Текст книги "Пыльца"

Автор книги: Джефф Нун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

«Карлетта… Она могла быть моей дочкой».

Бода думает об этом, а потом начинает злиться, что дочь Койота страдает от аллергии. Бода не может забыть про эту глупость. Бессмысленная, жалкая. Он! понимает все свои чувства, но ничего не может с ними поделать.

– Я предполагаю, что Колумб специально пропускает сюда аллергию, – говорит Блаш. – Он открывает дыры между мирами.

Бода встает.

– Уходишь? – спрашивает Блаш. – Не понравился мой рассказ? Я думала, он тебе поможет. Койот велел мне помогать тебе. Или тебе не нравится быть рядом с виртовкой? Ты боишься?

Нет, не в этом дело. Не только в этом. Бода обнаружила следы прокравшейся в нее Тени. Сильной и опытной Тени. Похоже на…

«Твою мать!»

Пробуждаются воспоминания. Дотаксишная жизнь…

Дым ее забытой матери.

«Кто моя мать?» Карлетта смотрит на Боду пристальным взглядом, какой бывает только у собак. Неизменно влажные глаза.

Блаш не перестает тараторить:

– Ты позвонишь старикану Гамбо, Бода? Объяснишь ему, что невиновна. Может, он скажет тебе, как добраться до Колумба…

Бода извиняется, проталкиваясь между бело-голубыми болельщиками, отчаянно пытаясь избавиться от вопросов Блаш и ощущения материнской Тени.

– Бода, ты пропустишь окончание игры. Койот хотел, чтобы ты пришла. Он любил тебя, – преследует ее голос Блаш…

Но Боды уже нет. Время – 8:56 вечера. Она пробирается через сопли и перья. К турникетам выхода на Мэйнроуд.

Я вызвала Зеро по рации. Сказала ему, что моя дочь сейчас уходит и что «на голове у нее длинный светлый парик. Жилет-болеро. Клетчатая юбка. Не пропустишь». Потом пробралась через толпу к тому же выходу.

По следу, как всегда…

По пути к выходу Бода снимает светлый парик, меняет его на черный. Тоже украден у Кантри Джо. Но она все еще чувствует в своей Тени присутствие матери. На выходе она проходит мимо крупного человекопса. Он смотрит ей прямо в лицо. По его Тени Бода понимает, что он почти узнал ее. Его дым пахнет плохо, похоже на копа. Но странное дело… он пропускает ее.

Когда я выбралась наружу, то обнаружила там 3epо, обескураженного и встревоженного. Как потерявшийся пес.

– Где она? – спросила я. – Никто со светлыми волосами не выходил, – ответил он.

– Ты упустил ее?

Тогда Зеро заплакал и начал чихать, а я не могла утешить его. По-моему, этот пес слишком опустился. Что с ним такое? По переулкам, ведущим от стадиона, убегала темноволосая девушка. И она пропала в лабиринте улиц Мосс-сайд.

Может быть, у нее был не один парик.

Я потащила Зеро к «Пылающей комете».

Бода убегает от матери-тени. Сначала по Мэйн-роуд, потом по маленькому переулку. Это плохой район, песопарни за мусорными баками царапают землю когтями и лают на нее. Она не знает, куда идет. Медленно спускается тьма. Мир превращается в лабиринт закрытых магазинов и брошенных домов. Второй парик, черный, спадает с головы. Она слышит, как где-то сзади перед слишком узким проездом остановилась машина.

«Блядь, сколько же мне еще идти?»

Бода выходит на другую улицу, которая вроде бы называется Броудфилд Роуд. Без карты она совсем потерялась. Видит у растаманского фургончика нескольких сутулых песопарней смешанной крови. В колонках машины стучит догкор. Бода чувствует, как ее Тень съеживается от их присутствия. Хотя за последние дни волосы немного отросли, на ее голове видна карта. Они знают, что Бода подозревается в собакоубийстве. Белая девушка. Так сказал Гамбо по радио. Они окружают ее полукольцом.

Потом – звук машины, быстро проезжающей по Броудфилд. Машина с визгом тормозит, изнутри раздается голос, усиленный динамиками:

– Так. Полиция. Оставьте ее в покое.

Запомнившиеся ей голос и Тень матери.

Песопарни сматываются. Бода тоже убегает по кривым улочкам. Убегает от своей матери.

Клермонт-роуд. Внезапно она понимает, где находится. Впереди нее – запущенный райский сад, Александра-парк. Здесь все началось. С другой стороны Принцесс-роуд к воротам парка подъезжает полицейская машина. Бода оглядывается: по зелени и цветам за ней бегут двое копов. Ее мать и еще кто-то. Тень и пес. Бода падает. Клубок корней. Ее нога запуталась там. Мокрый запах травы, земля бьет ее по лицу. Мать-земля.

Это конец.

Мы с Зеро подошли к упавшей. Зеро сильно чихал из-за немыслимого изобилия цветов в парке. Он достал пистолет, я была без оружия. Вот моя дочь.

Я подошла. Ближе. Протянула руку. Коснулась ее.

Белинда вскрикнула и дернулась. Она укусила меня. Наши Тени столкнулись и переплелись. Но я сильнее нее, я лучше знаю Дым. Я заставляю ее волю подчиниться моей, пока она царапает мне ногтями щеки. Господи, как будто ей снова семь лет и мне приходится наказывать ее за какие-то шалости! Мы обе уже на земле, давим цветы. Дождем Летят лепестки. Белинда кричит и ругается на меня Тенью, а потом что-то холодное и твердое…

Отключка.

Удар по затылку.

Я пришла в себя. Лежу на траве, Голову заполнила боль. Через щелки между веками я вижу, что Зеро и моя дочь стоят напротив друг друга. Пистолет Зеро направлен ей прямо в грудь. В Тени Белинды пульсируют злоба и страх. Поверх нее – Тень Зеро, ощетинившаяся прыгающими блохами и грубыми костями. Из Зеро ушло все человеческое. Зеро окончательно превратился в пса.

Я выдавила из себя несколько слов:

– Клегг, что ты делаешь?

Он не ответил. Пистолет не шелохнулся. Солнце пробивалось сквозь древесный полог, ярко-красными волнами высвечивая парковые цветы. Лицо Зеро было спрятано под маской от пыльцы, но я видела его уверенность. Еще раз я спросила его, что он делает.

– Исполняю приказ, – ответил он.

– Это Крекер тебе приказал?

– Хозяин сказал мне убить вас. Обеих.

– Ты как, Белинда? – спросила я. Дочь не ответила. – Клегг, послушай меня, пожалуйста, – я старалась говорить спокойно, потому что Тень легавого была такой нервной, что я боялась, он может сорваться в любой момент, – Крекер обманывает тебя. И всех остальных тоже. У него свои планы.

Рука с пистолетом напряглась.

– Клегг! Слушай меня. Крекер тебя использует.

– Хозяин дал команду, Джонс. Я буду послушным псом.

Поднятое нашей борьбой облако тяжелой пыльцы все еще летало в воздухе. Пыльца не могла проникнуть в нас, поэтому устремилась к Зеро. Он чихнул.

Аааааааапчххххххххххи!!!

Зеро покачнулся, его пистолет дрогнул. Я попыталась встать.

– Джонс! Не двигайся. Ты меня уже злишь.

Я застыла. – Не зли меня, пожалуйста. Я пытаюсь оторваться от Крекера. Правда, пытаюсь, – брови Зеро над краем респиратора покрылись потом. – Но ты же понимаешь, Сивилла… Ты против него. А он сильнее тебя. Он зовет меня. Мне нужно убить вас – и всё. Всё просто.

– А ты не хочешь подумать зачем? – сказала я. – Крекер больше не коп.

– Чего?

– Он хочет нарушить закон. Зеро, я думаю, он связан с делом о цветах…

– Хватит меня так называть! Я не Зеро, – снова напрягся он.

– Хорошо… Зулу. На миг он закрыл глаза, а когда открыл их, Белинда вошла в его сознание. Я почувствовала Тенью, как ч она вступает в него. Она заставила его отвести руку, так что пистолет теперь смотрел на меня. Зеро трясся от страха, голова у него распухла из-за вторжения чужой Тени:

– Сивилла, она хочет, чтобы я выстрелил в тебя…

Тут Белинда вытащила из сумки пистолет. Я говорю «пистолет», но на самом деле это была какая-то древность. Кольт? Выглядел он как игрушка. Где она его взяла?

Моя дочь бросила на него жестокий взгляд.

– Белинда, не делай глупостей…

Звучало это совсем неубедительно, но что я могла сделать? Белинда быстро, почти незаметно глянула на меня, как будто имя что-то ей сказало.

Белинда выстрелила в Зеро.

Мне показалось, что она стреляет из пистолета в первый раз.

Зеро крикнул. Он упал, зажимая плечо. Белинда побежала к кустам.

– Белинда, Белинда… – Мой голос летел за ней среди деревьев.

– Сивилла, – выл Зеро. – Помоги… помоги мне…

Мне пришлось принимать решение – бежать за дочерью или помогать тяжелораненому Клеггу, глупой жертве привязанности к хозяину…

Решение не потребовало много времени: законы копов оказались главнее.

Я опустилась на колени рядом с легавым, прижала его голову к груди.

– Все хорошо, Зеро, – прошептала я. – Переживем.

Зеро скулил и чихал, прочувствованно извиняясь за то, как себя вел. Я велела ему помолчать и в сумраке ветвей стала покачивать его теплое тело вперед-назад, вперед-назад.

Там, куда убежала моя дочь, остались лишь смятые листья. Она не сказала мне ни единого слова.

Некоторое время спустя Бода пробирается среди цветов, которые плотно покрывают землю и вспыхивают яркими пятнами даже в темноте. Совершенно одна на Южном кладбище. Ночь скрыла ее следы. Черный парик пропал, как выпавший по дороге волосок, но светлый сохранился и теперь занял свое место. Ее обритая голова потеет. Убила ли она легавого, которого привела с собой ее мать? Была ли это на самом деле ее мать? Запах от нее был точно таким, как от забытой Тени ее матери. Как она меня назвала?

Белинда?

Слишком трудно обо всем этом думать.

Эта мертвая земля слишком давно не видела людей. Слишком много цветов, слишком много пыльцы в воздухе. Люди предпочитают прятаться за дверями и шторами, за респираторами и пленками защитных мазей. И думают, что это действительно что-то изменит. Бода видит пылинки, плывущие в желтом ночном воздухе над кладбищем, несомые ветром от растения к растению или поймавшие какого-нибудь попутного жучка. Пчелы опухли от нектара. Все растет, но нос Боды – дверь, закрытая для крошек жизни.

Наедине с Койотом.

Она подходит к могиле. Собаколюди скинулись и купили ему памятник. К сожалению, у скульптора не было готового памятника с далматинцем, так что могилу Койота охраняет молочно-белый Лабрадор. Изваяние обвивают плющ и цветы. Скульптурная морда высовывается из цветов, черные листья похожи на пятна на каменном теле. Пес Койот по-прежнему в пути. Бода погружает лицо в цветы, покрывшие могилу псодрайвера. Глубоко вдыхает пыльцу, надеясь, что она вызовет какую-нибудь реакцию. Что угодно, только бы снова почувствовать себя живой. Ее жизнь разваливается на куски.

«Моя мать касалась меня».

Ничего. Ни слез, ни щекотания в носу.

«Может, я уже умерла?» Остались только вопросы, лишь одни они имеют смысл. Койота убил Колумб? Колумб впускает пыльцу из Вирта? Связана ли смерть Койота с появлением аллергии? Копы и кэбы работали вместе?

Под зарослями Бода почти различает высеченный в камне глаз, глаз псодрайвера, смотрящий на нее. Карта обрастает ежиком волос. Через три дня – ее день рождения. Ей будет девятнадцать, может быть, пора привести себя в порядок? И вообще, как может помочь карта на голове, когда она только и делает, что мотается по дорогам, а ее преследуют и копы, и кэбы? Не говоря уже о Гамбо Йо-Йо. И о собственной матери. Она даже не может теперь подать заявление на Соцкорм, потому что ее имя и местонахождение окажутся в информационных банках. Все деньги она потратила на бесконечные разъезды, которые ни к чему не привели. Девушка на ночном кладбище у могилы песопарня, которому она писала песни и посылала стихи о любви, но по-настоящему его не знала. «Вся тяжесть мира давит мне на плечи, клонит меня лечь в землю. Я не поддамся. Я не сделаю того, что от меня хотят». Беспорядочные мысли отравляют разум Боды, пока она вырывает с корнем цветы с могилы Койота. Ее пальцы изрезаны в кровь шипами, а Тень танцует среди зарослей, захваченная растениями. Койот стоит перед ней – безмолвное изваяние, водитель мертвых дорог. Бода отрывает от надгробия комок плюща. Плющ сопротивляется ее усилиям, распуская бутоны и изворачиваясь, пока снова не заплетает изваяние целиком. Она опускает на могильный холмик один-единственный цветок орхидеи.

Пятница 5 мая

Колеса с трудом продирались сквозь мягкие цветы, ковром покрывавшие дорогу. Светофоры Оксфорда и Витворта стояли, доверху опутанные побегами, не разглядеть было даже смену красного на желтый, желтого на зеленый – повсюду виднелись зеленые стебли, красные и желтые соцветия. Впрочем, все равно моя машина ехала почти в полном одиночестве. Аллергия дала мне достаточно времени на размышления. В моей голове безраздельно властвовал больной Сапфир, оставшийся дома. Я даже купила ему респиратор Гамбо Йо-Йо. Смазала ноздри «СоплеСтоппером». Покрыла комнату «Аутентичным защитным слоем Гамбо Йо-Йо». Все напрасно: мой ребенок умирал. Я уже знала это. Аллергия превратила мой город в цветущую пустыню. Манчестерский рай, не нужный никому, даже псам, которые наконец-то попрятались в антипыльцевые убежища. Может, они просто готовились к большой битве, копили силы. Пятница, утро. По улицам ходят редкие патрули копов, в основном робо, но и они в респираторах по самые глаза. Достается всем. Копы больше не занимаются преступлениями, сейчас они скорее защитники, не пускают людей на улицу, в облака пыльцы. Над дверью дворца Вирттеатра лазерной пульсацией начертано: «БИОЛОГИЧЕСКАЯ ТРЕВОГА ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА: СОДЕРЖАНИЕ ПЫЛЬЦЫ РАСТЕТ. НЮХАТЬ ЦВЕТЫ СМЕРТЕЛЬНО ОПАСНО». Коломбины, японики, мимозы и тысячи других видов цветов, растущих из трещин в асфальте, ловили меня за колеса. Шестьдесят пять процентов населения сейчас страдали от жестокой аллергии. Число известных жертв, не считая первые убийства, уже исчислялось двузначными цифрами. Небоскребы Манчестера задыхались под гнетом растительности. Джунгли, через которые мне надо было проехать. Умерло так много людей, а расследование все еще не сдвинулось с мертвой точки. Никаких ниточек к цветочной девочке по имени Персефона. Шеф Крекер повсюду развесил бюллетень о моем «противоправном поведении», и копы по всему городу пытались взять мой след. Естественно, я исчезла из отделения, мое местоположение неизвестно с момента вчерашнего фиаско с Клеггом и Бодой. Я была в самоволке, отстранена от дела, а город тем временем сходил с ума. Содержание пыльцы за последние часы тревожно выросло до 1200 и росло все больше, совсем как цветы, стремительно накрывавшие город. Плохие времена для планеты Земля. Город истекал слезами. Если Манчестер окажется под заклятием цветов, то затем волна накроет весь мир – все города, один за другим. Власти уже установили карантин на четырех воротах, чтобы помешать вазовозам распространять аллергию. Может, уже было поздно. Следом за пиратом Гамбо Йо-Йо народ обвинял полицию в бездействии.

На Рочдейл-роуд я проехала знак, гласивший: «Добро пожаловать в Намчестер». Передо мной стояли семь небоскребов Нама, погруженные в тишину, башни, облитые солнцем. Десять лет назад эта местность была разорена Высотными войнами, сейчас в башнях жили те, у кого жизнь удалась.

У ворот Первой крепости, представлявшей собой влажный цементный блок, увитый цветами, меня встретил Зеро. Его лицо было закрыто новейшим «принципиально доработанным» респиратором, а рану на плече ему зашил робо-Шкурник. Зеро провел меня к себе. В квартире царил человеческий дух, ни следа Песьего мира. На надувной кровати сидел молодой человек и держал бронированный ящик для образцов, осторожно, как заразную живую крысу. Типичный одиночка. Его Тень дымилась слабостью. Зеро назвал его Джеем Лигалем с факультета ботаники Манчестерского университета. Лигаль принес с собой доказательства, какие-то микроперья.

После Александра-парка Зеро порвал с Крекером. Теперь он был одиноким псом, оборвавшим поводок Я чувствовала по Тени, насколько свободен его дух Он разорвал связь с исчезнувшим хозяином.

С этого момента мы работаем неофициально.

Джей Лигаль махал мне микропером, как будто я могу принимать такие вещи. Я объяснила, что перья ничего для меня не значат. Но Зеро предвидел такой ход событий: он «позаимствовал» из отделения перьепереводчик, и Лигаль перегнал инфу в древне видео.

– Вот наш маленький преступник, – сказал он, когда на экране появилось движущееся изображение. – Amaranthus Caudatus. Или, по крайней мер его подвид. Тропическое растение, обычно цветет в середине лета и только на юге Англии.

– На юге, говоришь? – Зеро ненавидел юг.

– Да. Амарант… это от греческого слова. Значит: воображаемое растение, которое никогда не вянет. В простонародье – щирица хвостатая.

– Признаю, что завалил это дело, Дымка, – сказал Зеро. – Признаю, что мы ищем лингвистически ущербного безумного ботаника. Ну что, отловим этого педрилу и запихаем в карцерное перо? Что скажешь?

Карцерное перо – место, где сейчас маринуют заключенных. Их тела отправляют на склад, а сами они смотрят сны в клеточку. Дешево и сердито, но работает.

Джей Лигаль смотрел с видеоэкрана.

– Взгляните.

…крошечная жизнь плавает… крошки вещества… крошечные монстры… отростки подергиваются… узелки тьмы тут и там… моменты осознания, перетекающие в тайну…

– Видите эти темные точки? – спрашивает Лигаль. – Это частицы человека.

– Человека? – спросила я.

– Можно сказать, мы тут имеем новый гибрид. Человека и растения. Эти темные точки, которые вы видели, – человеческие гены, поселившиеся в растительных клетках. Мы никогда ничего подобного не видели. Киркпатрик просто впала в транс.

– Киркпатрик?

– Из университета Глазго: Она там руководитель сектора растительной репродукции.

– Она случайно не может оказаться искомым безумным ботаником? – спросил Зеро. – Как у нее с лингвистикой?

– Она назвала этот вид монстром. Она сказала, у нас большие проблемы. Люди и растения занимаются сексом.

Зеро чихнул.

– Аллергию вызывает секс, – продолжал Лигаль. – Вы в курсе? Это результат того, что растения пытаются любить друг друга. И у них не получается. Это результат неудавшегося растительного секса.

– Извращение, – сказал Зеро. – Объяснишь подробнее?

– Естественно, – начал Лигаль. – Пыльцу производит тычинка цветка, мужской орган. С тычинок пыльцу уносит ветер или насекомые, и она попадает на пестик другого растения. Или того же самого растения. Пестик – женский орган. Он влажный и покрыт мягкими волосками. Пыльца, осев на пестике, чувствует себя дома и выбрасывает свои белки. Эти белки зарываются в пестик в поисках яйца. Так занимаются любовью растения. Иногда в цепочку попадает человек.

Зеро:

– И это вызывает аллергию?

– Пыльца оседает в ноздрях. Она оказывается во влажном, покрытом волосками месте, думает: «Это пестик. Пора зарываться». Гранула выбрасывает белки, повреждая полость носа. Естественно, человеческое тело опознает это как вторжение и активизирует иммунную систему. Мы пытаемся избавиться от инородного тела через нос и глаза – через сопли и слезы. Аллергия – это защитный механизм.

– Ты утверждаешь, что люди и растения занимаются сексом? – спросил Зеро, чихая под своим суперновым респиратором. – Господи! Недельный заработок за такую фигню… полная ересь.

Лигаль чихнул с ним за компанию, а потом продолжил:

– Тело перестало отвергать семя пыльцы. Принимает его как любовника. Иммунная система пытается бороться с этим порывом, но репродуктивная система борется с иммунной. И побеждает. Тело принимает растительную сперму. Киркпатрик исследовала несколько трупов. Пыльца сумела попасть в матку. Она сливается с человеческим яйцом, словно это растительное яйцо. Киркпатрик считает, что это следующий шаг.

– Следующий шаг куда? – спросила я.

– Следующий этап эволюции, порожденный волной перекрестного оплодотворения, прокатившейся по стране.

– Аллергосподи!

Зеро тяжело дышал через респиратор, сопя как жертва, я могла только ему посочувствовать. В то же время теория Лигаля казалась все адекватнее.

– У этой Киркпатрик есть соображения, откуда взялись эти семена? – спросила я.

– Мы думаем, это последствия Плодородия 10, – сказал Лигаль. – Мы думаем, что «Казанова» начал свое шествие по царству растений.

– Не понял, – отреагировал Зеро.

– Флорафилия, как назвала это Киркпатрик.

– Что она имела в виду? – Это снова Зеро.

– Мы говорим о том, что кто-то выебал цветок, и аллергия – плод этого союза.

– Пес-Христос! – простонал Зеро.

– Мы должны сжечь все тела, – добавил Лигаль. – В качестве превентивной меры. Их нельзя хоронить.

– Почему так? – спросила я.

– Это как закопать семя.

Пятнадцать минут спустя, выложив нам всю информацию и собрав свои материалы, Лигаль ушел. Я хотела проводить ботаника, но Зеро поймал меня за руку.

– Останься, Сивилла. – Меньше всего на свете мне хотелось оставаться с ним наедине: в моей дымке вновь и вновь всплывали воспоминания о парке. – Прошу тебя, Сивилла. Я все объясню. Слушай, давай я приготовлю поесть. Что скажешь?

Я не сказала ничего.

– Молчание – знак согласия?

Мы ели в тишине. Еда была отличная. Абсолютно человеческая трапеза, ни намека на сырое мясо. Зеленая фасоль, красные бобы, нежный сочный соус, огненные перчики и золотая кукуруза. Это была аллергическая диета. Зеро называл это своей попыткой «принять эту сволочь на борт» и замолчал. Во время трапезы он все держался за свою раненую руку, хотя ему было стыдно, что его ранила молодая девушка. Когда же Зеро наконец заговорил, он сказал горьким голосом:

– Знаешь, что я делаю, Дымка? Я пытаюсь поправить свои дела.

– Я в курсе.

– Делаю все, что могу.

– Я в курсе.

– И ты не хочешь мне помочь? – Ты врал мне, Зеро, – ответила я. – Ты работал за моей спиной. Тебя запрограммировали убить меня. Мою дочь. Ты представляешь, как мне больно?

– Что я мог поделать? Крекер был хозяином.

– А теперь?

– Хозяина больше нет.

– Он вовлечен в дело аллергии. Теперь ты это понимаешь? Он сделает все, чтобы помешать нам.

– Ясное дело. Может, забудем обо всем? Я бы очень этого хотел.

– Забыть такое совсем не просто. – Я расскажу тебе все. – Зеро уставился на меня сквозь очки респиратора. Из его глаз текли слезы, как дождь на стекле. – Я поделюсь с тобой всем. Всеми уликами. Сивилла, я пытаюсь все исправить. Ты не хочешь мне помочь?

Я отвернулась от его взгляда. За высоким окном в воздухе текли облака золотой пыльцы.

– Сивилла… Ты – моя последняя надежда.

Я снова посмотрела на него.

– Как ты мог так со мной поступить?

– У меня не было выбора. Черт. Наверное, во мне слишком много собаки. – Это было настоящее признание, и я удивилась. – Крекер контролировал меня. Вы, люди, даже не представляете, на что это похоже. Пес в моих жилах – раб любви. Крекер владел мной. Прошу… Что я могу еще сказать?

– Рассказывай.

– Ты со мной?

– Расскажи мне всё.

– Мало не покажется.

– Давай уже, говори.

– Не против свежего воздуха? Зеро встал из-за стола и пошел к окну. Открыл дверь и вышел на балкон. Я вышла следом. Там, над бездной, Зеро крепко схватил меня. Моя Тень ухнула в водоворот паники: рядом со мной было слишком много пса. Но его дыхание умирало… умирало. Я слышала, как оно уходит в золотой воздух.

Мы стояли на балконе Первой крепости, на двадцать девятом этаже. Мир Манчестера за перилами уменьшается, стягивается в точку. Где-то внизу и вдали выли песолюди: нарастающий приступ разочарованного кашля. Ветер, пахнущий цветами.

– Ты знаешь, что это за дело, Сивилла?

– Нет, не знаю. У меня нет глаз на затылке.

– Это дело Вирта, Дымка.

– А при чем здесь Вирт?

– Это ключ, Сивилла… Те, кто не видит сны… они не страдают.

– Зеро!

– Ладно, спокойно…

– Зеро, всю дорогу меня кормят ложью. В чем дело? Ты что, до сих пор считал, что мне не стоит это знать?

– Это закрытая информация.

– Закрытая? Господи!

– Крекер не хотел, чтобы мы знали. Это Томми Голубь ввел меня в курс дела дронтов.

– Томми Голубь? Господи! Он же вирткоп?

– Один из лучших. Полицейские базы провели анализ. У них было достаточно данных. Затолкали данные в копомозг, получили ответ – дронты не чихают. Ты поминалась в анализе.

– И что это значит?

– Это значит, что аллергия идет из Вирта. Ты сама до этого не дошла?

– Нет… я…

– Ну, в смысле… не видеть снов… не чихать… ты об этом не думала?

Зеро был мне ближе, чем мне хотелось бы признать, особенно сейчас, когда его дыхание выходило с медленным свистом, а из его глаз текла слизь. И он наводил пистолет на меня и мою дочь. И провалил покушение – слишком медленно двигался. Нарочно? Все равно – такие действия или создают пропасть между людьми, или сближают их. Может, он I испытывал такую боль, которую я даже не могу себе I представить. У меня иммунитет к тому, что, вполне возможно, убьет его. Я и вправду сочувствовала большому песокопу, и это было для меня потрясением.

Респиратор Зеро обратился к небу. Он отодвинулся, ударил себя по раненой руке, а потом снова повернулся лицом ко мне.

– Эта инфа уже попала на улицы. Жертвы идут против иммунных. Они называют их мунятами. – Я боюсь встречных обвинений.

– Что можно сделать?

– Томми Голубь считает, что нашел источник аллергии. Следы ведут в конкретный район Вирта. Пыльца попадает в Манчестер через дыру в этом сновидении. Вот почему ты не чихаешь. Ты не можешь принимать Вирт. Поэтому мне нужна твоя помощь. Вы, дронты, можете оказаться нашим последним шансом.

– Это безумие, Зеро.

– Скажу больше. Было исчезновение, Джонс. Обмен.

– Правда?

– Имя – Брайан Ласточка. Он исчез за несколько минут до смерти Койота. – Зеро прижал фотографию к стене балкона напротив меня. Дал мне несколько секунд на изучение, а потом продолжил: – Милый мальчик. Девять лет. Тяжелый виртер. Перья живут в нем. Оценен в 9,98 по шкале Хобарт. В снах это кое-что значит. Томми Голубь вел расследование. Он обнаружил, что этот ребенок, Брайан Ласточка… Его обменяли, ты знаешь… курс обмена?

– Естественно. Все, что взято из Вирта…

– Точно… Должно быть обменено на что-то равноценное из реального мира. Томми Голубь обнаружил, что мальчика поменяли на что-то из Пьяного Можжевельника. Ты знаешь, что это? Это райское перо.

– Обалдеть.

– Аллергия распространяется и по Вирту, Сивилла. Она идет оттуда. Из Пьяного Можжевельника. Это мир, которым управляет Джон Берликорн. Ты его знаешь? Один из наиболее могущественных виртовых тварей. Настоящий демон. Томми Голубь объяснил мне ситуацию. Пьяный Можжевельник – это своеобразный вариант послежизни для богатых. Темная история. Про Берликорна, сына Хроноса, бога времени. Это древнегреческий миф, перенесенный в Вирт. Пьяный Можжевельник – история, как Берликорн украл девочку по имени Персефона, ага? Персефона? Черт, я сам ни фига не знаю, но пока вроде все сходится? Ты нашла это имя, так, там, в зоопарке Бельвью?

– Ты хочешь сказать, что эта Персефона приехала в Манчестер из Вирта?

– Я говорю, что Персефона… Вроде бы она богиня цветов и материнства. Что-то такое. Я хочу вот что сказать: Вирт, похоже, разозлился.

– Что значит «разозлился»?

– Мир Вирта, возможно, хочет найти путь внутрь, путь назад. Знаешь, как зомби хотят вернуться в город? Для меня в этом есть смысл. Я считаю, мир меняется, стена падает. Сновидение и реальность. Манчестер – центр этой стены. Если Манчестер падет, тогда… Ну тогда, наверное, весь мир падет следом. Я хочу подключить вирткопа. Я хочу, чтобы ты работала с Томми Голубем…

– Нет.

Зеро поднял руки к лицу, а когда убрал их, с его пальцев свисал респиратор. Он выбросил респиратор с балкона.

– Зеро?

Он глубоко вдохнул золотую пыльцу. – Сивилла… Если я буду дальше дышать этим воздухом… Я умру. Для тебя это ничего не значит?

– Ни за что. Никогда. Я ненавижу Вирт.

– Голубь готов пойти против Крекера. Я тоже. Это значит для нас очень много.

– Я не работаю с вирткопами. Это мой кошмар.

Мой голос налился тяжестью генетики. Я шагнула назад в комнату, направляясь к входной двери.

– Сивилла, – раздался голос Зеро за моей спиной. – Поздно бояться, Сивилла.

Я открыла дверь. Мужчина стоял на пороге. Оранжевый ирокез. Стройный и ладный.

Моя Тень подпрыгнула, словно меня приласкал дьявол.

Мы уже знаем, что неспособность видеть сны лежит в генетике; одна потерянная связь в двойной спирали. И страх перед теми, кто и есть сон, врожденный и неизбежный. Реакция Неведающего на порождение Вирта такая же, как у мыши на кошку. Она работает на том же уровне реальности, глубоко внутри телесного.

Голос Зеро:

– Сивилла, познакомься с Томми Голубем.

Вошедший вызвал у меня сильнейшую реакцию. Мой дым тек линиями ужаса. Томми поздоровался, но моя Тень продолжала кричать. Она вопила, что надо немедленно убираться.

– Сивилла, сядь, пожалуйста, – сквозь марево страха я поймала слова Зеро. – Я действительно верю, что это выход. Представь, Дымка, коп, который не видит сны… в паре с копом, который и есть сон…

Это был бы кошмар. Так я и сказала Зеро.

– Сивилла, я скоро умру, – сказал он. – Аллергия меня добьет. Это факт. – Слышать такое от песокопа, который один стоял против собачьих толп в Боттлтауне во время соцкормовских мятежей! Но в голосе слышалось отчаяние. – Может, попробуешь, Дымка? Огляди комнату. Скольких копов ты видишь? Против аллергии только мы. Ты, я и Том. За это утро мы потеряли еще пятьдесят человек. Может, я буду следующим.

– Нет… Я… Прошу, убери его от меня.

Я махала руками на Томми Голубя, как будто таким способом могла отогнать его виртуальность. Томми Голубь просто стоял и смотрел, и его точеное лицо было похоже на камень. Я почти видела его виртовы крылья, взбивающие воздух в квартире. Томми Голубь так и не сказал ни слова. Я пыталась пройти к двери, не приближаясь к нему.

– Что ты обо мне думаешь? – прорычал Зеро. – Ты думаешь, мне нравится выхаркивать свои легкие? Думаешь, я хочу умереть от соплей? Ни хуя не хочу! Я хочу погибнуть в драке, как любой хороший пес. Том считает, что сможет послать твою Тень в сон. Не спрашивай меня, как это будет. Я просто бедный, чихающий до смерти пес из ниоткуда. А теперь давай попытаемся, ладно?

– Зеро! Для меня это слишком. Я…

– Давай!

Потом он кошмарно чихнул, без респиратора…

Ааааааааппппччччххххииииииииииии!

– Ты должна мне помочь, Сивилла, – пролепетал он. – Ты всё, что у меня осталось…

Я вышла в коридор.

– Достань новый респиратор, Зеро.

Выбегая из квартиры, я захлопнула за собой дверь.

В ту ночь мы нашли первую жертву Больших Соплищ. Она была дронтом. Следовательно, иммунной. Муняшкой.

Ее звали Кристина Ежевика. Молодая девушка, недавно закончила колледж. Специальность – «биопластик и хардвер», две основы существования робопсов. Кристина была генетическим совершенством с кристально чистым интеллектом, и преподаватели из Манчестерского университета хвалили ее «объективный» взгляд, с которым она изучала метапесологию. Одна из больших метапес-компаний уже обещала ей место, когда она закончит курс. Во время расследования мне показали несколько ее последних дизайнерских работ. Они были очень качественными: спокойными и отстраненными, но изумительно подходящими для псов.

Тело Кристины нашли в кустах за церковью Сент-Энн. Когда мы добрались туда, кусты уже окончательно покрыли ее тело. Но это была не смерть от цветов. Это была смерть от людей.

В 10:34 вечера Кристина вышла из винного бара «Корбьер», слишком пьяная, чтобы сесть на экспресс, и поэтому решила потратить часть драгоценной стипендии, чтобы взять икс-кэб. Она жила в Расхолме, доехать туда недорого, к тому же она собиралась устроиться на хорошо оплачиваемую работу, правда? Отмечали день рождения одного из ее друзей по колледжу. Свидетели из бара говорили, что весь вечер она чувствовала себя неуютно из-за того, что не чихает. Весь бар страдал от аллергии, и она постоянно ловила на себе холодные взгляды. Банда роборней-хулиганов начала издеваться над ней, называли ее мунятиной. Друзья пытались защитить ее, но даже они, несмотря на все попытки, не могли побороть отчуждение. Они называли ее целкой. Около 10:30 Кристина не смогла больше выносить мерзость бара, летевшие в нее сопли, град обвинений – и она убежала: домой, к такси на стоянке у Сент-Энн.