Текст книги "А порою очень грустны"

Автор книги: Джеффри Евгенидис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Следующие два предмета, которые Мадлен вынула из коробки, входили в новомодный набор, из тех, что выдавал автомат в мужском туалете, где Элвин – а скорее ее приятель, – видимо, и раздобыла его вместе с презервативом. Набор включал в себя: красное резиновое кольцо, утыканное вертлявыми ножками, с ярлыком «Щекотка по-французски»; игрушку-шутку из голубой пластмассы, состоящую из двух передвижных фигур, мужчины со вставшим членом и женщины на четвереньках, с рукояткой, которая, когда Мадлен подвигала ее туда-сюда, заставила полудюймовый штырек потыкаться в женщину по-собачьи; маленький тюбик крема «Без конца», который ей даже открывать не хотелось; и два полых серебристых шарика «Бен Уа», походивших, честно говоря, на шарики для пинбола (инструкция к ним не прилагалась). На дне коробки лежала самая странная вещь из всех – тонкая миниатюрная хлебная палочка, к которой был приклеен черный пух. Она была примотана клейкой лентой к карточке размером три на пять. Поднеся ее поближе к лицу, Мадлен прочла написанные от руки слова на ярлыке: «Член высушенный. Просто добавь воды». Она снова взглянула на крохотную палочку, потом на пух, а потом бросила карточку и воскликнула: «Гадость!»

Снова взять ее в руки она решилась не сразу, при этом касаясь того края карточки три на пять, что был дальше всего от пуха. Отведя голову назад, она снова изучила пух и уверилась, что это действительно лобковые волосы. Скорее всего Элвин, хотя, возможно, ее друга. От Элли вполне можно было ожидать подобного стремления к достоверности. Волосы были черные, курчавые, их состригли и приклеили к основанию хлебной палочки. Мысль о том, что это, возможно, лобковые волосы какого-то парня, вызвала у Мадлен отвращение и одновременно возбуждение. Хотя, наверное, волосы состригла у себя Элли, эта чокнутая. Ну и сестра у нее, смешная, ненормальная! Элли была в высшей степени странная, непредсказуемая, нонконформистка, вегетарианка, участница студенческого антивоенного движения, а поскольку Мадлен тоже хотелось быть такой же, она любила сестру и восхищалась ею (в то же время продолжая считать ее совершенно чокнутой). Она положила член высушенный обратно в коробку и снова взяла в руки пластмассовую парочку. Поводила рукояткой, наблюдая за тем, как пенис мужчины входит в согнувшуюся женщину.

Сейчас, в октябре, стоя в маленьком аэропорту Провинстауна, ожидая прибытия Филлиды и Элвин из Бостона, Мадлен снова вспомнила «Набор на все случаи жизни для незамужней девушки». Накануне вечером Филлида неожиданно позвонила ей и сообщила новость о том, что Элвин ушла от мужа, Блейка, и она, Филлида, прилетела в Бостон, чтобы вмешаться. Она обнаружила Элвин в отеле «Ритц», куда та переехала и теперь напропалую тратила деньги по их совместной кредитке «Ам-экс», отправляла с курьером бутылочки материнского молока в дом в Беверли, где оставила своего полугодовалого Ричарда на попечение его отца. Когда ей не удалось уговорить Элвин вернуться домой, Филлида решила привезти ее на Кейп-Код в надежде, что Мадлен сумеет ее как-то урезонить.

– Элли согласилась приехать только на день, – сказала Филлида. – Она не хочет, чтобы мы на нее наваливались. Мы приедем утром, а после обеда уедем.

– Ну и что мне ей говорить? – спросила Мадлен.

– Скажи то, что думаешь. Она тебя послушает.

– А папа не может с ней поговорить?

– Он уже говорил. Кончилось все скандалом с криками. Мадди, я просто с ума схожу. Ничего особенного тебе делать не надо. Просто будь сама собой, разумной, здравомыслящей.

Услышав это, Мадлен едва не рассмеялась. Она была отчаянно влюблена в парня, который дважды лежал в больнице с клинической депрессией. В последние четыре месяца она, вместо того чтобы сосредоточиться на своей «карьере», выхаживала Леонарда, готовила ему еду и стирала одежду, успокаивала его и подбадривала, когда он, как это часто бывало, падал духом. Ей приходилось мириться с серьезными побочными эффектами, которые оказывала на него новая, увеличенная доза лития. Это, несомненно, было главной причиной, по которой Мадлен однажды вечером, в конце августа, целовалась с Митчеллом Грамматикусом у входа в «Чамлиз» на Бедфорд-стрит, целовалась с удовольствием, а потом бежала обратно в Провиденс, к постели больного Леонарда. Разумной и здравомыслящей она себе отнюдь не представлялась. Она только что начала жить по-взрослому и никогда еще не чувствовала себя более беззащитной, испуганной и запутавшейся.

Выехав из своей квартиры на Бенефит-стрит в июне, Мадлен жила у Леонарда, пока он не вышел из больницы, одна. Ее приятно возбуждало, что его вещи оказались в ее распоряжении. Она слушала его записи Арво Пярта на его стереосистеме, лежа на кушетке с закрытыми глазами, в точности так, как делал Леонард. Она листала его книжки, читая его заметки на полях. Рядом с труднопреодолимыми пассажами Ницше или Гегеля Леонард рисовал рожицы, то улыбающиеся, то хмурящиеся, или просто ставил «!». По ночам она спала, натянув какую-нибудь из Леонардовых рубашек. В квартире все было в точности так, как было, когда Леонарда забрали в больницу. На полу лежал открытый блокнот, в котором Леонард, видимо, пытался подсчитать, надолго ли ему хватит денег. Ванна была завалена газетами. От пустоты, царившей в квартире, Мадлен порой хотелось заплакать – все это указывало на то, как Леонард одинок. Нигде ни единой фотографии его родителей или сестры. Потом, как-то утром, переставляя какую-то книжку, она нашла под ней одну фотографию. На снимке, сделанном во время их первой поездки на Кейп, она лежала на кровати в мотеле, читала и ела мороженое «Клондайк».

Через три дня, не в силах больше терпеть грязь, она сдалась и начала убирать. Купила в «Стар-маркете» швабру, ведро, пару резиновых перчаток и набор чистящих средств. Приступая к уборке, она уже понимала, что создавать прецедент не следовало. Она вымыла пол – пришлось сливать в унитаз черную воду, ведро за ведром. Оттирая заскорузлую грязь с пола ванной, она извела семь рулонов туалетной бумаги. Выбросила заплесневевшую душевую занавеску и купила новую, в порядке мести – ярко-розовую. Выкинув все из холодильника, отскребла полки. Сняв белье с Леонардова матраса, она скатала его в узел, собираясь занести в прачечную на углу, но вместо того выбросила в мусорку за домом и постелила свое. Повесила занавески на окна и купила бумажный абажур для свисавшей с потолка голой лампочки.

Немногочисленные листки фикуса начинали коричневеть. Пощупав землю, Мадлен поняла, что она сухая. Однажды, придя к Леонарду в больницу, она упомянула об этом.

– Можешь полить мое дерево, – сказал он.

– Ни в коем случае. В тот раз ты мне такое устроил.

– Даю тебе разрешение на полив дерева.

– Как-то не очень похоже на просьбу.

– Полей, пожалуйста, мое дерево.

Она полила дерево. В послеполуденные часы, когда с улицы в окно просачивалось солнце, она вытаскивала его на свет и опрыскивала листья.

Каждый день после обеда она отправлялась в больницу навестить Леонарда.

Врач назначил ему другое лечение, в результате тик лица у него прошел, и от одного этого он стал выглядеть гораздо лучше. Говорил он в основном о лекарствах, которые принимал, об их применении и противопоказаниях. Когда он произносил их названия, то как будто успокаивался, словно это были заклинания: лоразепам, диазепам, хлорпрозепам, хлордиазепоксид, галоперидол. Мадлен постоянно путалась в них. Она толком не понимала, то ли эти лекарства принимает Леонард, то ли другие пациенты в отделении. К тому времени он успел подробно ознакомиться с историей болезни большинства своих соседей. Они относились к нему как к врачу-практиканту, обсуждали с ним свои случаи, спрашивали про лекарства, которые принимали. В больнице Леонард вел себя так же, как в университете. Это был источник информации, человек-ответ. То и дело у него случались плохие дни. Мадлен входила в общую комнату и видела, что он хмурый, в полном отчаянии из-за того, что не получил диплом, переживает о том, справится ли со своими обязанностями в Пилгрим-Лейк, – обычный список жалоб. Он повторял их снова и снова.

Леонард надеялся пробыть в больнице всего пару недель. Но в конце концов его продержали там двадцать два дня. В день выписки, в конце июня, Мадлен приехала в город на своей новой машине, «саабе» с откидным верхом, успевшем накрутить двенадцать тысяч миль. Машина была подарком от родителей на окончание университета. «Хоть мы и не видели тебя на выпуске», – пошутил Олтон, обсуждая ее исчезновение в тот день. Стоя в толпе родителей перед воротами Ван Уикля, Олтон с Филлидой ждали, когда мимо пройдет в рядах студентов Мадлен, но, так и не увидев, решили, что каким-то образом пропустили ее. Они поискали ее на Колледж-стрит, потом попытались позвонить ей домой, но никто не ответил. В конце концов они зашли туда и оставили ей записку, в которой сообщалось, что они волнуются и решили не возвращаться в Приттибрук, «как планировалось». Вместо этого они собирались ждать ее в холле «Билтмора», где Мадлен и нашла их после обеда. Она сказала им, что не участвовала в процессии, потому что Келли Троб, с которой они вместе шли, упала и растянула лодыжку, и ей пришлось помочь подруге добраться до поликлиники. Мадлен не знала точно, поверили ей родители или нет, но они, узнав, что все в порядке, успокоились и не стали приставать к ней с расспросами. Зато через несколько дней Олтон позвонил и велел Мадлен пойти и купить себе машину. «Подержанную, – оговорил он одно условие. – Один-два года. Так она у тебя меньше обесценится». Мадлен поступила так, как ей было велено, и нашла машину в газетных объявлениях. Она была белая, с рыжеватыми ковшеобразными сиденьями. Поджидая Леонарда перед входом в больницу, Мадлен опустила капюшон, чтобы он увидел ее, когда медсестра будет вывозить его в кресле-каталке.

– Ничего тачка, – сказал он, садясь в машину.

Они долго обнимались, Мадлен всхлипывала, наконец Леонард отстранился:

– Поехали отсюда. Надоело мне здесь.

Весь остаток лета Леонард был трогательно слаб. Говорил тишайшим голосом. Смотрел по телевизору бейсбол, держа Мадлен за руку.

– Знаешь, что означает «парадиз»? – спросил он.

– Разве не то же самое, что «рай»?

– Это означает «сад, обнесенный стеной». Заимствовано из персидского. Бейсбольный стадион – это оно и есть. Особенно «Фенуэй». Сад, обнесенный стеной. Смотри, сколько там зелени! Так успокаивает, что хочется просто сидеть и смотреть на поле.

– Может, тебе гольф начать смотреть? – предложила Мадлен. – Еще больше зелени.

От лития ему постоянно хотелось пить, время от времени его тошнило. У него развилась легкая дрожь в правой руке. За те недели, что он провел в больнице, Леонард поправился почти на пятнадцать фунтов и продолжал набирать вес весь июль и август. Лицо и тело у него выглядели распухшими, а на шее сзади появилась жировая складка, словно бугорок на загривке у буйвола. Ему хотелось пить, а вместе с тем постоянно хотелось в туалет. У него болел живот, его мучили приступы поноса. И, что было хуже всего, от лития он стал медленнее соображать. Леонард заявлял, что у него в голове есть некий «верхний регистр», до которого он больше не дотягивает. Чтобы бороться с этим, он все больше жевал табак, начал курить сигареты, а также маленькие вонючие сигары, к которым пристрастился в больнице. От одежды его несло дымом. Рот на вкус напоминал пепельницу и что-то еще – металлический, химический вкус. Мадлен это не нравилось.

В результате всего этого – побочный эффект побочных эффектов – сексуальное влечение у Леонарда снизилось. Поначалу они от радости, что снова вместе, занимались любовью два или три раза в день, но потом сбавили темп, а там и почти совсем прекратили. Мадлен не знала, что делать. Следует ли ей обращать больше внимания на эту проблему или меньше? В постели она никогда не обладала особенной практической сноровкой. Этого от нее не требовалось. Парням было как будто все равно, а может, они не замечали, сами будучи достаточно сноровистыми. Как-то ночью она бросилась на эту проблему, словно навстречу укороченному удару на теннисном корте: выбежала к самой сетке, оказалась там во мгновение ока, потом низко пригнулась и отбила; мяч ударился о край сетки и, безжизненный, шлепнулся обратно на ее половину.

С тех пор она не предпринимала новых попыток. Оставалась пассивной, играла, как обычно, на задней линии.

Все это могло бы беспокоить Мадлен гораздо сильнее, если бы Леонард не нуждался так сильно в ее поддержке. Было что-то привлекательное в том, что ее большой сенбернар целиком принадлежал ей. Он не хотел больше никуда ходить, даже в кино. Теперь ему нужны были только его собачья постель, собачья миска и хозяйка. Он клал голову ей на колени, чтобы его погладили. Стоило ей войти, он вилял хвостом. Всегда тут, на месте, явно никуда не денется, ее большой мохнатый приятель, ее большой старый мохнатик с высунутым языком.

Ни он, ни она не работали. Долгие летние дни тянулись медленно. Теперь, когда студенческая публика разъехалась, Колледж-хилл стоял сонный, зеленый. Леонард хранил свои лекарства в сумочке под раковиной. Принимая их, он всегда закрывал дверь. Два раза в неделю он ходил к своему психоаналитику, Брайсу Эллису, и возвращался после этих встреч эмоционально опустошенным, изможденным, опять плюхался на матрас на час-другой, потом наконец вставал и заводил музыку.

– Знаешь, сколько лет было Эйнштейну, когда он придумал специальную теорию относительности? – спросил он как-то Мадлен.

– Сколько?

– Двадцать шесть.

– И что?

– Большинство ученых получают лучшие свои результаты до тридцати. Мне двадцать два, почти двадцать три. Именно сейчас у меня интеллектуальный расцвет. А я вынужден каждое утро и вечер принимать лекарство, от которого глупею.

– Ты от него не глупеешь, Леонард.

– Глупею.

– По-моему, это не особенно научный подход: считать, что никогда не будешь великим ученым, потому что ничего не открыл к двадцати двум годам.

– Таковы факты, – сказал Леонард. – Забудь про лекарство. Даже в нормальном состоянии я и близко не готов подойти к тому, чтобы сделать прорыв в науке.

– Хорошо, пусть так – прорыв ты не совершишь. Но откуда ты знаешь, вдруг ты придумаешь что-то такое, сделаешь совсем маленький шаг, и это в конце концов окажется людям на пользу? То есть ты, может, не додумаешься, что пространство закруглено. Зато, может, ты найдешь способ заправлять машины водой, чтобы не загрязнять среду.

– Изобретение водородного двигателя представляло бы собой великий прорыв, – мрачно сказал Леонард, закуривая.

– О’кей, но ведь не все ученые были молодые. А как же Галилей? Ему сколько лет было? Как же Эдисон?

– Давай не будем больше об этом говорить. У меня депрессия начинается.

Это заставило Мадлен замолчать.

Леонард глубоко затянулся сигаретой и громко выдохнул.

– Не в смысле – настоящая депрессия, – сказал он через некоторое время.

Сколько бы Мадлен ни посвящала себя всю уходу за Леонардом, как бы приятно ни было видеть, что ему становится лучше, иногда ей требовалось выбраться из душной квартирки. Чтобы не париться на улице, она ходила в библиотеку, где был кондиционер. Играла в теннис с двумя ребятами из университетской теннисной команды. Бывали дни, когда она, не желая возвращаться в квартиру, гуляла по пустому кампусу, изо всех сил стараясь хоть несколько минут подумать о себе. Она зашла к профессору Сондерсу, но лишь расстроилась при виде пожилого ученого в шортах и сандалиях. Она перебирала корешки в книжном магазине Колледж-хилла, добросовестно вытаскивая потрепанные экземпляры «Крошки Доррит» и «Булхэмптонского викария», которые всерьез намеревалась прочесть. То и дело она покупала себе рожок с мороженым и сидела на ступеньках здания больничного треста, наблюдая за проходящими мимо юными парочками, которые держались за руки или целовались. Покончив с мороженым, отправлялась обратно в квартиру, где ждал Леонард.

Весь июль его состояние оставалось нестабильным. Но к августу Леонард как будто пошел на поправку. Он то и дело в разговорах напоминал себя прежнего. Как-то утром, готовя тосты, Леонард помахал пачкой масла «Озерный край».

– У меня такой вопрос, – сказал он. – Кто первым заметил, что у индианки на эмблеме «Озерного края» колени похожи на груди? Сидит себе какой-нибудь парень в Терр-Хоте, завтракает, смотрит на пачку масла и думает: «Надо бы сюда коленки приделать». Но это только начало. После этого открытия какой-то другой парень придумал вырезать еще одну пару коленей, с задней стороны упаковки, и присобачить их сзади той пачки масла, которую индианка держит перед грудью, а потом прорезать по контуру этой пачки, чтобы она откидывалась, как будто женщина груди показывает. И обо всем этом не осталось никаких письменных свидетельств. Основные детали для истории потеряны.

Они начали выбираться из квартиры. Однажды поехали в Федерал-хилл поесть пиццы. После этого Леонарду непременно захотелось зайти в сырную лавку. За прилавком седовласый старик увлеченно занимался чем-то – им не видно было чем.

– На улице жара под тридцать, – прошептал Леонард, – а мужик окна никак не откроет. Это потому, что у него тут идеальная бактериальная среда, он не хочет, чтобы все вылетело наружу. Я читал статью о том, как эти химики из Корнелла обнаружили двести различных разновидностей бактерий в банке с сычужным ферментом. Это аэробная реакция, поэтому любые элементы, которые присутствуют в воздухе, влияют на вкус. Итальянцы все это понимают инстинктивно. Этот мужик сам не понимает, что он понимает.

Леонард подошел к прилавку:

– Как дела, Витторио?

Старик обернулся и сощурился:

– Приветствую, дружище! Где вы пропадали? Давно я вас не видел.

– Да так, немного расклеился.

– Надеюсь, ничего такого. Лучше не рассказывайте! Зачем мне это знать – у меня свои проблемы есть.

– Что порекомендуете сегодня?

– Что значит – «порекомендуете»? Сыр! Что же еще? Самый лучший. Подружка ваша кто будет?

– Это Мадлен.

– Вы, барышня, любите сыр? Вот, попробуйте. И домой захватите. А с этим парнем не связывайтесь. Ничего в нем хорошего нет.

Еще одно открытие – оказывается, Леонард дружил со старым итальянским сыроваром из Федерал-хилла. Может, это сюда он ходил в те разы, когда Мадлен видела его на остановке в ожидании автобуса, под дождем. Навестить своего друга Витторио.

В конце августа они собрали вещи, коробки оставили на складе, остальное запихнули в багажник и на заднее сиденье «сааба» и в спешке выехали на Кейп. Стояла жара, выше тридцати градусов, и всю дорогу до границы Род-Айленда они ехали с опущенным верхом. Правда, из-за ветра трудно было разговаривать или слушать стерео, поэтому, добравшись до Массачусетса, они подняли верх. У Мадлен была запись Pure Prairie League, которую Леонард терпел, пока они не остановились на заправке с магазином, где он купил кассету «Лучшие хиты Led Zeppelin». Ее он и крутил всю оставшуюся дорогу, пока они ехали по мосту Сагамор и дальше, вдоль полуострова. Они остановились в придорожной закусочной в Орлинсе и взяли булочки с омаром. Леонард как будто пребывал в хорошем настроении. Но когда они снова поехали по дороге, с обеих сторон обсаженной виргинской сосной, он принялся нервно курить свои маленькие сигары и ерзать на пассажирском сиденье. День был воскресный. Большинство машин двигались в противоположном направлении, люди, приехавшие на выходные или на лето, возвращались с полуострова, привязав спортивное снаряжение к крышам своих машин. В районе Труро шоссе номер 6 переходило в 6А, и они осторожно двинулись по нему, сбавив скорость, когда справа показалось голубое озеро Пилгрим-Лейк. У края озера им попался дорожный указатель к лаборатории, и они свернули на гравийную дорогу, шедшую между дюн в направлении залива Кейп-Код.

– Куда подевалась моя слюна? – сказал Леонард, когда перед ними выросли здания, где им предстояло провести следующие девять месяцев. – Она не у тебя случайно? Что-то я ее нигде не найду.

Во время их краткого визита сюда прошлой весной Мадлен была слишком поглощена своим новым романом и поэтому не рассмотрела толком Пилгрим-Лейкскую лабораторию, заметив только, что место живописное, на самом берегу. Поразительно было представлять себе, что здесь, в бывшем поселении китобоев, работали такие легендарные личности, как Уотсон и Крик; правда, среди нынешних биологов – сотрудников лаборатории Пилгрим-Лейк большинство имен, включая директора лаборатории Дэвида Малкила, были ей незнакомы. Единственное лабораторное помещение, которое они осмотрели в тот раз, не особенно отличалось от химических лабораторий в Лоуренсвилле.

Но когда они переехали в Пилгрим-Лейк и стали там жить, Мадлен поняла, до чего неправильное впечатление об этом месте сложилось у нее поначалу. Она не ожидала, что тут будут шесть теннисных кортов, спортзал, набитый тренажерами, кинозал, где по выходным показывают только что вышедшие фильмы. Она не ожидала, что бар будет открыт двадцать четыре часа в сутки и что в три часа утра там будет полно ученых, дожидающихся результатов экспериментов. Она не ожидала, что лимузины будут доставлять руководителей фармацевтических компаний и знаменитостей из Логана на обед с доктором Малкилом в его личной столовой. Она не ожидала, что еда, дорогие французские вина, хлеб и оливковое масло будут собственноручно отобраны доктором Малкилом. Малкилу удавалось находить огромные средства для лаборатории, и он щедро тратил их на сотрудников и на то, чтобы заманивать гостей. Это он купил картину Сая Тумбли, висевшую в столовой, он заказал Ричарду Серре скульптуру, стоявшую за помещением для животных.

Мадлен с Леонардом приехали в Пилгрим-Лейк во время летнего семинара по генетике. Леонарду надо было посещать знаменитые «Дрожжевые занятия», которые проводил Боб Килимник, биолог, в чью группу он попал. Он отправлялся туда каждое утро, словно испуганный школьник. Он жаловался, что голова не работает, что другие стипендиаты в его группе, Викрам Джейтли и Карл Беллер, оба – выпускники Массачусетского технологического института, умнее, чем он. Но это было всего лишь двухчасовое занятие. Остаток дня он был свободен. В лаборатории царила спокойная атмосфера. Тут попадалось множество студентов (эмэлы, или младшие лаборанты, как их тут называли), среди которых было много женщин, близких по возрасту к Мадлен. Почти каждый вечер устраивались вечеринки, их организаторы затевали несколько странные вещи, в духе ученых-эксцентриков, например подавали дайкири в колбах Эрленмейера или в чашках для выпаривания или готовили моллюсков в автоклаве вместо кастрюли. Но все равно было весело.

После Дня труда дело приняло более серьезный оборот. Эмэлы уехали, в результате чего женское население кардинально уменьшилось, летние вечеринки закончились, в воздухе перестало веять романтическими приключениями. В конце сентября в «Санди телеграф» начали публиковать букмекерские ставки на будущих нобелевских лауреатов. Дни шли, присуждались премии по другим наукам – Кеннету Уилсону в области физики, Аарону Клугу в области химии, – и за обедом начались рассуждения о том, кто получит по физиологии и медицине. Среди кандидатов вели Редьярд Хилл из Кембриджа и Майкл Золоднек. Золоднек был постоянным сотрудником в Пилгрим-Лейк, жил в городке, в одном из деревянных домиков ближе к Труро. Ранним утром 8 октября крепко спавших Мадлен и Леонарда разбудил свистящий шум. Подойдя к окну, они увидели, что на берег перед их домом садится вертолет. На парковке стояли три микроавтобуса, принадлежавших спутниковому телевидению. Набросив на себя одежду, они побежали в конференц-зал, где, к большой своей радости, узнали, что нобелевку присудили не Майклу Золоднеку, а Диане Макгрегор. Места в аудитории уже были забиты репортерами и пилгрим-лейкскими сотрудниками. Стоя в задних рядах, Мадлен с Леонардом наблюдали, как доктор Малкил сопровождает Макгрегор к сцене, украшенной букетом микрофонов. Макгрегор была в старом плаще и резиновых сапогах – в точности то же одеяние, в каком Мадлен несколько раз видела ее у моря выгуливающей своего черного королевского пуделя. По случаю пресс-конференции она предприняла попытку причесать свои седые волосы. В сочетании с ее миниатюрной фигурой это придавало ей сходство с маленьким ребенком, несмотря на возраст.

На сцене Макгрегор одновременно улыбалась, моргала и по мере сил пыталась справиться с осаждавшими ее интервьюерами.

Начались вопросы.

– Доктор Макгрегор, где вы были, когда вам сообщили эту новость?

– Спала. Совсем как сейчас.

– Не могли бы вы рассказать нам о своей научной работе?

– Могла бы. Но тогда заснете вы.

– Что вы собираетесь делать с деньгами?

– Потрачу.

Эти ответы заставили бы Мадлен влюбиться в Диану Макгрегор, не будь она уже в нее влюблена. Она ни разу не разговаривала с Макгрегор, но все, что ей было известно о семидесятилетней затворнице, превращало ту в ее любимого биолога. В отличие от других ученых в лаборатории, Макгрегор не брала себе ассистентов. Она работала в полном одиночестве, не пользуясь сложным оборудованием, анализируя загадочные закономерности в окраске кукурузы, которую выращивала на участке земли позади своего дома. Из разговоров с Леонардом и другими людьми Мадлен узнала, каковы научные интересы Макгрегор – она занималась передачей генов, их репродукцией, транспозицией и делецией, – однако по-настоящему восхищало Мадлен то, как Макгрегор эту работу выполняла – в одиночку, упорно. (Доведись Мадлен стать биологом, она хотела бы быть именно таким биологом, как Диана Макгрегор.) Другие сотрудники лаборатории смеялись над Макгрегор за то, что у нее не было телефона, за ее эксцентричность во всем. Но если Макгрегор до такой степени держалась особняком, то почему о ней все постоянно говорили? Мадлен догадывалась, почему Макгрегор вызывала в людях тревогу, – дело было в ее полном самоотречении и в простоте ее научных методов. Те не желали ей успеха, так как им бы пришлось лишиться своих ассистентов и возможности тратить на работу непомерные средства. Кроме того, Макгрегор умела отстаивать свое мнение и говорить начистоту. Эти черты характера людям не нравились в ком угодно, но особенно – в женщине. Она прозябала на кафедре биологии в Университете Флориды, в Гейнсвилле, пока предшественник доктора Малкила, распознав в ней гения, не нашел деньги, чтобы перевести ее в Пилгрим-Лейк и дать ей пожизненное место в лаборатории. Это тоже поражало Мадлен, когда она думала о Макгрегор. Та была в Пилгрим-Лейк с 1947 года! В течение тридцати пяти лет изучала свою кукурузу с терпением, достойным Менделя, не видя никаких поощрений или откликов на свою работу, просто приходила каждый день в лабораторию и погружалась в собственный исследовательский процесс, забытая всеми на свете, но не обращавшая на это внимания. А теперь наконец вот это – нобелевка, подтверждение, что труд всей жизни принес результаты, и, хотя она как будто была довольна, видно было, что стремилась она вовсе не к премии. Наградой для Макгрегор была сама ежедневная работа, достижения, состоящие из миллиона ничем не выдающихся дней.

Мадлен по-своему понимала, с чем приходилось сталкиваться Диане Макгрегор в лаборатории, где власть принадлежала мужчинам. Каждый раз, когда их с Леонардом приглашали на обед, Мадлен неизменно оказывалась под конец в кухне, помогала хозяйке вместе с другими женами и подругами. Конечно, можно было отказаться от этого, но тогда все бы просто решили, что она хочет что-то кому-то доказать. К тому же ей надоедало сидеть и слушать, как спорят мужчины-соперники. Так что она мыла посуду, а потом возмущалась. Кроме этих походов в гости, общения у нее было немного: партии в теннис с Гретой, молодой женой Малкила, которая воспринимала Мадлен как играющего тренера, да встречи с другими остепенившимися. Так называли спутников жизни местных стипендиатов: остепенившиеся. Почти все практиканты были одинокие парни. Большинство старших сотрудников – тоже мужчины, так что у Мадлен оставалась, если не считать лаборанток, одна Диана Макгрегор – ей она могла желать успеха, ей могла подражать как умела.

Учитывая, что стипендии Леонарда хватало на еду и жилье для обоих, Мадлен вполне могла бы целыми днями только читать, спать и есть. Однако она не собиралась так жить. Несмотря на то что все лето ей не удавалось сосредоточиться, ее научное будущее несколько упрочилось. Кроме высшего балла за диплом, Мадлен получила личную записку от профессора Сондерса, который советовал ей превратить диплом в статью покороче и отправить ее некой М. Майерсон в «Джейнеит-ревью». «Вполне может выйти публикация!» – писал Сондерс. Хотя то обстоятельство, что М. Майерсон, как выяснилось, была женой профессора Сондерса – Мери, придавало этой рекомендации оттенок кумовства, все-таки факт оставался фактом. Сондерс, когда Мадлен зашла к нему в кабинет поговорить, еще и громогласно осудил Йель за то, что ее туда не приняли, сказав, что она стала жертвой интеллектуальной моды.

Потом, в середине сентября, в выходные, Мадлен съездила на конференцию по викторианской литературе, организованную Бостонским колледжем, где перед ней открылись новые перспективы. На этой конференции, которую устроили в отеле «Хайетт» с растениями в холле и цилиндрическими стеклянными лифтами, она познакомилась с двумя участницами, которые обожали книги девятнадцатого века так же сильно, как она сама. Мег Джоунс – подтянутая девушка, игравшая на месте подающего в университетской команде по софтболу, с прической, словно у эльфа, и волевой челюстью. Энн Вонг была выпускницей Стэнфорда: с собранными в хвост волосами, она носила на шее сердечко от Эльзы Перетти, на руке – часы «Сейко» и говорила с легким акцентом (она родилась в Тайване). Теперь Энн училась в Хьюстонском университете, писала диплом по поэзии, но собиралась поступить в аспирантуру по специальности английская литература, чтобы начать зарабатывать на жизнь и порадовать родителей. Мег уже училась в аспирантуре в Университете Вандербильта. Она называла Остин «божественной Джейн» и выдавала связанные с нею факты и даты, словно игрок на тотализаторе. В семействе Остин было восемь детей, Джейн была младшей девочкой. Она страдала болезнью Аддисона, подобно Джону Ф. Кеннеди. В 1783 году слегла с тифом. Роман «Чувство и чувствительность» был первоначально опубликован под названием «Элинор и Мэриан». Однажды Остин приняла предложение руки и сердца от человека по имени Бигг-Уитер, но по размышлении отказала ему. Похоронена в Уинчестерском соборе.