меня злит, но меня сейчас все злит, даже то, что ноги у меня как резиновые и на них будто кирпичи навесили.

Делайла перегибается через плечо Дилана и что-то шепчет ему на ухо. Тот кивает, потом поднимает руку, берет Делайлу сзади за шею и притягивает к себе для поцелуя. Я делаю вид, что занята своими мыслями, зажимаю пальцами нос, но в голове пустота, и все звуки кажутся очень резкими. Хочется начать считать, чтобы ощутить хоть какой-то контроль над ситуацией, но это непосильный труд, и я просто стою у стенки, пока Дилан с Делайлой целуются. Мне так хочется заорать на всех, чтобы заткнулись наконец.

Я почесываю запястье, стараясь держать себя в руках, и тут Куинтон поднимает на меня глаза. Лицо у него вытягивается, и я вижу: ему не по себе оттого, что я тоже на него смотрю. И мне не по себе. Я стараюсь сохранить безразличное выражение лица, заставляю ноги двигаться и медленно иду к двери. Но его глаза преследуют меня, и очень трудно не сорваться и не побежать, когда прошлое хватает за ноги и эмоции кипят в груди.

Оказавшись на улице, в летней прохладе, я снова начинаю дышать, и в голове понемногу проясняется. Я перегибаюсь через перила – так хочется положить на них голову и заснуть – и думаю о том, что сделала. Говорю себе: больше никогда. Никогда. Но в глубине души мне уже отчаянно хочется снова ощутить эту тишину и заново пережить тот краткий миг утешения, что подарил мне поцелуй Куинтона.

Глава 8

8 июля, пятьдесят четвертый день летних каникул

Куинтон

На душе вот уже две недели дерьмово, хотя я и курю столько травки, сколько в жизни еще не курил. Дилан накупил ее от разных дилеров, и мы втроем пробовали, какая лучше. Не знаю зачем. То ли он и правда ищет хорошую травку для себя, то ли сам собирается торговать и изучает конкурентов. Скорее последнее. Тристан как-то говорил, что Дилан и раньше торговал.

После пятого пробного кальяна я плетусь к себе в комнату, хватаю альбом и плюхаюсь на кровать – пусть рука сама рисует, что ей захочется, какой-нибудь шизанутый наркотический бред. Но я сижу, скрестив ноги, сбив в комок одеяло, и в голове у меня только одно: Нова, какой я видел ее здесь в последний раз. Какие у нее были мягкие губы, как она лежала подо мной, как пахли ее волосы и какое раскаяние слышалось в ее плаче.

Я проснулся в кровати рядом с ней, чувствуя угрызения совести не только из-за того, что целовался с ней, но и из-за того, что дал ей накуриться. Нужно было вырвать косяк у нее из рук и выбросить или еще как-нибудь помешать, а я стоял и смотрел, как она, можно сказать, в пропасть с обрыва прыгает. Кому-то такое падение ничем особенным не грозит, они тут же обратно вскарабкаются, но бывают и другие, такие, как я, – им уже все равно, они и пытаться не будут, а из каких Нова – кто ее знает.

А потом я еще хуже облажался, когда поцеловал ее, потому что это было совсем не то, что целоваться с кем-нибудь вроде Ники. С Новой мы разговаривали, я улыбался ее словам, а она моим. И на секунду, несмотря на весь туман в голове, тот миг, когда я искал губами ее губы, вдруг стал реальностью.

Я оставил ее спящей в своей кровати, надеялся сбежать от чувств, нахлынувших на меня. Они твердили мне, что я должен исправить то, что натворил. Но я в конце концов еще только больше напортил, когда Нова увидела меня с Ники. Я прочел ненависть в ее глазах, понял, что она теперь и близко ко мне не подойдет, и с тех пор я больше ее не видел. Это и хорошо. По крайней мере, так я говорю себе, но все равно мне немножко хочется еще раз побыть с Новой, чтобы чем-то заполнилась эта невыносимая пустота, которую я создал для себя сам и всегда ношу с собой.

– Привет, – говорит Дилан, перебивая мои мысли. Я мигаю, глядя сквозь туман на свой рисунок, и понимаю, что у меня получились глаза Новы. – Ты как, собираешься на концерт на той неделе? А то мы тут планы строим, решаем, какую машину брать.

Я откладываю карандаш с альбомом и качаю головой:

– Нет, я пас, скорее всего.

– Ясно. – Дилан отступает назад из дверного проема, засунув руки в карманы. – Тристану радости будет – полные штаны.

– Почему это? – Я сажусь и закидываю руки за голову.

Он останавливается у дверей, упирается руками в косяк:

– Он думает, ты запал на Нову.

– А если я не хочу ехать – значит не запал?

– Не знаю, – пожимает плечами Дилан. – Но так он хоть сможет побыть с ней наедине.

Я свешиваю ноги с кровати.

– А она разве едет? – Я по глупости почему-то решил, что Нова передумала.

Дилан смотрит на меня, как на идиота:

– Вроде да. Она же и тебя звала, ты что, не помнишь?

– Ну, не знаю. – Я чешу в затылке. – Я думал, она отказалась.

Дилан закатывает рукава клетчатой рубахи и лезет в карман за сигаретами.

– Я недавно спрашивал, вроде едет. – Он сует сигарету в рот. – Но у нее с головой совсем плохо, могла сто раз передумать.

– С головой? – Я встаю с кровати и иду к комоду. – По-моему, нормальная девчонка.

Дилан закуривает и сует зажигалку в задний карман.

– Это по-твоему. Делайла говорит, она совсем с катушек слетела, когда ее парень покончил с собой, даже вены резала. – Он прищелкивает языком и проводит пальцем по запястью. – Она-то не виновата, конечно. Это же она его мертвым нашла. Тут кому угодно крышу сорвет. – Глаза у него округляются, лицо вытягивается, как будто он хочет сказать: «Вот блин!» – Ох, мать твою, совсем забыл… Вот дерьмо… – Он потирает бритую голову рукой с зажатой в ней сигаретой. – Слушай, я не хотел…

– Хотел, хотел! – обрываю я резко.

Я злюсь на него не только за то, что он напомнил мне о прошлом, но и за то, что оскорбил Нову – говорил о ней так, будто она какой-то экспонат из шоу уродов. Я-то хоть заслужил, своими руками себя на муки обрек, а Нова ведь ничего не сделала. Это с ней что-то случилось, и мне от этого чертовски больно, прямо физически больно, во всем теле.

– А теперь валил бы ты отсюда, мне переодеться надо.

Глаза у Дилана холодеют.

– Ты за языком-то следи. Ты в моем доме гость, и я тебя тут долго терпеть не стану, если за жилье не будешь платить.

Я иду к двери, сжав кулаки. Ох, как же хочется врезать ему по роже!

– Я ищу работу. – Начинаю закрывать дверь, но Дилан удерживает ее рукой.

– Не ищи, есть у меня для тебя работа.

– Какая? – скептически оглядываю я его.

Дилан затягивается, дым выходит изо рта и обволакивает лицо.

– Сам знаешь.

Знать-то я знаю, но не уверен, что уже дошел до этой черты. Да, сам я курю наркоту, но продавать – значит еще ниже опуститься в дерьмо.

– Я подумаю.

Дилан отпускает дверь и отступает:

– Ну так думай быстрее, а то упустишь свой шанс.

Он не врет. В этом мире все приходит и уходит быстрее, чем кто-нибудь успеет испустить последний вздох, потому что ничто по-настоящему не имеет значения, кроме кайфа, это-то мне и нравится.

Я киваю, Дилан уходит в коридор, можно закрыть дверь. Я поворачиваюсь на месте, оглядываю жалкую комнатушку, ставшую моей жизнью, пытаюсь вспомнить, как я здесь оказался, но весь путь от смерти Лекси до этой минуты заволокло туманом. Может быть, и Нова чувствует то же самое. Может, поэтому она все время такая грустная. Увидеть такое – увидеть смерть… Это всегда оставляет шрамы в душе. И не какие-нибудь малозаметные – длинные, толстые, с рваными краями, такие, что остаются навсегда. Эти шрамы меняют для тебя все вокруг, меняют людей. Губят их. Разница только в том, что я свои шрамы сам себе оставил, когда разбил эту чертову машину, а за Нову решил кто-то другой.

Смотрю на рисунок с глазами Новы, а потом на портрет Лекси на стене. Эти картины застревают у меня в голове, воскрешают в памяти ту черную минуту, которая изменила меня навсегда.

– Куинтон… – шепчет Лекси, и хотя глаза у нее открыты, они будто стеклянные, и я не знаю даже, видит она меня или нет.

Слезы катятся у меня из глаз, я приподнимаю ее голову с земли и кладу к себе на колени. Джинсы сразу же намокают от крови, и в лунном свете я вижу, что она вся в крови, и я весь в крови, и земля вокруг.

– Все хорошо, маленькая… – Я стараюсь сдержать слезы, понимаю, что должен быть сильным, – это же не мне больно. Я весь будто онемел. – Я рядом, и с тобой ничего не случится. Обещаю.

Лекси качает головой, дыхание у нее становится прерывистым, она хватает меня за руки:

– Ты только пообещай, что никогда меня не забудешь, никогда. Что будешь любить меня больше всех.

– Конечно, – говорю я, прикладывая пальцы к ее запястью. Нащупываю слабый пульс, и от одного удара до другого проходит все больше времени. – Лекси, но это все глупости, ты же поправишься.

Я лгу. Она это знает. И я знаю. Кровь струится из ее тела, руки и ноги согнуты под странным, неестественным углом.

Но я уже нашел ее телефон и какой-то наивной частью сознания думаю: вот «скорая» приедет вовремя, и все будет в порядке. Ее вылечат, поставят на ноги, соберут по кусочкам и сотрут эту ночь, как будто ее и не было.

Я вслушиваюсь в рваный ритм ее дыхания, понимаю, что оно слабеет, но молю Бога, чтобы она продержалась. Если я буду слушать и молиться, она будет дышать. Она должна дышать.

– Куинтон… – шепчет Лекси, и я больше не могу сдерживать слезы. Горячие слезы текут по лицу, я поднимаю руку и вытираю их, пока она не увидела. – Прости, что я высунула голову в окно.

Я плачу, содрогаясь всем телом, и чувствую, как удары ее сердца становятся тише.

– Ты не виновата, – кое-как выговариваю я. – Я должен был просто остановить эту чертову машину… Лекси, прости меня, гада. Я все исправлю как-нибудь, я обещаю. Я тебя никогда не отпущу. Обещаю.

– Ты всегда стараешься все исправить. – Лекси пытается улыбнуться, но улыбка выходит кривая и фальшивая. – Когда-нибудь ты сделаешь какую-то девушку по-настоящему счастливой…

– Сделаю… тебя… – Я осекаюсь; она закрывает глаза.

Это было последнее, что я ей сказал, и лучше бы эти слова остались последними в моей жизни. Может быть, если лечь рядом с ней и постараться изо всех сил, мое сердце тоже остановится…

Я вздрагиваю, силой выдергивая себя из этого воспоминания. Из глаз катятся слезы, я медленно подхожу к портрету Лекси на стене у окна, смотрю на черные линии на бумаге, которыми я пытался передать совершенную красоту ее тела.

– Если я с ней подружусь, то нарушу обещание? Потому что я хочу с ней дружить, хотя нисколько этого не заслуживаю. Раньше я думал, что так нарушу мое обещание тебе, а теперь не знаю. По-моему, это все прежний я пытается пробиться наружу и снова сделать из меня хорошего парня, потому что она такая грустная и одинокая. – Я умолкаю и жду какого-то знака, ответа.

В комнате тихо, я вздыхаю, провожу ладонью по лицу, понимая, что надо бы просто покончить со всем сразу. Оборвать свою жизнь. Сказать «прощай». Оставить позади все эти мысли, и воспоминания, и ненависть к себе, как я хочу сделать уже год, вместо того чтобы зря коптить небо. Но, видно, духу не хватает. Я как будто жду чего-то, хотя ждать нечего.

Я отхожу от комода к двери – делаю еще несколько шагов в будущее, хотя предпочел бы навсегда остаться в прошлом.

Глава 9

10 июля, пятьдесят шестой день летних каникул

Нова

Я решила отдохнуть немного от трейлеров и от парней. Отдых вышел не слишком хорошим и не слишком плохим, как и все в моей жизни в последнее время. Ничего хорошего. Ничего плохого. Просто существование.

Я сижу у себя на кровати, разложив вокруг все свои фотографии, на которых есть Лэндон, плюс несколько книжек по психологии, а под кроватью стоит запертый ящик с рисунками Лэндона – с тех самых пор стоит, как его родители их принесли. Окно открыто, вентилятор работает, волосы у меня затянуты сзади в хвост, чтобы шея не так потела. Но даже в джинсовых шортах и серой майке я чувствую, что кожа у меня соленая от пота.

Компьютер открыт, веб-камера нацелена на меня, и я просматриваю перед ней одну фотографию за другой, ищу что-то в его глазах или в выражении лица, что могло бы подсказать, почему он это сделал. Почти на всех я вижу грусть, но должно быть что-то еще. Не мог же он сдаться только потому, что ему было грустно.

– Должны быть еще фотографии, я помню, – бормочу я, спускаю ноги вниз, спрыгиваю с кровати и иду в гараж. Когда я уехала в колледж, мама кучу вещей собрала в коробки и составила там на полки.

Зайдя в гараж, я тут же жалею, что пошла. Слишком много воспоминаний роится в этом цементном ящике: барабаны в углу, накрытые простыней, и сверкающая краской вишнево-красная «шевроле-нова» 1967 года, стоящая посреди гаража, а в другом углу – велосипед, последняя вещь, которой касались руки моего отца перед смертью.

Я считаю каждую ступеньку, спускаясь вниз, ровным, размеренным шагом обхожу машину, провожу рукой по сверкающему капоту. Я никогда особенно не любила машины, хотя отец всегда старался меня заинтересовать, он оставил ее мне в своем завещании, и неудивительно. Удивило меня только то, что он вообще оставил завещание, как будто знал, что умрет молодым, и хотел привести свои дела в порядок перед уходом.

Я вздыхаю, убираю руку с машины и снимаю в дальнем конце с нижней полки коробку с надписью: «Нова. Фотографии». Возвращаюсь в свою комнату и вываливаю фотографии из коробки, стараясь не морщиться от того, какой беспорядок я развела, и от того, что нужно просмотреть еще столько фото. Мы с Лэндоном никогда не ездили в какие-то особенные места, но я любила его фотографировать: он был такой красивый, а на фотографиях эта красота была еще заметнее – как картина, которая издали кажется обыкновенной и неинтересной, а вблизи оказывается, что все линии, формы и цвета идеально подходят друг к другу и вместе составляют нечто настолько удивительное, что даже не верится в его существование.

– Тук-тук! – В комнату входит Делайла.

Я ее не видела с тех пор, как обкурилась травки у Дилана, но это потому, что я к Дилану больше не ездила. В руке у Делайлы кофе со льдом, волосы заплетены в две косы. На ней розовая рубашка и обрезанные джинсы, она не накрашена, а за спиной у нее зачем-то рюкзак.

– Опять в школу собралась? – поддразниваю я ее, когда она закрывает дверь.

– Что? – недоуменно морщится подруга.

– Это зачем? – показываю я на рюкзак.

Делайла заглядывает себе за спину.

– А-а, это… – Она запрыгивает на кровать, и матрас под ней пружинит. Кусочки льда в стаканчике с шорохом перекатываются, а фотографии съезжают к краю и едва не падают на пол, я еле успеваю их подхватить. – Это я нам вкусненького принесла.

– Вкусненького? – переспрашиваю я, беру пачку фотографий и кладу на колени.

Глаза у Делайлы загораются, она снимает рюкзак и плюхает на кровать. Расстегивает, и мне уже становится по-настоящему любопытно, что она там притащила. Она достает из рюкзака стеклянную трубку и пакетик с травкой.

– Где ты это взяла? – ужасаюсь я.

И зачем принесла сюда?

Делайла открывает пакетик и достает щепотку травки:

– У Дилана, где же еще?

Я выравниваю на коленях пачку фотографий:

– Ладно, а сюда зачем притащила?

– Подумала, что можно провести приятный день вдвоем, раз я уже знаю, что ты к этому нормально относишься. – Она набивает трубку и достает из рюкзака зажигалку. – Понимаешь, раньше я старалась по возможности тебя в это не впутывать, но теперь… – Подруга умолкает, видя мое изумленное лицо. – Так, похоже, я тебя неправильно поняла. Ты что, хотела просто разок попробовать, и все?

– Сама не знаю, – признаюсь я, стараясь не смотреть на трубку и вспоминая, что почувствовала, когда этот дым в первый раз вошел в легкие. Но попробуй не смотреть на такую замечательную и опасную штуку. – И у меня мама дома.

– Она только что ушла, – улыбается Делайла и кладет трубку на колени. – Но если ты не хочешь, чтобы я курила, я не буду.

– А она не унюхает? – спрашиваю я.

– Да ладно, включишь вентилятор, освежителем каким-нибудь побрызгаешь. Тем более тебе уже девятнадцать. Что она тебе сделает, если поймает? Гулять не пустит?

Я вполне могу представить, что в моем состоянии мама сочтет это нормальным и ничего не скажет. Так бывает часто, например, когда я сильно напилась и заблевала весь пол на кухне, а она утром нашла меня там в отключке.

– Ничего, Нова, – сказала мама, помогая мне подняться. – Мы… мы все совершаем ошибки, когда нам больно, но мы найдем способ с этим справиться.

Она все время говорит «мы», как будто это наше общее горе, как в тот раз, когда умер папа. Но в этот раз все иначе. В этот раз я была одна.

– Если хочешь покурить, кури, – говорю я, откладывая из толстенной пачки фотографию, на которой мы с Лэндоном лежим навзничь в траве. Фотоаппарат у меня в руке – я подняла его вверх, чтобы сделать снимок. Я смеюсь, а у Лэндона такой вид, будто ему хочется сбежать куда-нибудь, лишь бы не сниматься. Но, если память меня не подводит, в тот день его все сильно раздражало.

Я перебираю фотографии дальше, а Делайла включает вентилятор на потолке, опирается на спинку моей широкой кровати и закуривает. Дым быстро заполняет комнату, лениво вьется у моего лица, пахнет так, будто в поле горит какая-то острая трава.

– Вы очень хорошо смотритесь вместе, – констатирует она, наклоняясь и рассматривая фотографии.

– Да, наверное, – бормочу я.

На самом деле я, честно говоря, никогда не считала себя ровней Лэндону в смысле внешности.

– У тебя счастливый вид, – замечает Делайла. – Я никогда тебя такой счастливой не видела.

– Не хочешь чем-нибудь перекусить? – спрашиваю я, чтобы сменить тему.

Подруга качает головой, делает еще затяжку и, округлив губы, выпускает облачко дыма.

– Как думаешь, ты сможешь кого-нибудь снова полюбить? – спрашивает она. Я хмурюсь. – Ну что? Мне же просто любопытно.

– Раньше ты никогда не любопытствовала.

«Потому-то мне и было с тобой так хорошо».

– Да, но это не значит, что мне не было интересно. – Делайла вздыхает и делает новую затяжку из трубки.

Я стараюсь не думать ни о чем, кроме фотографий, но в комнате становится все более дымно, и в голове у меня тоже. Наконец Делайла кладет трубку и зажигалку на мой прикроватный столик, ложится и смотрит в потолок.

– В общем, к маме тут недавно один мужик приходил, – сообщает она. – И хватал меня за задницу.

Я резко поднимаю голову от фотографий:

– Что?!

Подруга кивает, не глядя на меня:

– Да, но так всегда было, ты же знаешь. – Она тычет себя пальцем в грудь. – Так я и привыкла к плохим парням.

Делайла редко говорит о своей матери, но, насколько я успела понять, мать ее работает в какой-то «службе», которая помогает мужчинам решить их проблемы. Не знаю, что это – эскорт-услуги, или телефонные разговоры, или еще что-нибудь, и маму Делайлы я никогда не видела, поскольку подруга меня никогда к себе в гости не приглашала.

– Как ты, ничего? – спрашиваю я.

– Как всегда, – отвечает она.

Делайла тянется за трубкой, вставляет в рот, подносит к ней зажигалку, не отрывая взгляда от потолка. Я смотрю на огромную кучу фотографий на кровати и прижимаю пальцы к векам. В висках стучит от дыма, и меня переполняют эмоции. Сторонний взгляд мог бы увидеть в этих фотографиях целую жизнь, проведенную вместе, и я думаю: если бы Лэндон был по-прежнему рядом, что бы я сейчас делала, где бы находилась? Если бы передо мной было будущее – будущее с ним. А может, я оказалась бы там же, где и сейчас. Может, это моя судьба и ничего нельзя было изменить, какой бы путь я ни выбрала? А если тут и есть мое настоящее место? С Делайлой? И с Лэндоном случилось бы то же самое?

Делайла закашливается: дым лезет ей в лицо.

– Ты точно не хочешь? – Она протягивает мне трубку.

Я смотрю на нее жадными глазами, стараясь найти повод отказаться, и снова не нахожу. И я затягиваюсь – с ужасом и облегчением, потому что для меня это все еще неизвестность. Потом мы вместе лежим на кровати, говорим о музыке, о школе и о том, как я, выпив полбутылки текилы, чуть не выблевала в кампусе все внутренности в мусорный ящик.

Наконец приходит мама, мы торопливо разбрызгиваем освежитель воздуха и открываем все окна. Мама просовывает голову в комнату – проверить, как я тут, и спрашивает, не хотим ли мы есть. Запаха она или не замечает, или не хочет признаваться, что заметила. А может, снова делает мне поблажку.

– Печенье есть, – говорит она, когда Делайла спрашивает про мороженое с печеньем.

– Пойдет, – отвечает Делайла, крутясь на компьютерном кресле и делая вид, что просматривает мою коллекцию CD.

– А ты, Нова? – Глаза у мамы строгие – ей никогда особенно не нравилась Делайла и ее репутация в городе, и, кажется, она хочет, чтобы я выставила подругу, хотя вслух такого никогда не скажет. – Хочешь чего-нибудь перекусить? Если хочешь, можешь помочь мне приготовить ужин. Я сделаю твое любимое.

– А что у меня любимое? – спрашиваю я.

Делайла смеется, а я и не шутила. Я и правда уже не знаю, какая у меня любимая еда, любимый цвет, любимая песня.

– «Альфредо», – отвечает мама натянутым тоном, и на ее голубые глаза, кажется, наворачиваются слезы.

Чувствуя легкие угрызения совести, я показываю на фотографии, разбросанные по кровати:

– Я сейчас занята. Извини.

Она сокрушенно вздыхает, а у меня щемит сердце, но травка тут же притупляет все ощущения, и я уже ничего не чувствую. Мама выходит из комнаты, оставляя нас вдвоем в наркотическом отупении, без цели и смысла, и я думаю только об одном: к чему меня это приведет?

Ответ мне один – тишина.