Текст книги "Миниатюрист"

Автор книги: Джесси Бёртон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Пибо выпущен из клетки

Часом позже, прихватив клетку с попугаем, Нелла спускается вниз. На последней ступеньке, прежде чем шагнуть на черно-белый мраморный пол, она садится и ставит клетку рядом. Пибо восседает на своей жердочке. Никого из домочадцев или челяди не видно. Сквозь верхние окна пробиваются слабые лучи, окрашивающие стену в бледно-желтые тона.

Она затыкает себе рот, чтобы не расплакаться. Пускай Марин плачет, как бы пугающе это ни выглядело, кашу-то заварила она. Нелла дергает ручку дверцы, и та с тихим лязгом распахивается, заставив птицу от неожиданности подпрыгнуть. Пибо с любопытством вертит головкой и поглядывает на хозяйку своими глазками-бусинками.

Несколько секунд он благоразумно не расстается с жердочкой, но потом, решившись, вылетает из клетки и, громко хлопая крыльями, устремляется все выше и выше, а затем ныряет вниз, осваивая безбрежное пространство. При этом его какашки так и сыплются на пол. Вот и хорошо, думает про себя Нелла. Пускай загадит их дурацкий мрамор.

Она откидывается назад, подставляя лицо холодному солнцу и следя за тем, как попугай по спирали взвивается под потолок. Он носится от стены к стене, шелестящий комок мелких косточек и чудесного оперенья, обдавая ее воздушной волной, пока не находит себе какое-то невидимое пристанище.

Нелле явно не хватило недели, чтобы до конца осознать то, чему она стала свидетельницей, и ее одолевают образы, роящиеся в голове, точно стая назойливых бабочек. Казалось бы, простая картинка: ее муж и рассыльный Джек Филипс, английский красавец, но картинка дробится, усложняясь, представая в новых ракурсах. Она ощущает тяжесть заговора, снова видит Джека на пороге дома с посылкой от миниатюриста… Чем они занимались до ее появления? Склонялись над разложенными на кровати атласами, словно боги над картой Земли?

Хотя она не чувствует себя даже на восемнадцать, сейчас ей на плечи давит груз восьмидесяти лет прожитой жизни. Она барахтается в море фактов и предположений, не зная, как их оценить и с какого боку к ним подступиться, но эта беспомощность странным образом ее окрыляет. Ее поступки не имеют значения, ибо останутся без последствий, и тем не менее где-то маячит угроза утонуть. Один неосторожный шаг, и вся ее жизнь сделается серой в сравнении с кратким мигом чужой страсти.

Как же Йохан с сестрой должны были летом потешаться над ее провинциальной наивностью, когда придумывали план заманивания ее в большой город! Ею и матерью, двумя простушками, так легко манипулировать: достаточно произнести вслух слово «родословная» – и даже не надо открывать кошелек.

«Какой же я была дурочкой! Нафантазировать, что я смогу стать своей в Амстердаме, что я ничем не хуже Йохана и Марин Брандт. И где же мои хваленая сила и ум? Чего я тут добилась?» Она кладет руку на живот. От одной этой мысли что-то сжалось внутри. Она никогда, невзирая на все пугалки матери, не сомневалась в том, что однажды родит ребенка.

Она тихо массирует живот, рисуя в воображении изгибы маленького тельца, комочек пульсирующей плоти. Жизнь в этом доме не просто абсурдна, она превращена в забаву, в сплошной обман. Даже их детские игры с Карелом на озере были не в пример более настоящими. И кто она теперь? И что ей делать?

– Проголодались? – вдруг прозвучал голос совсем рядом.

Нелла аж подскочила. Из-под лестницы выходит Корнелия, заметно бледная, с непривычно поджатыми губами. Нелла даже не спрашивает, что та делала под лестницей. В этом доме человек не бывает совсем один, всегда кто-нибудь подсматривает либо подслушивает. Разве она сама не прислушивается – к чужим шагам, к хлопающим дверям, к торопливому шепоту?

– Как собака, – отвечает она.

Знакомый голос и собственный ответ действуют на нее успокаивающе, и она остается на плаву.

– Вы что, совсем выпустили его из клетки? – в голосе Корнелии, показывающей пальцем на промелькнувшие зеленые перышки, нет возмущения. Пибо вошел в пике, прежде чем снова скрыться с глаз.

Нелла поднимает голову к балкам, откуда доносятся поскребывание и пощелкивание.

– Пусть летает где хочет. Во всяком случае, сегодня я его в клетку не посажу. Он ждал этого со дня приезда.

Корнелия встречает невольное признание грустным смешком. Она подходит и, неожиданно присев, кладет обе руки на колени молодой хозяйке.

– Нелла, я здесь с двенадцати лет, и вот что я вам скажу: все поправимо.

– Если бы замужем за ним была ты, то так бы не говорила, – возражает Нелла, видя совсем рядом маленькое личико и поблескивающие синие глазки.

– Может быть. Но я все видела и слышала. И теперь это точно так же касается меня, как и вас.

– Да, и как нам с этим жить?

Она резко встает, и руки служанки бессильно падают. Нелла меряет шагами мраморный пол, пока Корнелия сидит на ступеньке, изучая с обеих сторон свои красные натруженные руки. И тут Нелла ловит на себе взгляд блестящих черных глаз из-под лестницы.

– Кто это там прячется? – вскрикивает она.

Пришел черед Корнелии вскочить на ноги. Между тем ответа не последовало. Нелла оглядывается в поисках чего-нибудь увесистого, а из-под лестницы, цокая лапами и тихо поскуливая, выходит Резеки, обнюхивая пол. А потом ложится и переворачивается на спину, демонстрируя брюхо.

– Проголодалась. – Корнелия садится на корточки рядом с гончей и гладит ее по голове.

– А где Йохан? – спрашивает Нелла.

Но служанка ее как будто не слышит.

– Пойдем есть, – говорит она собаке.

Нелла сидит в подсобке у огня и с благодарностью прикладывается к персональной фляге с горячим вином, а колдующая у печки Корнелия то и дело поглядывает в сторону молодой хозяйки. Заглянув в печку, она убеждается, что пироги с начинкой из курицы и телятины почти готовы, а Нелла втягивает носом запахи мяса и каштанов, мускатного ореха и разных специй, и эти запахи возвращают ее к реальности.

Нелла задумывается. Она, конечно, может вернуться в Ассенделфт, хотя это была всего лишь пустая угроза. Материнский дом где-то далеко-далеко, словно за океаном, это другой мир, и она не уверена, что ей хочется туда плыть. «Но даже если они потом вытащат его труп и разрежут на части, они все равно не найдут то, что ищут». А что ищет она – вот вопрос. Если она вернется, еще не факт, что она там это найдет.

– Ты пошла за мной в контору Йохана, – говорит Нелла.

Корнелия поднимает глаза.

– И правильно сделала. Нечего вам там околачиваться.

– Уж ломать, так ломать.

Корнелия хранит молчание.

– Я здесь чужая. – Нелла обращается ко всей кухонной утвари, словно проверяя значимость сказанного.

Корнелия встречает это неодобрительным смехом.

– Неправда. Это ваш дом.

– Ты так считаешь? Как можно называть домом место, где царят тайны, обман и выяснение отношений?

Корнелия смотрит ей в глаза.

– Одна тайна. – Она сразу напряглась. – Только одна. Или у вас свои тайны?

Нелла мгновенно почувствовала себя виноватой. «А какие у меня тайны?» Она вдруг подумала об Отто, чье имя застряло в ее дневнике рядом с именем мужа.

– Нет, – отвечает она, смело встречая взгляд Корнелии. – Зато я постоянно наталкиваюсь на чужие. – Она делает глоток теплого вина.

Корнелия садится напротив.

– Еще пять минут, и пироги будут готовы. Я добавила спаржу. Эксперимент. – Она подается вперед. – Это наш дом, Нелла. Мой и ваш. И я сделаю все, чтобы так оно и оставалось.

Нелла молча ерзает на стуле.

– Ну что вы оставили в Ассенделфте?

– Достоинство. Доброе имя.

– Мне казалось, ваш отец сильно его подпортил. Вы хотите, чтобы теперь то же самое сделал ваш муж? – Она ждет какого-то отклика, но Нелла молчит. – Джек Филипс, – тихо говорит служанка. От этого имени, произнесенного вслух, атмосфера словно сгущается, и Нелла сразу напрягается, застыв в ожидании. – Он не вчера появился, – продолжает Корнелия, – и продержался дольше других.

Огонь лижет поленья, и они трещат, разбрасывая снопы искр.

– Отто мог бы тебе о нем порассказать, если тебе интересно, но ты особенно не рассчитывай. Отто у нас молчун.

Нелла кладет фляжку на старый замасленный разделочный стол. Как ей снова заговорить с Йоханом? Неделя, в течение которой она его избегала, показалась ей вечностью. Ее так и подмывает что-нибудь сломать или отшвырнуть, раздавить жука, а еще лучше оттаскать мужа за волосы. Кажется, она ни перед чем не остановится.

– Почему Отто много про него знает?

Корнелия пожимает плечами.

– Хозяин вырастил его как сына. Он все видит, все понимает. Между прочим, говорит по-французски и по-итальянски. Хозяин научил его всему, что знает сам, но из-за своего цвета кожи Отто не может применить это в деле. Марин говорит, что это жестоко.

Корнелия открывает печку, и вместе с жаром оттуда выходит противень с пирогами, которые она сбрызгивает кислым соком незрелого винограда и смазывает маслом.

Нелла разламывает один. Мясной дух счастливо уживается с ароматом спаржи. Но уж больно горячий.

– Выходит, Марин с Йоханом и моя мать заранее обрекли меня на несчастье, – вздыхает она. – Они знали, чем это для меня обернется.

– Какие такие несчастья? – вскидывается Корнелия. – Что у вас было в Ассенделфте? Марин отдала вам свою комнату, дает деньги, покупает марципаны. Все оставили вас в покое.

– Мне не нужен покой.

Корнелия опустошает флягу и доливает еще вина.

– Вы уверены? А по-моему, так покой – это самое главное.

Нелла устраивается поудобнее и подставляет ноги ближе к огню. С каким отчаянием золовка тогда сказала: «Это скрыто в его душе, а из души не вытащишь». Она мысленно видит, как Йохан идет ко дну. Вспоминает его слова на барже, когда они возвращались с ужина в гильдии: «Я не сделаю тебе больно, Петронелла». Раньше ей казалось, что доброта – это объятие, улыбка, неожиданное доброе дело. Ей как-то не приходило в голову, что доброта может выражаться в бездействии, сдержанности, отчужденности. Ее пробирает озноб, она откусывает большой кусок пирога, и от его тепла образ Йохана отступает, растворяется в холодной черной стихии.

– Знаете, – снова произносит служанка, – когда Марин увидела ваш здоровенный шкап, я подумала: «Ой, что сейчас будет!» – Она ухмыльнулась, и Нелла вдруг поняла, что в этих домашних передрягах Корнелия чувствует себя в своей стихии. И ей уже не хочется назад – к никчемной матери, к кровати на шестерых детей, к непредсказуемому будущему. Она хочет сама быть себе хозяйкой, а посему знать обо всем, что происходит в доме.

– Скажи, Марин кого-нибудь любила?

Пальцы служанки стиснули фляжку.

– Любила? – повторяет она как эхо. Потом опускает глаза на огонь. – Если вы ее об этом спросите, то услышите, что любовь – это призрак, за которым все гоняются, но никто покуда не поймал.

Нелла задумалась над тем, как ей возразить, но Корнелия подавляет ее своим напором:

– Нелла, я знаю, что говорю, уж поверьте. Любовь! Да все девушки в городе расшиблись бы в лепешку, лишь бы стать женой Йохана Брандта.

– Я спросила тебя про Марин…

– Мужчина, который не хватает сразу то, что ему принадлежит по праву, который не бьет своих слуг и покупает жене подарки на зависть всем жителям Золотой Подковы…

Нелла глядит в огонь. Пляшущие язычки пламени сходят на нет.

– Но ведь он наверняка, как и я, считает наш брак ловушкой?

Корнелия поднимает брови.

– В этом городе есть ловушки пострашнее, Нелла. Жизнь так устроена. – Она тоже глядит в огонь, втягивая нижнюю губу. – Не возвращайтесь в Ассенделфт, – говорит она, избегая встречаться взглядом с Неллой, а у той становится немного легче на душе. – В спальне наверху у вас стоит шкап за две тысячи гульденов. И, как я недавно еще раз убедилась, практически пустой.

Нелла размышляет об обитателях этого дома. Пока она держит язык за зубами, их безопасность в ее руках. Но сколько же вопросов остается без ответа…

Корнелия смотрит на молодую хозяйку, словно читая ее мысли.

– По мне, так ваша жизнь только началась.

Семь кукол

Вечером, поднимаясь к себе, Нелла слышит малоприятные звуки: ее золовку выворачивает наизнанку. Тут же и к ее горлу подступает тошнота. Может, ей пойти к Марин, приобнять, предложить чай с шалфеем? Ничего этого она не делает. У себя под дверью она обнаруживает стоящий букетик из мелких ярко-красных и голубеньких цветов. В него вставлена записка, и Нелла сразу узнает почерк, фраза начинается с большой заглавной буквы, а строчные буковки наклонились вперед и словно бегут к точке. Первая записка, которую написал ей муж.

«Нелла, вот тебе пятнистый горец для восстановления сил и голубой барвинок для обретения друзей».

Для обретения друзей? Поздно. Слишком далеко все зашло, чтобы начинать с нуля. А вот для восстановления сил – пожалуй. Еще бы попросил прощения. А что, нормальное пожелание. Уехав в Ассенделфт, она оставит за собой зияющую дыру, о чем будут горячо сплетничать женщины вроде Лийк и говорить мужчины вроде пастора Пелликорна. Она осложнит жизнь Корнелии и Отто, вот уж ни к чему.

В своей комнате она обводит взглядом серебряный кувшин, картины, которые уже не разворачивает лицом к стене, пустой шкап. «Всю жизнь быть замужем за человеком, избегающим супружеского ложа? Тебя будут брать с собой на разные сборища, на вечеринки в гильдии, возможно, он даже станет твоим другом, но никаких детей, к тебе даже пальцем не притронутся. Неужели один мой вид его отталкивает? Когда мы плыли на барже, моя открытая шея ждала его поцелуя, а дождалась только ожерелья».

Любовь. В Ассенделфте она над этим не задумывалась, пока у нее не начались месячные. Это кровотечение исполнено смысла, утверждает Библия, и она пыталась соединить его с идеей любви. Но почему-то детям взрослые не очень-то радовались, и сам родительский брак у нее в сознании связывался с умиранием. На изможденном материнском лице лежала печать раздражения, смешанного с тоской по несбыточному. И пусть брак стал для Неллы спасательным кругом, меньше всего она желала повторить судьбу матери.

Но сейчас она думает о любви иначе. Отто, Джек – юные мужские тела подразнили ее на расстоянии и пробудили в ней желание. Ей хочется их потрогать, узнать, что скрыто под одеждой и даже глубже, под наготой, увидеть нечто, ускользающее от глаз, – чужую душу. Но пока, сама для всех чужая, она переживает, что, возможно, никто и никогда не посмотрит на нее так, как ее муж смотрел на Джека.

Она трет ладони, словно желая стереть следы унижения. Любит ли она Йохана, как положено жене, трудно сказать, тем более он сам, видит бог, поставил для этого преграды, но разве она могла представить себе, что всю жизнь не будут любить ее! Как прокаженную, неприкасаемую. В полутьме она нюхает чудесный букетик, и ее знобит. Все ее обманывали. Она снова залезает в постель и переворачивается на бок. Он не вчера появился, сказала о Джеке служанка. Интересно, «не вчера», с учетом аппетитов ее мужа, это как долго – несколько месяцев, год, два? Неудивительно, что он так странно себя повел, увидев Джека у своего порога. Никак испугался, что тот обнародует их отношения.

Хотела бы она знать, где сейчас Йохан, в этот холодный-прехолодный вечер. Она кожей чувствует его безразличие. «Ты не должна быть здесь», – вырвалось у него, когда она переступила порог его конторы. Не должна, и всё тут». Обретение друзей – пустые слова.

Стук в дверь обрывает поток жалости к себе. Это Корнелия.

– Вот, – говорит она. – Оставили на крыльце для вас.

Очередная посылка с чернильным знаком солнца.

– Ее принес Джек?

– В парадную дверь постучали, но когда я открыла, там уже никого не было.

Нелла, волнуясь, осторожно распаковывает коробку под пристальным взглядом Корнелии. То, что она обнаруживает, застает ее врасплох.

В ряд лежат семь куколок, настолько реалистичных, что Нелла кажется себе великаншей, нависшей над живыми лилипутами.

– Пресвятая Богородица! – ахает служанка.

Нелла берет куколку в руки. Перед ней Йохан: на широкие плечи наброшено пальто темно-синей расцветки, одна рука сжата в кулак, другая протянута для рукопожатия. Волосы длиннее обычного, до плеч. Из-за теней под глазами он кажется более уязвимым. К поясу привязан набитый кошелек, болтающийся чуть не до щиколоток. Поскольку он худее, чем в жизни, тяжелый кошель перекашивает его набок. Кажется, сейчас он откроет рот и заговорит.

– Ангелы небесные, – говорит она едва слышно.

– А это вы, – произносит рядом Корнелия.

– Ты о чем?

– Да вот же!

И точно: рядом с Йоханом крохотулечка в милом сером платье, волосы, как и в жизни, выбились из-под чепца. Смотрит прямо в глаза озадаченному оригиналу. А в крохотной ручке – распахнутая птичья клетка! У Неллы все внутри переворачивается.

Следующей в коробке лежит Корнелия с точно схваченными по-птичьи пронзительными синими глазами, оценивающими, с оттенком сомнения, рука поднята к лицу, и, если приглядеться, видно, что палец прижат к губам. Рядом с ней лежит Отто с волосами из крашеной шерсти ягненка – на вид он живее, чем хозяин, но такой же худенький. Нелла притрагивается к его ручке и под затрапезной одеждой нащупывает настоящую мускулатуру. Она в смущении отдергивает пальцы, а Корнелия выхватывает у нее куколку из рук.

– Отто, – обращается она к недомерку. Тот молчит.

А вот Марин. Ниже Йохана, но повыше Отто, серые глаза устремлены в неведомую даль. Характерные детали – вытянутое лицо, губы едва сдерживают готовую вырваться сентенцию. Одета подчеркнуто строго: черный бархат, широкий кружевной воротник, крестик. Нелла, как завороженная, проводит пальцем по узкому запястью, изящной руке, высокому лбу, напряженной шее. Под лифом она обнаруживает тонкую меховую подкладку. Палец скользит вниз к черной юбке из лучшей шерсти, какую только можно найти. Схвачена самая суть: молчальница Марин, от которой так и ждешь какого-то выпада.

Еще одна мужская куколка. Ростом с Йохана, шляпа с широкими полями, шпага на боку, в мундире народного ополченца святого Георга. Крупное лицо обращено к Марин. Вполне узнаваемый Ганс Меерманс, пусть и не такой тучный.

Нелла переводит взгляд на последнюю, седьмую фигурку, и сердце у нее ухает.

Это Джек Филипс в кожаной куртке и белоснежной сорочке с просторными манжетами, в облегающих ногу кожаных сапогах. Волосы растрепаны, губы вишневого цвета. Он словно замер в ожидании, что его введут в дом, где он займет подобающее место. Уж не он ли затеял эту игру, чтобы над всеми ними посмеяться? Не он ли поведал миниатюристу всю правду о Йохане? У Неллы создается впечатление, что эти человечки к чему-то приготовились – уж не к тому ли, чтобы заселить кукольный дом?..

Корнелия, перекрестившись, прерывает ее мысли:

– Что все это значит? Что вы натворили?

Нелла пытается смотреть спокойно на шеренгу персонажей, завернутых в бумагу. Куколки сделаны с любовью, тщанием, хорошей наблюдательностью. В них нет никакого злого умысла – в чем тут выгода для Джека? Этот дом стоит на слишком крепких опорах, чтобы какой-то английский юноша мог легко его разрушить. Но потрясение так велико, что мысли путаются.

– Я ничего… это не я… – начинает она лепетать, но Корнелия ее обрывает.

– Черная магия, – говорит служанка. – Вы только гляньте.

– Неправда! – Нелла встает на защиту человечков, сделанных так красиво и неспешно, с таким вниманием к деталям.

– Откуда они? – хочет знать Корнелия, вид у нее довольно агрессивный.

– Миниатюрист, – коротко отвечает Нелла, предпочитая не упоминать Джека. Корнелия хмурится. Нелла подводит ее к шкапу и показывает пару гончих, колыбельку, брачную чашу, коробку с марципаном и два кресла, неотличимых от тех, что стоят в гостиной.

– Вы все это заказали?

– Да, – привирает Нелла.

– Понятно.

Это правда, пусть только наполовину, интуиция подсказывает ей, что лучше обойтись без лишнего шума. Она давно мечтала, пусть уже с ней, а не с кем-то еще случится что-нибудь замечательное. Таким ей представлялся брак, но быстро пришло понимание, что она была марионеточной невестой, и вот теперь вся надежда на миниатюриста. Этот шкап – мужнин подарок, и она распорядится им по своему усмотрению. Главное, чтобы мастера по приказу Йохана не арестовали, поэтому последнему лучше вообще ничего не знать. А ответы на вопросы ей предстоит искать самой – то ли у Джека, то ли у кого-то другого.

Она подходит к шкапу, и, как всегда, он поражает ее своей огромностью, безукоризненностью черепаховой эмали, рисунком из оловянного сплава на боковинах, словно что-то говорящим на своем языке. Под бдительным присмотром служанки она рассовывает куколок по комнатам: Корнелию – в кухню, Марин – в спальню, Йохана вместе с собаками – в кабинет, Отто – на самый верх, где у него своя комнатка. Себя она помещает в кухню вместе с Корнелией. Ничего лучше пока не придумала.

Корнелия наблюдает за тем, как она в раздумье взвешивает на ладонях Джека Филипса и Меерманса.

– Им здесь не место, – говорит служанка.

– Почему?

Корнелия глядит на молодую хозяйку как на сумасшедшую.

– Потому. – Она забирает их у Неллы и сажает на карниз, где они в нелепых позах обречены ждать, когда же их пустят в дом.

– Корнелия… – Нелла глядит на двух изгоев. – Ты умеешь хранить тайны?

Служанка тоже уставилась на Меерманса и Джека.

– А что, не похоже? – говорит она внушительно.

– Тогда не рассказывай моему мужу о том, что я затеяла. Я буду ему женой и никуда не уеду, если ты ничего ему не скажешь.

Они смотрят друг на дружку. За окном сгущается зимняя ночь, небо похоже на глубокую темно-синюю реку, в которой рассыпаны звезды. Корнелия мнется.

– Зря вы так, мадам. Есть в этих куклах что-то нехорошее…

– Как и в самом доме, Корнелия.

Служанка успела сказать, прежде чем прикусила язык:

– Нам следует быть осмотрительными…

– Мы и будем.

Корнелия с сомнением глядит на молодую хозяйку.

– Не нравится мне это.

– Ну мастерит он всякую мелочь. В сущности, он никто. Норвежский ремесленник.

Служанка от волнения перекрестилась.

– Про нас-то он откуда знает?

– Там живет одна женщина, – говорит Нелла. – А потом я ее видела в церкви.

– O господи, – пугается Корнелия. – Это его ищейка!

Нелла ощущает себя предательницей. Миниатюрист, кто бы он ни был, пытается донести до нее что-то сугубо личное. И это послание может оказаться неприятным для посторонних ушей. Она не решается сказать Корнелии про записку, полученную в тот вечер, когда у них были Лийк с Гансом. Кто из этой истории выйдет победителем? Она, Нелла, или миниатюрист?

«Он каким-то образом меня видит, – решает она. – Запертую шкатулочку в большой запертой шкатулке. – Нелла сдерживает подступающую тошноту. Ее охватывает ужас – может, она вообще фикция, плод чужого воображения?

Корнелия уже на пороге останавливается.

– А где Лийк ван Кампен?

– Вероятно, дома, на Принсеграхт, – отвечает Нелла.

– Да я не об этом. Если ее муж здесь, то где она сама?

На этот вопрос у Неллы нет ответа. Она вспоминает, с каким восхищением Лийк оглядывала ее «дом», с каким удовольствием расставляла в нем миниатюрную мебель. Все это, наверно, неспроста. Между тем Корнелия уходит, а Нелла все не может оторваться от мира, разрастающегося на ее глазах. Люди из ее нового окружения уменьшились до размеров кукольного дома, их можно вертеть в руках, но они по-прежнему загадочны и неуловимы, и их намерения сокрыты во тьме. Огромный шкап не дает ответов, и скрытую силу, которой, Нелла уверена, обладают маленькие человечки, она тщетно пытается разгадать. В полусне ей мерещится, что они, неподвластные, разрастаются до пугающих размеров.