Текст книги "Генерал"

Автор книги: Дмитрий Вересов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

17 мая 1942 года

Любимый «Опель-капитан» Герсдорфа с открытым верхом стрелой летел по отцветшим яблоневым аллеям. Несмотря на календарную весну, уже поднималась облаком пыль и неприятной маской ложилась на лица. Стази, как повелось, сидела сзади, а впереди и рядом сидели какие-то очередные офицеры, всегда сопровождавшие Рудольфа в его поездках по офлагам. Впрочем, она уже привыкла к подобному соседству и могла себе позволить не думать о них, а рассматривать короткий рукав нового платья. Это было немыслимое для ее России, сшитое по последней берлинской моде лиловое платье-джерси, обтягивавшее и подчеркивавшее все формы. Подарок Рудольфа. Что-то теперь с ее платьями в Ленинграде? Мысль о городе, поразившая Стази своей обыденностью, снова на некоторое время привела ее в уже почти забытое состояние раздвоенности, в котором она существовала до недавнего времени: все плохо – и все же ничего невыносимого, ненависть в сердце – и в то же время масса нормальных людей вокруг, по статусу военнопленная – а жизнь почти вольная, какой вряд ли она жила бы на родине сейчас. И самое ужасное: ничего дурного она не сделала – и все же какой-то осадок на душе. Сколько раз она вспоминала строки Гюго, поразившие ее еще в детстве: «Пусть ураган, бушуя по вселенной, смешал добро со злом, с героем подлеца…» [106]106
  Цитата из стихотворения Виктора Гюго, посвященного французской революции 1848 г.


[Закрыть]Раздвоенной хорошо быть, когда считаешь себя мертвой, а для живых предпочтительней цельность. Вот и Ленинград. Всего пару дней назад в очередном офлаге где-то под Цоссеном какой-то мальчишка-лейтенантик, узнав, что она из Ленинграда, успел доверчиво шепнуть, что в городе уже вовсю работают театры, Публичка, что Ольга Берггольц читает по радио стихи не только о войне, но и о любви. О любви… Стази невольно скосила глаза влево, где солнце, преломленное стеклянным щитком, обрисовывало медальный профиль Рудольфа. Что связывает ее с ним? Любовь? Нет, Стази могла честно сказать, что любила его она на самом деле только несколько весенних часов, как, может быть, и Хайданова, и красавца-казака под лужским мостом, и еще нескольких, чем-то смогших затронуть ее опустошенное сердце. Но полковник Рудольф фон Герсдорф был аристократ, образован, умен, красив – для врага предостаточно. И, как знать, все-таки не он ли, вернее, не с его ли помощью она вернулась к жизни?

Машина уже въезжала в один из сотен крошечных, ухоженных немецких городков, которые русскому глазу кажутся все одинаковыми, на окраине которого и располагался лагерь. Стази даже не смотрела по сторонам: наверняка все один и тот же огромный лабиринт, разделенный на секции колючей проволокой с непременной виселицей, похожей на перевернутую букву Ш, в середине.

Но на этот раз виселица отсутствовала, и попадавшиеся в проходах между бараками пленные выглядели не такими унылыми и отощавшими, как обычно. Не видно было и обязательного для русских лагерей базара, на котором менялись корки хлеба, кости, котелки с баландой и много чего уже совсем непонятного.

Герсдорф и офицеры со стоявшей чуть позади Стази остановились возле наспех сколоченной трибуны, к которой весьма организованно и споро стали подходить достаточно прилично одетые пленные, по которым было не совсем понятно, офицеры это или солдаты. В ответ на вопросительный взгляд Стази Рудольф тихо ответил:

– Один из лагерей Кнюпфера [107]107
  Влиятельный чиновник Восточного министерства, сочувствовавший НТСНП и оппонировавший Розенбергу.


[Закрыть], так сказать, кузница союзнических кадров.

– Aber es stinkt in dieser Schmiede nach verfaulten Rueben und verwelkten Kletten, [108]108
  – Однако пахнет в этой кузнице все той же грязью, прелой брюквой да увядшими лопухами.


[Закрыть]– брезгливо заметил один из офицеров.

– Gestank und Dreck, Herr Oberst, uebrigens eine direkte Folge Ihrer unangemessenen Politk bezueglich der russischen Kriegsgefangenen. Sie muessen… [109]109
  – Вонь и грязь, герр оберст, кстати, прямое следствие вашей неадекватной политики в отношении русских военнопленных.


[Закрыть]– сухо отрезал Герсдорф. – Вам придется… – но он не договорил, приветствуемый комендантом. Чуть позади него шла группа русских, в советской форме без знаков отличия, но, видимо, в чинах.

– Die Russen baten um etwas Erholung und, sozusagen im Sinne eines kulturellen Programms… [110]110
  – Русские просили немного отдыха и, так сказать, в качестве культурной программы…


[Закрыть]– словно извиняясь за нелепость, развел руками комендант.

– Bitteschoen, – пожал плечами Герсдорф. – Uebersetzen? Переводить? – обернулся он к офицерам, но комендант уже объявил:

– Eine Vorstellung fur die einfachen russische Soldaten! Ubersetze aus.

– Представление для простых русских солдат! – c любопытством глядя на происходящее, перевела Стази и в тот же момент услышала от вставших где-то позади русских офицеров неодобрительную реплику про балаган, в который превращают серьезное дело. Однако ряды пленных оживились.

На эстрадку выскочил парень, судя по правильным чертам лица и ощущению белёсости, откуда-нибудь из-под Архангельска, хитро зыркнул на немцев и пустился вприсядку, лихо выкрикивая на манер рязанских частушек:

 
Отдыхали б вы, ребята,
Было время поболтать:
Четверть века вы трудились
По заказу выступать!
 

К нему присоединился еще один, ряженный в девку, подпер щеку рукой и очень натурально заголосил дальше:

 
Врали вы, что было силы,
Надрывались болтовней.
Но надежды обманули,
Пролетели стороной!
 

Пленные явно заскучали, частушки выглядели беззубо, а Стази невольно вспомнила, какие штуки, бывало, загибали в университетской курилке студенты «по пролетарскому набору».

 
Миновала ваша слава,
Не вернутся ваши, нет,
Дуновенье жизни новой
Заметет их волчий след! —
 

уже хором закончили выступающие, и тут кто-то все-таки не выдержал, и из глубины рядов донеслось негромкое, но залихватское:

 
На базаре под скамейкой
Пятачок ебет копейку,
В углу гривенник смеется:
Пущай мелочь наебется! И-эх!
 

– Прекратите эту комедию! – раздался сзади Стази низкий мужской голос, добавивший уже тише: – Мы здесь не в Советской армии.

Частушечники неохотно спрыгнули с эстрады.

– Да ладно вам, пусть бы потешились, – укоризненно произнес второй, с более жесткими нотками.

– Не думаю, что святое дело нужно с самого начала марать пошлостью. Я, кажется, уже говорил про кувырк-полки – вы этого, что ли, хотите?

Но дослушать заинтересовавший ее диалог Стази уже не успела, ибо вперед вышел Герсдорф, обращаясь к собравшимся с речью. Она тоже машинально шагнула за ним, лихорадочно соображая, как обратиться к этим странным военнопленным.

– Die Herren Offiziere! Господа офицеры! Ich, Standartenfuehrer Gersdorf, bin hier, um im Namen des OKV…

– Я, полковник Герсдорф, здесь, чтобы от имени отдела генерального штаба иноземных войск Восто… – начала переводить Стази, но в тот же миг мальчишеский голос, выкрикнувший частушку, восхищенно выкрикнул:

– Ох, хороша сучка!

Стази отшатнулась, как от удара.

– Кто это сказал? – снова раздался властный голос сзади, и вперед вышел высокий и чуть сутулящийся от своего роста русский офицер в изношенной, но щегольски сидевшей генеральской форме.

– Брось, Федор, какой-нибудь невоспитанный вояка…

– Недостойный быть русским воином, освобождающим родину, – холодно отрубил офицер в генеральском мундире. – Имейте мужество выйти и извиниться, – потребовал он. – Вы же знаете, что виновного я все равно найду. Даю пять минут. – И с этими словами офицер повернулся к немцам, делая широкий, такой забытый русский жест. – Прошу ко мне. Herein. Entschuldigen Sie, dass ich Sie unterbreche, Herr Oberst, aber ich war schon immer gegen derartige Reden von Seiten der Deutschen, sie nuetzen wenig und veraergern uns. [111]111
  – Извините, полковник, что ваша речь сорвана, но я всегда был против подобных обращений немецкой стороны: толку от них мало, а раздражение вызывают.


[Закрыть]А вы, барышня, примите мои извинения отдельно за столь дурно воспитанного подчиненного. Федор Трухин к вашим услугам, – и он низко, по-старинному склонился над рукой Стази.

– Откуда вы знаете, что я русская? – глупо прошептала она.

Офицер вскинул низко посаженные брови.

– Петербургский жесткий выговор не узнать трудно. А скрыть – еще труднее.

Вся группа последовала в неподалеку стоявший барак, свежевыкрашенный, с новым, еще пахнущим сосной крыльцом. Там был сервирован чай в русских подстаканниках, и что-то давно ушедшее, забытое, руссколитературное носилось в воздухе.

– О делах потом, – улыбнулся другой русский с глазами цвета льда, от которых Стази стало как-то не по себе. – Сначала, как положено, угощенье.

За чаем все говорили по-немецки, исключая еще одного русского генерала, похожего на обиженную носатую птицу, и Стази могла просто смотреть и слушать.

– Поймите, – горячился один из прибывших вместе с Герсдорфом, невысокий и очень не по-немецки подвижный офицер, – не только тыловики, но и множество командиров фронтовых частей с первых месяцев русского похода пополняют свои ряды за счет добровольцев разных национальностей.

– Что ж, абвер Канариса пошел и еще дальше: он планомерно формирует для своих целей небольшие, но полностью национальные части.

– Вы еще вспомните создание русских частей при штабе «Центра» генералом фон Треско…

– С разрешения фон Браухича, заметьте!

– Все это нам известно, господа, – вдруг остановил этот почти восторженный разговор Трухин. – Этими разговорами вы только пытаетесь решить вопрос многих сотен тысяч добровольцев и хиви, уже ставших необходимыми для немецкой армии. Проблемы их оплаты, обмундирования, снабжения и, разумеется, закрепления их положения предписаниями дисциплинарного и военно-правового порядка. Я слышал, уже и медали им намерены выдавать. Отлично. Но, господа, не важнее ли улучшить обращение с военнопленными, наладить порядок в оккупированных областях, отвергнуть теорию унтерменшей – ведь именно тогда наша борьба обретет подлинный смысл. И главное – самое главное: для изменения военно-политической ситуации необходимо создание полноценной русской армии. Ради этого мы примем… – говоривший прикусил губы, – почти любые ваши условия.

Герсдорф задумчиво выпустил голубую струйку дыма.

– Увы, генерал прав: сложившаяся ситуация опасна и для нынешнего положения – и для исхода войны в целом…

Стази слушала, почти не веря своим ушам: перед ней были другие немцы и другие русские. Как, откуда появились эти советские генералы? Если они были такими всегда, то как выжили? Или это эмигранты? Такой правильный, почти забытый в России русский язык… Как завороженная, она смотрела на тонкие длинные пальцы с неправдоподобно округлыми ногтями, обхватившие простой подстаканник, – и снова проваливалась во что-то домашнее, родное, тургеневские террасы, белые платья, запах гелиотропа на лиловом закате…

Из этого сна наяву ее вырвал стук захлопнувшейся двери и громкий голос вошедшего:

– Вот, смотрите на голубчика – еще и медальку нацепил, припрятал, пащенок!

Стази повернулась вместе со всеми и увидела рослого парня с наглым, какие нравятся недалеким девушкам, лицом. Он посмотрел на Стази твердым взглядом и нахально буркнул:

– А я что? Я извиняюсь. Ничё ж плохого, классная баба, чё такого-то?

Русские усмехнулись и скользнули глазами по Стази, немцы же, кроме подвижного офицера, остались совершенно равнодушны.

– Да черт с ней, с бабой, – вмешался приведший парня. – Вы посмотрите, то… господин комендант, какая медалька на нем! Ведь приказано все сдать было! – И он потянулся к груди парня, где действительно высверкивала серебристая медалька.

– Отвянь! Не ты мне ее давал, не тебе и снимать. Я ее кровью заслужил, а за наших ли, за немцев – это невелика разница!

– По уставу лагеря не положено ношение советских наград, – почти устало заметил Трухин. – Снимите и отдайте мне, Васильев.

Парень нехотя отцепил медаль и передал ее генералу, награда пошла по рукам, но, видимо, все видели подобное уже не раз, и только ради вежливости подвижный немец подал ее Стази.

На ладони у нее оказался тяжеленький, еще теплый кружок с изображением трех летящих самолетов наверху и надвигающегося на смотрящего танком. И опять, как в дурном сне, что-то очень знакомое вспомнилось Стази при виде этого танка. Но воспоминание так и не приняло форму, и она передала медаль Трухину.

Тот уважительно взвесил ее на узкой ладони и положил в нагрудный карман.

– Да, любили солдаты этот танк в финскую, любили…

– Т-28, если не ошибаюсь? – заметил подвижный по-русски, проявив неожиданное знание. – Кажется, ваш поэт Твардовский писал….

И тут Стази вспомнила. Да, именно этот танк видела она в виде блестящего макета-подарка в огромной квартире где-то на Лесном, куда они однажды ходили с отцом совсем незадолго до его исчезновения. Она вспомнила и серый, мрачный, только что построенный для важных людей дом, и сухощавую молчаливую хозяйку, и горничную с белой наколкой, запах мастики, вальяжного генерала и мальчишку, не то сына, не то воспитанника, помладше ее, с широко расставленными бедовыми глазами… И главное, танк, за который все пили тогда. И имя генерала, автора этого самого танка, неожиданно всплыло в памяти Стази, словно произнесенное ровным отцовским голосом.

– Это же Николая Всеволодовича танк!

На ее растерянное восклицание никто не обратил внимания, но она вздрогнула, обожженная неожиданно синим слепящим, как вспышка, взглядом высокого генерала.

12 июня 1942 года

Милейший Штрикфельд, вероятно, то ли и впрямь был неизлечимо заражен русскими привычками, то ли на него произвел впечатление трухинский чай в Циттенхорсте. Свой день рождения он тоже решил устроить на русский лад, благо подвернулся лейтенант Блоссфельдт, который раньше был управляющим отелем «Рим» в Риге. Лейтенант пообещал устроить все по высшему разряду а-ля рюс. Разумеется, приглашены были и видное русское офицерство, включая Благовещенского, Трухина, Закутного и еще несколько человек из Вустрау. Из немцев предполагались Гелен, Рённе, Герре, Герсдорф, Альтенштадт и даже граф Штауффенберг [112]112
  Клаус Филипп Мария Шенк граф фон Штауффенберг(1907—1944) – полковник вермахта, один из основных участников группы заговорщиков, спланировавших заговор 20 июля и осуществивших покушение на жизнь Адольфа Гитлера 20 июля 1944 г. Штауффенберг родился в одной из старейших аристократических семей Южной Германии, тесно связанной с королевским домом Вюртемберга,– отец графа занимал высокий пост при дворе последнего короля Вюртемберга.


[Закрыть], то есть почти все единомышленники по ОКХ, оппозиционно настроенные к восточной политике и готовые действовать на свой страх и риск на основе полученного опыта.

К шести часам Трухин все в том же поношенном мундире и в сверкающих юфтевых сапогах – хорошие сапоги были его слабостью, и сейчас он не очень сопротивлялся предложению пронырливого каптенармуса лагеря, вызвавшегося достать ему «настоящие генеральские сапоги».

– Только не прусского образца, – хмыкнул Трухин.

– А то! Понимаем, господин генерал, – в тон ему ответил каптенармус и действительно достал где-то шикарные, нежные, невесомые и сияющие высокие кавалерийские сапоги. Разумеется, они были не по форме, но с формой в будущих русских соединениях дело пока обстояло туманно.

Для праздника выбрали лучшую гостиничку, и вошедший с Лукиным Трухин был неприятно удивлен обилием расшитых полотенец, каких-то горшков, подсолнухов и гуслей, развешенных по стенам.

– Они, верно, русскость путают с хохляндией, – фыркнул Лукин.

– Нет, просто никогда не были у Донона, – только глазами позволил себе улыбнуться Трухин, не вовремя вспомнив, что и сам Лукин у Донона, разумеется, бывать не мог.

Настроение царило игривое, что вполне объяснялось успехами на фронтах, и Трухин впервые за многие годы вдруг почувствовал себя легким, как на московском студенческом балу. Жаль, что не предполагалось дам, – он с удовольствием потанцевал бы, в конце концов, отец танцевал в собраниях, будучи куда старше его, нынешнего, сорок пять по меркам сегодняшнего мира еще не так много.

Как ни проницателен был Трухин в отношении своих внутренних движений, но эту свою вдруг появившуюся легкость он совсем не связывал с увиденной некоторое время назад петербуржской барышней. Безусловно, она была хороша той отстраненной, чуть суховатой и чуть горькой красотой, какой отличаются жительницы бывшей столицы, но красивых женщин на своем веку Трухин перевидал немало. И переводчица занимала его только своим вырвавшимся восклицанием о его давнем друге, всегда бывшем для Трухина почти зеркалом. Неужели она знакома с Кокой? А почему нет? Последний свой визит в новомодное чудище советской архитектуры Трухин хорошо запомнил по тому своему ощущению, которое мучило его до сих пор. Ему казалось, что на все он смотрит словно бы через стекло, идеально прозрачное, но ледяное. Он видел и знал, что Кока ничем вроде бы не лжет себе, что он вполне искренен и даже не побоялся взять на воспитание сына своего расстрелянного шурина-троцкиста. Но как он мог радоваться и отдавать свой талант тем, кто уничтожил его Россию? А ты? Ты сам? Разве ты не воспитываешь тех, кто будет когтями и зубами защищать, если что, это уничтожившее все человеческое вокруг новое отечество? «Нет, – твердо ответил тогда он себе. – Я не создаю нового, я ни на йоту не отступаю от давно пройденных задов, хотя меня и трудно поймать на этом, я не даю им в руки оружия новизны. А Кока дает. И радуется этому. А радуется ли?» И Вера была тогда грустна, и в ее взгляде он увидел то же стекло. Какого черта они все влезли тогда в эту кашу?!

Тут он заставлял себя остановиться, ибо вопрос имел тысячу справедливых ответов – и ни одного подлинного.

Тосты же и речи лились рекой. Штрикфельд превосходил сам себя.

– Если мы хотим построить новую Европу, – витийствовал он, – мы должны очистить наше сознание от иллюзий империалистов кайзеровских времен. Если новая Европа будет строиться старыми методами подавления, разбоя и эксплуатации, то даже обесправленная и подчиненная Россия будет таить в себе большую опасность. Горе победителю, который должен бояться побежденного!

Трухин с любопытством рассматривал этих врагов, которые говорили те речи, которые должны были бы звучать в устах друзей. Но его настоящие друзья говорили совсем иное. Последний раз Кока опустил глаза и сказал: «У меня нет иного пути. Ты сам знаешь, и отец, и дядька отдали за это столько лет жизни… Я не сверну». «Не за это! – хотел было крикнуть Трухин, но знал, что это и жестоко, и бесполезно, и только тихо напомнил: – Но твой дядька, насколько мне известно, расстрелян где-то в Туркестане…» А других друзей у него не было.

И враги говорили абсолютно правильные слова, но все их построения почему-то казались игрушечными, как картонные декорации. И если бы только слова. Бедный, не знающий покоя, совершенно искренний Штрикфельд болел за свое дело всей душой, отнюдь не ограничиваясь словами. Он делал доклады, читал лекции офицерам, писал брошюры, в которых всячески доказывал несостоятельность теории унтерменшей, пытался показать, каков же русский человек на самом деле; он организовывал курсы, добивался улучшения условий в офлагах и простых лагерях, но вся его деятельность словно таяла на огромных пространствах двух воюющих стран или оставалась невидимой для Берлина.

Но здесь, сейчас всё и всем казалось прекрасным и скоро исполняющимся, и так хотелось тоже поддаться этому настроению, пить хорошее вино, верить в будущее и просто жить. Он так давно не жил просто, как в юности… Трухин знал, что многих из советских военных все эти годы угнетал страх, но он давно заставил себя отучиться от страха как такового. Еще в пятнадцать лет на волчьей охоте под Молвитиным он оказался один на номере, и, когда гончие выгнали на него волка, у него отказало ружье. Матерой волк несся на него, и в глазах его, кроме ужаса смерти, читалась решимость продать свою жизнь дорого. Страх был ледяным и липким, словно завернувшим его в тугие пелены, не дававшие возможности ни пошевелиться, ни даже вздохнуть. Но мозг еще работал, и Федор понимал, что у него есть всего несколько секунд для решения. Помощи ждать было неоткуда, если не считать собак, которые должны были вот-вот подоспеть. В том, что два костромича сделают матерого, он не сомневался, ибо гончие, которым на охоте всегда достается незавидная роль гона, а кровавая и эффектная победа отдана борзым, в редких случаях, подобных этому, дорвутся до жертвы и уничтожат ее с невыплеснутой яростью поколений. Значит, оставалось дождаться гончих. Шанс был мал, ибо заливистые голоса их, навсегда оставшиеся в его памяти башур [113]113
  Название голоса гончей собаки – бас.


[Закрыть]и альт, слышались еще далековато. И тогда он сделал единственное, что было возможно: выждав момент – а самое трудное было не повернуться и не убежать, – он рассчитанным движением бросился волку под ноги. Но не так, чтобы сбить его, на это у пятнадцатилетнего Федора, несмотря на его высокий рост, сил не было, – а так, чтобы тот споткнулся на полном ходу и неизбежно полетел кувырком. Это плюс разворот зверя и подготовка к новой атаке давало несколько мгновений, в которые должны были подбежать собаки. И они подбежали. Первой еще в прыжке повисла на волке, уже дышавшем в лицо Федору смрадным дыханием, пегая Званка, а затем его сбил костистый тяжелый Гундяй…

У Федора потом долго дрожали руки, но от страха он избавился навсегда. И было неважно, страх это перед физической опасностью или перед паутиной лжи, лицемерия и мерзости, опутавшей его родину. Он не боялся, но боялись, за редким исключением, все вокруг, и именно эта всеобщая боязнь не давала возможности ни дружить, ни любить, ни жить по-настоящему. И неистраченных сил, как обнаружил это Трухин теперь, в плену, оказалось много – гораздо больше, чем он предполагал, полагая себя иссушенным годами большевизма.

Трухин пил, смеялся шуткам и поддерживал общее веселье, что совершенно не мешало ему оставаться наедине со своими мыслями. Эту привычку он тоже развил в себе давно, она давала возможность отдыха в любом месте и в любое время. Вот и сейчас он был одновременно в молвитинских полях и в зале гостиницы, но все-таки в полях больше, ибо не сразу заметил подошедшего к нему того самого офицера, который приезжал в Циттенхорст с переводчицей. Да, такая странная фамилия, словно у деревушки – свидетельницы блестящей русской победы [114]114
  Имеется в виду деревня Гросс-Егерсдорф, при которой русскими войсками в Семилетнюю войну 19 августа 1757 г. были разгромлены прусские войска.


[Закрыть]– отобрали первую букву, – не запомнить трудно.

– Чем могу служить, господин фон Герсдорф?

– У меня к вам серьезный разговор, господин Трухин.

– Что ж, вы правы: нет места для деловых бесед лучше, чем на пирушке. Это, кстати, русская традиция, полковник.

– Рад, если попал, – усмехнулся Герсдорф, и с бокалами в руках они отошли в нишу, за окном которой какая-то Гретхен пасторально поливала гостиничные цветы.

– Я не люблю околичностей, хотя они столь присущи моей работе, и посему сразу признаюсь вам, что говорю не только и не столько от своего имени, но от имени отдела армейской пропаганды, то есть генерала-майора фон Веделя.

– Правильно ли я вас понимаю в том смысле, что за упоминанием этого имени стоит то, что Ведель подчиняется только Кейтелю, и, таким образом, между вашим разговором и верховным главнокомандующим стоит только начгенштаба Гальдер?

– Вы проницательны и осведомлены для пленного – тем лучше. К делу. Наша убогая нацистская пропаганда провалилась, наше правительство не хочет и не может разработать план политических методов ведения войны. А потому среди высшего офицерства, чувствующего свою ответственность, возникло решение самостоятельно проводить политические мероприятия, направленные на скорейшее окончание русской кампании. Ни один человек даже в генштабе уже не верит в возможность продолжения безумной политики в России.

– Я искренне рад…

– Подождите. Но, как вы тоже, вероятно, видите, мы буксуем. Русские же расколоты, как всегда…

Трухин снова посмотрел в окно. Гретхен уже ушла, и закатное июньское солнце мягко заливало медовым светом пионы и хосты. В воздухе явственно дрожала золотая пыль. «Неужели вот он, мой Тулон?» Мысль была ясна, но холодна. Он не имел права – он был слишком дворянин, чтобы пачкаться еще какой-либо идеей, кроме личной чести и веры в Господа Бога.

– Теперь позвольте и мне сказать вам «подождите». Я понимаю, что вам нужен лидер, вождь. Русский. Какой-нибудь влиятельный русский человек, желательно военный, который под своим знаменем сплотит антисталинские силы из пленных. Но…

– Какие могут быть «но», генерал? Изучив всех пленных с июня прошлого года, честно признаюсь, мы не нашли кандидата лучше, чем вы. – Трухин молча смотрел в окно, и холодный фурминт [115]115
  Название сорта венгерского токайского.


[Закрыть]быстро нагревался в бокале. – Вы благородны, выдержаны, блестящий штабист, пользуетесь заслуженным уважением не только среди генералитета, но и среди простых солдат. В вас есть стержень, даваемый не только образованием, но кровью… – Трухин продолжал молчать. – В конце концов, вы лично симпатичны нам всем.

– Аристократ, идущий в революцию, обаятелен, – невесело усмехнулся Трухин и залпом допил вино. – Но он никогда не станет настоящим лидером, ибо на нем груз личной порядочности и привычки приличного человека. А в том, что предлагаете мне вы, придется неизбежно отказаться от этого. Вам нужен другой – простолюдин, он сможет. Мы все это уже видели по обе стороны нашей границы. – Он подозвал кельнера. – Prosit, мой замечательный полковник фон Герсдорф. Благодарю за честь. А где ваша очаровательная переводчица?

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Статья из газеты «Die Fronte» от 10 мая 1942 года

«Военнопленные – враги. Как Сталин обращается со своими солдатами»

…Советы рассматривают всех военнопленных как изменников. Они отказались от международных договоров, подписанных всеми культурными государствами, – не существует обмена тяжелоранеными, нет почтовой связи между пленными и их родственниками.

Теперь Советы пошли в этом направлении еще дальше: они взяли под подозрение всех избежавших или другими путями вернувшихся из плена своих же военнопленных.

Властители Советов не без основания боятся, что каждый, кто очутился по ту сторону «социалистического рая», вернувшись в СССР, поймет большевистскую ложь. В каждом таком они видят опасного антисоветского пропагандиста.

По приказу народного комиссара обороны все вернувшиеся из плена рассматриваются как «бывшие» военнослужащие и у всех них без суда и следствия отнимается их воинское звание.

Для этих бывших военнослужащих устраиваются сборные и испытательные лагеря, подчиненные НКО.

При отправке на сборные пункты у бывших военнослужащих отбирается холодное и огнестрельное оружие, личные вещи, документы и письма остаются у арестованных. Приметы, номера части, как и место и время пропажи без вести, заносятся в особые книги. Почтовая связь для бывших военнослужащих запрещена. Все поступающие на их имя письма хранятся в комендатуре в запечатанных конвертах. Бывшие военнослужащие не получают ни жалованья, ни одежды.

Время пребывания в сборных, испытательных лагерях ограничено 5–7 днями. По истечении этого времени здоровые переводятся в особые лагеря НКВД, а больные и раненые в лазареты. По прибытии в лагерь НКВД бывшие военнослужащие подлежат «бдительному наблюдению». Что понимается под этим особым наблюдением и где оно кончается – на сегодня уже хорошо известно.

В свете этих приказов и инструкций неудивительно, что на одном участке Восточного фронта произошло вот что.

В непосредственной близости к немецким позициям находился большой лагерь с советскими военнопленными. Небольшое число немецких солдат охраняло около 10 000 пленных. Советские самолеты штурмовали немецкие позиции. В это время немецкая охрана должна была податься назад и покинула военнопленных, так как немецкие войска заняли новые позиции. К исходу дня немецкие офицеры и солдаты, к своему большому удивлению, заметили, что в направлении их позиции движутся колонны невооруженных большевиков. Группа уполномоченных обратилась к немецкому командиру и заявила, что весь лагерь решил следовать за немецкими войсками и просить по возможности взять их под свою защиту, как военнопленных, и ни в коем случае не допустить того, чтобы лагерь попал в руки большевиков.

Командир разрешил пленным пройти через немецкие линии и устроить лагерь в другом районе.

Убегают из плена лишь немногие. Несчастье – очутиться снова во время боев за линией большевистских позиций – тоже постигает немногих.

Из огромной массы военнопленных составятся в будущем отряды непримиримых и заклятых врагов Сталина и большевизма.