Текст книги "Севиль"
Автор книги: Джафар Джабарлы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 3 страниц)
Гюлюш (бросается к Севиль). Севиль! Севиль! Дайте воды, подушку!
Балаш. Постой! Положи голову мне на колени. Бедняжка! Как изменилась, поблекла, побледнела. Дня хорошего в жизни не знала!
Гюлюш. Отойди! (Кладет голову Севиль к себе на колени.) Когда ты был беден и нищ, она целыми днями ничего не ела, чтобы тебя накормить досыта. "Балаш учится, – говорила она, – ему нужнее, пусть он ест". А потом... Севиль! Севиль!... Отойди в сторону. В этом доме она вертелась как белка в колесе, не зная покоя, жертвуя собой. И ради кого? Ради чего?
Балаш (робко). Гюлюш! Я хочу сказать тебе, но боюсь. Ты такая жестокая... Она, несчастная, обивает пороги...
Гюлюш (перебивая его). Севиль! Открой глаза! Встань, Севиль!
Севиль стонет.
Тише, отойди, она приходит в себя. Севиль!...
Севиль (открывает глаза, оглядывается вокруг и сразу испуганно садится). Что это? Где я? 3ачем вы собрались вокруг? (Узнав Балаша). Балаш! Ты ли это? Гюлюш, милая, это ты? Кто меня привел сюда? (Плачет, обнимает Гюлюш.)
Гюлюш (успокаивая ее). Перестань, Севиль, не плачь.
Севиль. Я не хотела идти сюда. Не сердитесь на меня.
Гюлюш. Севиль, никто на тебя не сердится.
Балаш. Не бойся, Севиль. Никто тебя не упрекает...
Севиль. А мне казалось, что вы будете сердиться на меня. Я не хотела идти сюда и нарушать твой покой... Там, где я служу, мне дали свадебные подарки, яблоки и сладости. Я стояла на углу и ждала сына. Думала – авось выйдет. Долго ждала, очень долго. Устала стоять и присела, а дальше – не знаю, что было. Вот. (Открывает узелок, яблоки катятся по полу.) Я только для сына... Не сердитесь на меня...
Гюлюш. Не бойся, Севиль. Пока я здесь, никто не посмеет обидеть тебя. Тафта, приведи сюда Гюндюза.
Тафта уходит.
Балаш. Ты не бойся, Севиль. Я постараюсь: быть может, удастся устроить тебя где-нибудь в этом доме...
Тафта вводит мальчика.
Севиль (с плачем обнимает его). Сын мой!... Дитя мое!...
Входят Эдиля и Абдул-Али – бек.
Эдиля (сердито отталкивает Тафту). Это что такое? В чем дело? Что за митинг?
Гюлюш отходит в сторону. Балаш растерянно смотрит то на Эдилю то на Севиль, то на Гюлюш, словно ища помощи у последней.
Кто эта женщина? Кто ее привел сюда?
Севиль (умоляюще поднимает на нее глаза). Я сейчас уйду... Сейчас... Я только сына хотела видеть.
Эдиля. Я тебя спрашиваю, Балаш: кто ее привел в мою комнату? Мало заразы в городе, да еще...
Балаш. Эдиля, она пришла повидать сына. Она, бедняжка, лежала на улице без чувств.
Эдиля. Ты... ты еще плачешь?!. (Нервно ходит по комнате, играя жемчужным ожерельем.) Да, чувствительно! Нечего сказать! Всякую бабу вводить в мою спальню...
Балаш. Она была без сознания, Эдиля. (Поворачивается к Гюлюш, как бы ища у ней помощи. Встретив ее резкий, холодный взгляд, вновь обращается к Эдиле). Эдиля! Она служит у других. Пришла повидать сына. Она очень несчастна. Не видишь, как она смотрит? Я думаю, что если бы это было возможно, если бы ты согласилась, нам и без того прислуга нужна...
Эдиля. Сейчас же убрать! Слышишь – сейчас же! Я тебе говорю, Балаш! Играть со мной в жмурки? Я тебе глаза выцарапаю.
Севиль. Госпожа! Не сердитесь на него. Он не виноват. Сама я пришла, сама и уйду. Только немного голова у меня кружится... Потому немножечко...
Эдиля. Балаш! Ты слышишь? Я тебя спрашиваю: кто ее привел сюда?
Балаш (робко). Я был дома... Пришла... Гюлюш.
Эдиля (перебивая). Гюлюш может распоряжаться в своем доме, а в моем доме никому не позволю хозяйничать.
Севиль. Хорошо, госпожа. Не сердитесь. Вот я ухожу...
Эдиля. Балаш! Ты пьян, что ли? Кому я говорю? Сейчас же возьми ее за руку и выбрось вон, не то... Слышишь?
Балаш. Эдиля, она сама уйдет.
Эдиля. Я тебе говорю – возьми за руку и выбрось вон! Я так хочу, слышишь?
Балаш (нерешительно подходит к Севиль). Севиль!
Гюлюш и Севиль (одновременно.) Балаш!
Балаш останавливается.
Эдиля. Балаш! Ты слышишь? Кому я говорю? Сию минуту убери ее вон! Слышишь?
Балаш (наклоняется к Севиль и слегка дотрагивается до ее локтя). Севиль... ты... иди...
Севиль (вскочив, отталкивает Балаша). Прочь!... Я сама уйду, чтобы не нарушать твоего покоя. Прости, Гюлюш.Ты каждый день мне твердила, а я все не верила, сомневалась. Сегодня я пришла на эту улицу, тайком от тебя. Увы!... Всю жизнь я считала его гордым и сильным человеком. Даже уйдя отсюда, я не переставала чувствовать его власть над собой (Балашу). Каждый свой шаг, каждое слово я старалась приноровить к твоим вкусам! Душой и серцем я всегда была здесь, с тобой... Но... Увы!... Все напрасно!...
Балаш (в сильном волнении). Севиль!
Севиль. Прочь от меня! Сегодня я пришла сюда, чтобы хоть издали посмотреть на своего ребенка.
Эдиля. Вы можете взять своего ребенка. Я не намерена быть ему няней.
Гюлюш. Его я возьму.
Севиль. Теперь мне ничего не надо. Я ухожу. Быть может, когда-нибудь еще вернусь, и тогда поговорим.
Эдиля. Да вы что, с ума сошли, что ли?
Севиль. Это раньше я была сумасшедшей. Год назад Гюлюш сняла с меня чадру и ввела в большой круг. "В бою бараньем надо иметь крепкие рога", сказала она. Тогда я не поняла ее. Она не переставала твердить мне об этом и после, но я все не понимала. Увы, семь лет я ползала перед его ничтожеством, задыхалась в этой зловещей тюрьме. Теперь же на! Возьми! (Снимает чадру и, скомкав, бросает ее в лицо Балашу.) Она мне больше не нужна, она тебе нужна... Я ухожу...
Гюлюш (радостно). Так, Севиль! Так. В бою бараньем нужны крепкие рога.
Абдул-Али – бек. Правильно! Как раз и я так думал.
Севиль направляется к двери. /53/
Балаш (словно очнувшись, бросается к ней). Постой, Севиль! Куда ты? Не уходи!
Севиль. Слышишь, что Гюлюш говорит: "В бараньем бою нужны крепкие рога". Иду укреплять свои рога.
Балаш. Севиль! Не уходи! Куда ты пойдешь в таком состоянии?
Севиль. Куда? Куда, ты говоришь? На улицу! Я буду продавать свое сердце, чтобы питать свой мозг! А там посмотрим! (Резко повернувшись, уходит).
Гюлюш (ей вслед). Счастливого пути, Севиль! Счастливого пути!
Занавес
ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
В доме Гюлюш.
Перед застекленной галереей – двор с бассейном. Гюндюз с компасом в руке направляет игрушечный пароход по бассейну. Гюлюш проходит с книгой в руке.
Гюлюш. Что делаешь, Гюндюз?
Гюндюз. Вчера в школе мы с товарищами решили совершить кругосветное путешествие. Цель наша-остров Желания. Я уже достиг берега Европы, а теперь ищу кратчайший путь к цели.
Гюлюш. А вчерашний наш маршрут тебе не нравится?
Гюндюз. Нет, я хочу найти новые пути. Если не найду, ты мне поможешь, а то как бы не отстал от товарищей.
Гюлюш. Нет, детка, известные мне пути уже устарели, их знают и другие. Ты лучше сам потрудись да найди совершенно новые, никому не известные пути.
Гюндюз. Всю ночь я буду думать и непременно найду.
Гюлюш. Думай, дружок. Это твой долг – думать и открывать новые пути.
Гюндюз. А это что за книжка, тетя? С картинками?
Гюлюш. Это новая книга. Без картинок.
Гюндюз. А ну покажи. (Читает, заглядывая сбоку.) Се-се-виль, Севиль... Постой, постой, тетя. Ты говорила, что мою маму зовут Севиль?
Гюлюш. Да, милый, Севиль.
Гюндюз. Значит, эту книжку она написала? Постой-ка я прочту название. (Читает.) "Путь к раскрепощению азербайджанки". Это мама написала?
Гюлюш. Не знаю, милый. Как уехала в Москву, не пишет мне.
Гюндюз. Тетя, миленькая, ты же говорила, что когда мне исполнится десять лет, ты отвезешь меня к маме?
Гюлюш. Говорила.
Гюндюз. А сегодня мне исполнилось десять лет.
Гюлюш. А ты хочешь видеть маму?
Гюндюз. Очень хочу, тетя... А мама моя красивая?
Г ю л ю ш. Очень красивая, детка...
Гюндюз. Сегодня она не приедет к нам?
Гюлюш. Кто знает...
Гюндюз. И вечно ты меня обманываешь. Раньше говорила, что моя мама не то на Марсе, не то на Юпитере, а теперь говоришь – в Москве. Дорогу в Москву я хорошо знаю. Ах, если бы я ее увидел!
Гюлюш. А что бы ты сделал?
Гюндюз. Я бы обнял ее крепко-крепко и стал бы целовать без конца... (Обнимает Гюлюш.)
Гюлюш. Хорошо, детка, пока собери свои игрушки, а я посмотрю, что там гости делают. (Уходит.)
Входят Абдул-Али – бек и Мамед-Али.
Аб дул-Ал и – бек. А что если эта Севиль и есть та самая?
Мамед-Ал и. Что? Этого быть не может. Я же говорю тебе, что Севиль французское слово, у азербайджанцев такого имени нет.
Абдул-Али – бек. И то правда. Только книга-то касается раскрепощения азербайджанки. Зачем французу заботиться об азербайджанке?
Мамед-Али. Ну и сказал! Французы, друг мой, коран перевели на свой язык и про нас написали больше, чем мы сами.
Абдул-Али – бек. Может быть. А все-таки спросим у Гюлюш.
Входит Гюлюш.
Мамед-Али. Здравствуйте, мадемуазель Гюлюш!
Гюлюш. А, здравствуйте, старые друзья! Вы еще живы?
Мамед-Али. И вовсе нет. Абдул-Али-бека я взял напрокат из анатомического музея на один вечер.
Слышно пение детей.
Абдул-Али-бек. Гюлюш-ханум, мы узнали, что вашему мальчику сегодня исполняется десять лет, и сочли приятным долгом принести вам свои поздравления и передать этот скромный подарок.
Гюндюз. Это что, тетя? На пароходик похоже...
Гюлюш. Нет, милый, это старинная посуда.
Гюндюз. А ну-ка, дай, я попробую, не поплывет ли.
Гюлюш. Нет, детка, золото тяжелее воды и потому не может плавать.
Абдул-Али – бек. Правильно! Правильно! Оно потонет в воде.
Мамед-Али. Ничего подобного! И вовсе не потонет...
Гюндюз. А вот мы сейчас попробуем (спускает посуду на воду. Она тонет. С веселым криком). Ого, потонула, потонула! Значит, не годится.
Гюлюш. Довольно, милый. Теперь собери свои игрушки и иди к товарищам в сад. А вы пожалуйте в комнаты. У нас гости.
Абдул-Али – бек. Гюлюш-ханум! Я хотел бы спросить у вас. Быть может, при гостях будет неудобно? Вот целый месяц, как газеты пишут об одной книге. Как она называется? Сейчас... (Ищет в газете).
Мамед-Али (подсказывает). "Путь к раскрепощению азербайджанки".
Абдул-Али – бек. Да-да, вот. (Показывает газету) Кто такая эта Севиль? Статья-то хорошая, только понять ее трудно.
Гюлюш. Возможно. В статье дается глубокий анализ и немало новых философских понятий, которые неподготовленному читателю трудно усвоить сразу.
Мамед-Али. Это невозможно. Никогда азербайджанка не может написать такую вещь! Это или француженка или француз... Во всяком случае, француз.
Абдул-Али – бек. И то правильно! Я как раз об этом думал. Откуда у азербайджанки такие способности? Хотя кто знает! Сейчас времена такие!... Помните, Гюлюш-ханум, лет восемь тому назад у Балаша была жена. Где она не знаете?
Гюлюш. Как же, первое время я занималась с ней. Затем она поступила на рабфак, проявила большие способности, получила командировку в Москву. Последние годы училась там в университете. Думаю, что скоро вернется.
Абдул-Али – бек. Вот видите! Кажется, и ее звали Севиль, не так ли?
Входят Балаш и Эдиля с букетом цветов.
Мамед-Али. Ничего подобного. Учись она хоть на небе, все же не сумела бы написать такую книгу. Вот и все.
Эдиля. Здравствуйте, мадемуазель! Привет и поздравления вам и вашему воспитаннику! А где он сам?
Гюлюш. Спасибо, Эдиля. Добро пожаловать!
Эдиля. А где же Гюндюз?
Балаш. Где же Гюндюз?
Гюлюш. Сейчас придет. Он в саду с товарищами... Гюндюз, Гюндюз, иди сюда. Отец пришел.
Гюндюз (вбегая). Кто? Кто? Отец? (Растерянно оглядывается). И мама пришла?
Гюлюш. Нет, детка, только папа пришел. А поздороваться не надо?
Балаш. Гюндюз!
Эдиля. Я никогда бы не подумала, что из того малютки может вырасти такой чудесный мальчик. Ты меня помнишь, Гюндюз? Я тебя целый год нянчила.
Гюндюз (хмурясь). Я вас не помню...
Балаш. Гюндюз, сынок мой, иди ко мне!
Гюндюз. Здравствуйте!
Эдиля. Возьми букет.
Гюлюш. Бери, Гюндюз, эти цветы твои.
Гюндюз. А почему они такие вялые?
Гюлюш. Гюндюз, нельзя же быть таким откровенным. Цветы хорошие. Только давно сорваны и завяли.
Балаш. Свежих нигде не нашли.
Абдул-Али – бек. Совершенно верно, и мы не нашли.
Мамед-Али. Ничего подобного. Цветы где-то в городе есть, только далеко.
Эдиля. Черт бы побрал этих большевиков! Что они нам оставили? Будь у нас по-прежнему фаэтон, мы бы из-под земли достали.
Гюндюз. Я поставлю их в воду. Может быть, оживут.
Гюлюш. Хорошо, детка. Поставь.
Гюндюз уходит. Балаш провожает его задумчивым взглядом.
Абдул-Али – бек. Да, простите, Гюлюш-ханум. Мы говорили об этой книге.
Эдиля. Вы все о том же?
Мамед-Али. Нет, мы только хотим узнать об авторе.
Абдул-Али – бек. А что если это та самая Севиль, которую мы знаем?
Эдил я. Ха-ха-ха! Та самая, у которой при людях язык заплетался и губы тряслись, как листья? Та, что, поцеловавшись со мной, чуть было и Мамеда-Али не поцеловала?
Мамед-Али. И вовсе не меня, а Абдул-Али-бека.
Эдиля (продолжает). Та, что спустя год, кажется, при Абдул-Али-беке валялась у моих ног вся в лохмотьях?
Абдул-Али – бек. Правильно! Как раз я сейчас об этом думал.
Эдиля. И вы говорите, что эта самая Севиль могла написать такую книгу? Как вы думаете, Гюлюш? Помните, не будь вас, она бы Мамеда-Али поцеловала?
Мамед-Али. Да не меня, а Абдул-Али-бека. А что до книги, то и гадать не приходится... Куда там азербайджанке?...
Гюлюш. Мне думается, что поцеловать Абдул-Али-бека не такая уж беда. Целовать его могут по-разному: одни – сознательно, другие – по недоразумению; одни – открыто перед всеми, другие – тайком. И едва ли Абдул-Али-бек на это обидится. Что же касается...
Эдиля (перебивая). Во всяком случае, ничтожная женщина, еще вчера ползавшая у чьих-то ног, не может написать такую книгу.
Гюлюш. Как сказать! Говорят, что слоны в Индии безропотно сносят все побои и уколы слабеньких людей, которые ездят на них, до тех пор, пока укол не заденет их за больное место. Тогда они хватают обидчика хоботом и бросают наземь, топчут его ногами. До чего крайность доводит! Говорят еще, что тонущая обезьяна становится на своего же детеныша, чтобы спасти собственную жизнь. Как знать...
Абдул-Али – бек. Совершенно верно! Как раз и я об этом думал.
Мамед-Али. Ничего подобного! И вовсе не так!
Эдиля. Наконец, утверждают, что это просто вредная книга. Она может развратить наших женщин.
Абдул-Али – бек. Да вот же книга.
Эдиля. Послушайте только, что там написано!
Мамед-Али (читает). "Основное зло заключается в том, что азербайджанка, как и вообще женщина, стала строгой блюстительницей законов так называемой чести, обязательных только для женщины. При желании мужчина может сколько угодно пользоваться любовью каких угодно женщин. Женщине же запрещено даже взглянуть на другого мужчину. Для мужчин неверность шалость, а для женщины даже мимолетный взгляд – бесчестие, преступление против нравственности..."
Эдиля. Ну что это, не безнравственность?
Мамед-Али (читает). "Для окончательного освобождения женщины одного снятия чадры недостаточно. Женщина на Западе не знает чадры, и она все-таки не свободна. В первую очередь женщине нужна экономическая свобода..."
Эдиля. А это? Не безнравственность?
Гюлюш. Может быть. Только не забывайте, что нравственность – понятие растяжимое: ее всяк может понимать по-своему. Только не все говорят то, что думают. А те, что высказывают свою мысль откровенно, заслуживают полного одобрения. Ведь искренность-то чего-нибудь стоит!
Абдул-Али-бек. Конечно, по программе нашей Советской власти... (Показывает на свои значки Осоавиахима). Все должны учиться. У Маркса говорится, что все кухарки должны научиться управлять государством. То же самое изволил повелеть и наш пророк. Подумайте – если бы аккуратно собирались все подати, назначенные пророком, то и бедняки стали бы богатыми. Учение нашего пророка, оказывается, и было большевизмом, только мы его не поняли.
Вбегает Гюндюз с осыпавшимся букетом.
Ггондюз. Цветы не годятся, тетя, не годятся. Только собрался поставить в воду – они осыпались. Одни корешки остались. Посмотри!...
Гюлюш. Таков, детка, удел всего старого. Унеси их.
Звучит музыка.
Прошу вас в комнату. Там веселее.
Все уходят. Балаш один. Сидит угрюмо, глубоко задумавшись. Из комнаты слышится пение.
Балаш (тихо напевает).
Ни веселья, ни роз я в саду не найду
Так тоскливо в пустом, облетевшем саду.
Виночерпий сегодня неласков со мной,
Я к отшельнику мудрому лучше пойду.
Весь я твой, о владычица жизни моей,
Я твой раб и твоей благосклонности жду.
Входит Гюлюш.
Гюлюш. Почему ты не идешь, Балаш?
Балаш (возбужденно). Гюлюш! Гюлюш! Верни мне мою семью! Ты разрушила мою жизнь. Мой ребенок не узнает меня. Отдай мне сына! Верни мне отца! Скажи, где Севиль?
Гюлюш. Вот как! (Смеется.) Брось это все, Балаш. Таков беспощадный закон жизни. Сегодняшний день не приемлет вчерашнего, а завтрашний не признает сегодняшнего. Пойдем! Оглянись вокруг-все залито весенним солнцем. Листья целуются. Цветы играют. Повсюду радость, веселье. Все играют и поют! Слышишь?
Из комнаты слышится пение:
"Я была цветком, но кто-то вдруг
Сорвал цветок
Молодой,
Тотчас по рукам пошел бутон,
Росой зари
Налитой.
Быстро пролетел мой светлый век,
Мой светлый век,
Золотой!
Ах, соловей, мой бедный друг,
Печальный час
Наступил!
Ах, сердце, плачь! Родное, плачь!
Прощальный час
Наступил!"
Балаш (пятится назад). Слышишь, Гюлюш? Зачем я пойду теперь туда? Кто у меня там? Ах, Гюлюш, ты погубила меня...
Гюлюш. Я?
Балаш. Да, ты. Когда тучи сгущались над моей головой, ты приветствовала их. Это ты их столкнула, вызвав страшную молнию. Это ты бросила моего отца в морозную ночь. Ты разрушила мою семью. Гюлюш, сестрица! Милая! Я гибну. Спаси меня. Скажи, где отец? Где Севиль? Живы ли они? Как я виноват перед ними! Сестрица, милая, пожалей меня! Посоветуй, что мне делать?
Гюлюш. Я не знаю, Балаш. Ты труслив, как заяц. Жизнь сама подскажет, что тебе делать. Идем. (Берет Балаша га руку и увлекает за собой в комнату.)
Из комнаты доносится песня, которую пела Севиль в первом действии:
"Мой жестокий, милый друг!
Память горше яда мне.
Ах, друзья, судьба на миг Не была отрадой мне.
Мой жестокий, милый друг!
Что с тобою, милый друг?
Ты такой унылый, друг!
Кто-то подучил тебя.
Был другим ты с милой, друг!
Что с тобою, милый друг?"
Балаш (вырывается). Пусти меня, Гюлюш. Там мне нечего делать. Пусти меня, я уйду.
Гюлюш. Не будь ребенком, Балаш. Куда ты уйдешь?
Балаш. Я уйду куда-нибудь подальше, забьюсь в угол, буду думать и плакать! Да, мне плакать хочется.
Гюлюш (смеется). Плакать? Ха-ха-ха! Что же, пойди поплачь. Когда устанешь – приходи...
Балаш. Ты смеешься, Гюлюш? Я тебе смешон? Смейся! Но мне хочется плакать, и я буду плакать, да, буду плакать!... (Уходит.)
Вбегает Гюндюз.
Гюндюз. Тетя, там какая-то женщина пришла... Тебя спрашивает.
Гюлюш. Хорошо, Гюндюз. Я сама посмотрю. Ты иди.
Входит Севиль.
Вам кого?
Севиль. Гюлюш! Милая Гюлюш!
Горячо обнимаются.
Гюлюш. Севиль! Откуда ты? И как похорошела! Когда приехала?
Севиль. Не спрашивай, Гюлюш. Сейчас я из Москвы. Где только я не была!... После расскажу. Я только что с поезда. Сегодня я хотела попасть сюда во что бы то ни стало. Мне все казалось, что поезд движется слишком медленно, и я еле сидела. Так и хотелось сойти с поезда и побежать; ведь сегодня день рождения моего мальчика! Ему десять лет. Скажи, Гюлюш, он здоров? Да скажи же, скажи!
Гюндюз. Тетя, уж не она ли моя мама?
Гюлюш. Да. Гюндюз, она твоя мама!
Севиль. Сын мой!
Гюндюз. Мама! (Бросается в объятия Севиль.) Мама, а зачем ты меня оставила?
Севиль. Я тебя не оставила, дитя мое. Меня, как легкий челнок, подхватило бурное течение жизни и унесло далеко-далеко... Постой, я тебе подарки привезла. (Передает Гюндюзу самолет.)
Гюндюз. Что с ним надо делать, мама?
Севиль. Вот здесь надо завести ключом – и он полетит.
Гюндюз. И вправду полетит? Вот это я понимаю! Хорошо!
Гюлюш. Там у нас гости, Севиль.
Севиль. Кто такие?
Гюлюш. Больше молодежь. Но есть и знакомые тебе люди.
Севиль. Теперь мне все равно, кто бы там ни был. Я испытала все, прошла сквозь огонь и воду. Сегодня мой праздник, и я хочу веселиться. Дай-ка, посмотрю, кто там (заглядывает в дверь). Ага, узнаю. Здравствуйте, старые друзья! Здравствуйте!
Гюндюз. Куда ты, мама? Я тебя не отпущу.
Севиль. Я не ухожу, сынок. Только переоденусь. (Уходит в комнату.)
Абдул-Али – бек (выходя из комнаты). Кто была эта девушка? Мне она показалась знакомой.
Голос Бабакиши: "Проходи, говорю. Я хорошо знаю".
Гюлюш (подходит к калитке). Это еще кто?
Голос Бабакиши: "Говорю тебе, проходи. Не то в зубы, как говорится, получишь!"
В калитку входят Атакиши и Бабакиши, оба в матросской форме.
Гюлюш. Кто это? Кого вам надо?
Атакиши. Гюлюш, дочка! Отца не узнаешь? Это я, а это Бабакиши!
Мамед-Ал и (выходя из комнаты). Говорят, есть солнце. Неправда! Говорят, есть луна. Неправда! Говорят, есть мир. Неправда! Все неправда, и больше ничего.
Эдиля (выходя из комнаты). А это кто такие?
Гюлюш. Откуда ты, отец?
Атакиши. Я, дочка, с парохода.
Бабакиши. Он, как говорится, машинистом, а я кочегаром на пароходе.
Мамед-Али. Как вы туда попали и что у вас за вид?
Атакиши. Долго рассказывать. Это наш рабочий костюм. У нас есть и парадный.
Бабакиши. В ту ночь мы вышли на улицу. Темно. Мороз... Я был раздет...
Гюлюш (улыбаясь). Знаю...
Атакиши. В темноте ничего не было видно. И всю ночь мы шли, не переводя дыхания...
Бабакиши. Как говорится, хотели в деревню попасть. А дорога неровная...
Атакиши. По пояс в грязи. А тут мороз, ветер... И в желудке пусто. Вот тебе и фунт...
Бабакиши. Видим, идет толпа. Уже, как говорится, рассветало...
Атакиши. И толпа же! Ни начала не имела, ни конца... Потоком шла. Тут я подался к одному. "Куда?" – спрашиваю. "За работой, говорит, за хлебом".
Бабакиши. А нам как раз этого и надо было...
Атакиши. Голодному терять нечего. Пристали к ним...
Бабакиши. Так и пристали, как говорится...
Атакиши. Теперь я машинист на пароходе...
Бабакиши. А я, как говорится, кочегар.
Гюлюш. А как рука?
Атакиши. Вылечил доктор на пароходе.
Бабакиши. Положили, как говорится, в гипс да перевязали. Вот так.
Атакиши. И поправилась.
Входит Севиль. Гюндюз подбегает к ней.
Гюлюш. Гюндюз, дай маме с гостями поздороваться.
Севиль (узнает отца). Отец!
Бабакиши. Ты что это, дочка! Словно маяк в море, как говорится, светишь.
Атакиши. Не маяк, а Полярная звезда!
Севиль. Ах, дядя Атакиши! И ты здесь? (Обнимает Атакиши.)
Эдиля. Только ее и не хватало.
Гюлюш (шутя). Смотри, Севиль, как бы опять не потянулась к Абдул-Али-беку целоваться!...
Севиль. Целоваться? (Вспоминая.) Ага, помню!
Абдул-Али – бек. Здравствуйте, Севиль-ханум! (С протянутой рукой подходит к ней).
Севиль (как бы не замечая его, делает общий поклон). Здравствуйте, друзья!
Слышно, как дети поют и веселятся. Входит Б а л а ш.
Балаш (воздужденно). Верни мою семью, Гюлюш! Отдай мне мою семью! Я погибаю! Мигание звезд, поцелуй цветов, теплое дыхание весны – вся эта улыбающаяся природа душит меня. Я пропадаю, Гюлюш! Отдай мне мою семью!
Гюлюш. Балаш, ты еще не устал?
Эдиля. Это что еще за комедия?
Абдул-Али – бек. Правильно! Как раз я об этом сейчас думал.
Балаш (узнав отца, бросается к нему и вдруг замечает Севиль. Останавливается, разглядывая ее. Убедившись в том, что перед ним Севиль, бросается к ней). Севиль! Севиль! (Пытается обнять ее).
Севиль (резко останавливает его). Балаш, не волнуйтесь. Это вам вредно. (Проходит мимо него.) Сегодня мой праздник, Гюлюш. Я хочу петь, плясать, играть, веселиться. Есть музыка?
Гюлюш. Есть, Севиль (уходит в сад, приглашая с собой гостей).
Эдиля (проходя мимо Балаша). Горбатого могила исправит. (Уходит за гостями.)
Севиль тоже направляется в сад.
Балаш (жалобно). Севиль! Постой! Не уходи!
Севиль. Что вам угодно?
Балаш. Два слова.
Севиль. Говорите!
Балаш. Помнишь, когда-то ты говорила, что любишь меня, что без меня жить не можешь?
Севиль. Помню. Но разве я нарушила, свое слово?
Балаш. Тогда что значит эта холодность?
Севиль. Но ведь вы первый отвернулись от меня.
Балаш. Я виноват перед тобой.
Севиль. Согласна.
Балаш. Прости меня, Севиль!
Севиль (безразлично). Прощаю.
Балаш. Ты меня убиваешь, Севиль. Сжался надо мной! Я не ждал от тебя такого ответа.
Севиль. А что же вам надо от меня?
Балаш. Упреки и оскорбления за мою вину были бы для меня утешением.
Севиль. Я вас ни в чем не виню. Говорят, жизнь – борьба. Я оказалась неподготовленной к борьбе. Была побеждена и ушла с арены. Только герои могут идти против течения. Ты же не мог жертвовать жизнью ради меня. Как бы коротка ни была жизнь, все же она не настолько бесценна, чтобы ее, как милостыню, отдать. Ты поступил так, как хотел. Так и надо было! Так и надо!
Балаш. Нет, Севиль! Я не так хотел. Я любил тебя, но жизнь помутила мне рассудок. Среда со всех сторон давила на меня. Стоило мне захотеть сделать самостоятельный шаг, как какая-то неведомая сила поворачивала меня в другую сторону, и я невольно двигался в этом направлении. Слабую, одинокую женщину я бросил в водоворот жизни.
Севиль. Я не была одинока. У меня было много товарищей.
Балаш. Поверь, Севиль, что все эти годы не было дня, чтобы я не думал о тебе...
Севиль. Так ли?.. Верю...
Балаш. Что ты могла сделать, такая бессильная?
Севиль. Нужда – учитель жизни. И я быстро научилась. Днем я училась, терпя голод и лишения.., а по вечерам выходила на бульвар. Там было всегда много народу. Намечала какого-нибудь мужчину, проходя мимо, слегка задевала его плечом, встречалась лицом к лицу, моргала ему глазом. Вот так! Он замечал это.
Балаш (в сильном волнении). Ужас! Ужас!
Севиль. Из-за куска хлеба я продавала свое сердце, любовь, свои желания... Да! Мужчина следовал за мной...
Балаш. О ужас! Довольно...
Севиль. В темном переулке мы торговались с ним...
Балаш. Замолчи, Севиль! Довольно...
Гюлюш (входя). Зачем ты клевещешь на себя, Севиль?
Севиль. Ты, Гюлюш, не вмешивайся.
Гюлюш. Да он и без того тут допекал меня своим хныканьем.
Севиль. Ты постой. Я его так допеку, что до смерти не забудет. (Балашу.) Что? Больно?
Гюлюш уходит.
Балаш. Поклянись, Севиль, что все это неправда, что ты не была такой. Скажи, что ничего этого не было, все это ложь!
Севиль. Ну, а если правда?
Балаш. Ведь это же безнравственно, Севиль, это же разврат... Нет, этого не может быть. Умоляю тебя, Севиль, скажи, что ты лгала, что ты такая же чистая и честная, как раньше.
Севиль. Честь. Ха-ха-ха! Что такое честь? Не есть ли это груз, предназначенный только для женщины? Для минутного удовольствия ты можешь иметь связь с каждой встречной женщиной, и никто тебя бесчестным не назовет. А стоит женщине ради куска хлеба подойти к мужчине, как ее окружают черные вороны и в один голос кричат ей: проститутка, проститутка! Когда перед моими глазами ты обнимал другую женщину, а я стояла, дрожа всем телом, ты и глазом не моргнул. Как можно было бы назвать тебя за это? Тогда ни мозг мой не был способен думать, ни язык – говорить. А теперь я могу смело бросить тебе в лицо: проститутка!
Молчание.
Балаш. А что ты теперь будешь делать?
Севиль. Займусь своим делом.
Балаш. И ты опять будешь выходить на бульвар по вечерам?
Севиль. Это разрешите мне знать.
Балаш. Нет, Севиль, я больше не оставлю тебя одну.
Севиль. Увы, прошло то время.
Балаш. Я не могу жить без тебя, Севиль. Я люблю тебя.
Севиль. Неужели? Ха-ха-ха! Не потому ли, что у меня теперь короткая юбка и лакированные туфли на высоких каблуках?
Балаш. Нет, Севиль, нет! Поверь, эти глаза вечно преследуют меня.
Севиль (насмешливо). Говорите тише... Кажется ваша жена идет.
Голос Мамеда-Али: "Все вздор! И любовь вздор! И нежность вздор! И честь вздор! Все идет к одной цели – плодить рабочий скот..."
Голос Гюлюш, поющей за сценой:
"Уйди, уйди, неверный друг!
Те дни прошли, давно прошли.
Мечты любви лежат в пыли.
Уйди, уйди, неверный друг!"
Б а л а ш. Севиль!
Севиль. Вы слышите? Это Гюлюш поет.
Голос Гюлюш:
"Я призывала: исцели!
Но ты с другими был вдали.
Мечты любви лежат в пыли.
Уйди, уйди, неверный друг!"
Б а л а ш. Севиль! Вот я на коленях пред тобой! Умоляю тебя, убей, но не отвергай меня. Я буду ласкать и нежить тебя, как ребенка. Ты будешь моей куклой... Молю тебя, сжалься! Я не мыслю жизни без тебя...
Севиль (спокойно). Мне искренне жаль тебя. Встань, Балаш! Мне казалось, что за эти годы ты изменился. Но я ошиблась. Ты остался все таким же мещанином, ползающим на коленях и умоляющим, словно нищий, о милости. Но я не прежняя Севиль. Я более не кукла, с которой можно играть. Я не брошусь в твои объятия, в эти стальные тиски. Конец черному прошлому с его слезами, унижениями! Теперь я не бессильна в жизни. Против бараньего удара у меня львиная лапа.
Входят Эди я, Гюлюш и гости.
Эдиля. Что с тобой, Балаш? Что ты делаешь? Вы видите, Гюлюш? Что это такое?
Гюлюш. Кто знает, может быть, ваш муж разучивает новое па?
Эдиля. Да ты слышишь, Балаш? Какая невоспитанность! В светском обществе это невежливо, безнравственно.
Балаш (возбужденно). Воспитанность, вежливость, нравственность – все вздор. Возьми все это себе, я не хочу ничего. Я только ее хочу, я ее люблю!...
Эдиля. Что вы на это скажете, Гюлюш? С ума он сошел, что ли? Какой стыд?
Севиль. Ха-ха-ха! Музыканты, вальс! Я танцевать хочу.
Гюлюш. А вы, Эдиля, не будете танцевать?
Эдиля. Нет, у меня голова кружится. Я хочу уйти.
Севиль. Ау меня уже голова не кружится. Пьяной я бросилась в жизнь и отрезвилась. Вальс! (Танцует с Гюлюш).
Мамед-Али (не найдя себе пары, берет стул и кружится с ним). Ни луны, ни солнца, ни этого мира, ни того света! Словом, ничего нет! И больше ничего.
Входят Атакиши и Бабакиши.
Бабакиши. Послушай, Атакиши, как говорится, это тот танец, что мы на пароходе танцевали?
Атакиши. Да, тот... Тогда чего же? Валяй, что ли!
Бабакиши. Постой. Я только, как говорится, шнурок завяжу.
Гюндюз (вбегая). Нашел! Нашел! Все поворачиваются к нему.
Гюлюш. Что ты нашел, детка?
Гюндюз. В кругосветном путешествии я перегоню всех. Я отказался от парохода. Я решил полететь на самолете. Над горами, реками, морями, среди звезд я полечу прямо к острову Желания.
Гюлюш. А потом?
Гюндюз (смутившись). Что потом?
Гюлюш. Как же ты потом вернешься?
Гюндюз. Вернусь? А об этом я еще не думал.
Севиль. Ты не вернешься, сынок! Ты будешь лететь все вперед и выше.
Гюндюз. Да, я не вернусь. Я буду лететь все вперед и вперед, к Марсу, к Юпитеру, к мерцающим звездам.
Севиль. Иди, дитя мое, иди ко мне!...
Гюндюз бросается к Севиль. Она направляется с ним к выходу.
Балаш. Севиль, не уходи!
Севиль. Я не могу остаться.
Балаш. Севиль! Куда ты?
Севиль. На фабрику. Оттуда я пришла и туда возвращаюсь. Путь к свободе женщины – только в социализме.
Занавес
1 Азербайджанская поговорка, смысл которой примерно таков: ничему не противоречь.
2 Гюлюш -смех (азерб.).
3 Азербайджанская поговорка, означающая: побеждает сильнейший.
