Текст книги "Аквитанская львица"

Автор книги: Дмитрий Агалаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Я вам подарю все, что вы захотите, очаровательная королева, – не сводя с нее глаз, ответил Мануил.

О, она заметила, с каким восхищением он смотрел на нее! Император, как о нем упрямо говорила молва, умел ценить истинную женскую красоту! Людовик чувствовал себя скованно за императорским столом: ему все время казалось, что он сейчас сделает что-нибудь не так, и лукавые греки, щедро расточавшие улыбки и комплименты, втайне будут смеяться над ним и его товарищами. А еще ему не нравилось, какими взглядами одаривает его жену император, и тем паче, как смотрит Алиенора на красавца Мануила Комнина.

– А вот попробуйте это кушанье, – Мануил взглядом указал на одно из блюд, и тотчас на тарелке королевы оказались жареные ломтики мяса в белом соусе.

Алиенора даже закрыла глаза от удовольствия, так вкусно это было. Королева смаковала яство долго и с упоением.

– Тает во рту! Что же это, если не секрет? Позвольте, я угадаю. Это запеченные соловьи из ваших очаровательных садиков с фонтанами?

– Это лягушки из императорских прудов – нежнейшее мясо! – как ни в чем не бывало ответил Мануил, сам угощаясь тем же.

Алиенора сделала большие глаза, перестала жевать, но все же нашла в себе силы проглотить изысканное яство.

– Я обязательно привезу этот рецепт во Францию, ваше императорское величество, – не сразу проговорила она. – Все французы будут вспоминать вас добрым словом!

Ужин длился долго. И как приторно лилась льстивая речь греков – они то и дело высокопарно воспевали красоту французской королевы, что немало злило Людовика. Вся эта помпезность, насквозь пронизанная незнакомым ему этикетом, начинала действовать на нервы молодому королю франков. Особенно заливались толстопузые и луноликие вельможи с холодными глазами.

– Почему некоторые из ваших подданных так отличаются от других? – осторожно спросила королева у императора.

– Кто именно? – удивленно спросил Мануил Комнин.

– Вон те, пухлые…

– А, вот о чем вы! – улыбнулся владыка Византии. – Это мои несравненные евнухи. Да-да. Многие из них – мудрые политики и хорошие слуги. Взять хотя бы моего Нарцисса. А потом, их неопасно запускать на женскую половину! Ну, разве это не плюс? – рассмеялся император.

Алиенора даже покраснела. В Европе оскопленный мужчина спрятался бы за монастырскими стенами, а эти еще отвешивали ей комплименты! Нет, француженке непонятен был странный греческий уклад…

Но вот уже пир шел на убыль, быстро угасал. Лень и усталость одолевали гостей императора – особенно уставших с дороги франков. Но неспокойно было на душе у королевы. Одной мысли испугалась Алиенора за трапезным столом. Ее бросило в жар, и она долго сидела в оцепенении. Еще в разгар пира Алиенора неожиданно представила себя рядом с Мануилом Комниным. Она отдалась этому видению всем сердцем, и ей стало страшно. Королева Франции всегда ощущала, а в последние годы особенно, что ей тесновато рядом с Людовиком, что он слишком бесцветен для нее. Точь-в-точь как немка Берта Зульцбах для императора. А вот рядом с красавцем Мануилом она бы воистину смотрелась владычицей мира! И в объятиях друг друга они были бы тоже равны…

– Тебя что-то смущает? – спросил ее муж, когда они по примеру императора и его жены вставали из-за стола.

Краска густо залила лицо Алиеноры, но в полумраке позднего вечера, при свете масляных лампад, осталась незаметной. Тем более что греческое вино давно и обильно зажгло румянец на щеках всех многочисленных гостей императора.

Держа королеву за плечо, Людовик прижал жену к себе.

– Я люблю тебя.

Она улыбнулась ему и тут же опустила глаза:

– И я люблю тебя, милый.

В ближайшие дни королевская чета наслаждалась праздным времяпрепровождением. Но вначале они посетили Святую Софию – главный храм всего православного мира, истинный бриллиант Константинополя. Под куполом, откуда на чужеземцев взирал Творец всего сущего, под удивительные хоры Алиенора спросила у Мануила Комнина, чем отличаются их религии.

Император улыбнулся непосредственности королевы:

– Главное отличие в том, что ваш римский понтифик считает себя наместником Бога на земле, а православные – императора Византии: то есть меня.

Алиенора мечтательно вздохнула: этот великолепный красавец, надо сказать, давал серьезную фору старенькому папе, который то и дело скрывался по крепостям от своих римлян, не желающих мириться с претензиями церкви на светскую власть.

Для Алиеноры устраивались охоты – леса императора кишели дичью, специально разводимой для забав. Сидя в императорской ложе, Людовик и Алиенора смотрели на колесницы, обгоняющие друг друга на ипподроме. Мануил Комнин даже устроил рыцарский турнир, на котором с переменным успехом бились франки и греки.

А Людовик все мрачнел: пока блистательная светская жизнь константинопольского двора увлекала жадных до развлечений француженок в свой водоворот, великая армия объедала окрестности и конфликтовала с греческим населением по поводу непомерно вздутых цен. Назревал конфликт. Уже говорили о стычках между крестоносцами и жителями империи. Но три события неожиданно положили конец затянувшемуся празднику.

Во-первых, один из кузенов Мануила стал слишком напористо добиваться расположения одной из фрейлин Алиеноры. За девушку заступился брат короля Роберт, граф Першский, – вышла неприятная история. Во-вторых, на улице Меса, в ювелирных лавках, фламандский солдат спятил от вида обилия драгоценного металла и с криком: «Золото! Золото!» – бросился сгребать побрякушки и едва не прирезал мастера со всеми его подмастерьями. Людовик приказал повесить фламандца, но крестоносцы всем сердцем сочувствовали товарищу. Жадные греки, взвинтив цены на самое необходимое, давно опорожнили их кошельки. А в-третьих, королю Франции донесли, что есть все основания считать, будто императора Византии посещают эмиссары турков. Но только вот зачем, оставалось гадать. Спросить об этом Мануила Комнина в открытую Людовик, понятно, не мог. Но тем меньше ему хотелось пользоваться гостеприимством лукавого византийца.

На следующий день Людовик дал приказ по армии готовиться к переправе через Босфор. Алиеноре пришлось смириться. Когда большая часть войска и паломников была доставлена на другой берег и сам король Франции уже готов был взойти на корабль, к Мануилу Комнину, провожавшему гостей, подошел евнух Нарцисс. Царедворец что-то быстро зашептал на ухо императору, и тот просиял.

– Ваше величество, – сказал он Людовику, – у нас радостные вести для вас и всего христианского мира. Как мне донесли, император Конрад одержал в Анатолии блестящую победу над турками. Враг потерял более двадцати тысяч только убитыми.

– Воистину – великая победа, – искренне обрадовался Людовик.

Он входил на корабль в добром расположении духа. Попутный ветер дул из Европы в Азию, ободряя французских крестоносцев. Что до новостей от германского императора, то они вселяли надежду в счастливое «путешествие».

Поход обещал быть славным. Главное, не отстать от германцев! А то перебьют они всех турков, что тогда останется французам?

«Может быть, я многое напридумал себе? – размышлял король Франции, когда, обнимая за талию грустную Алиенору, так не желавшую расставаться с восточной сказкой, с отплывающего корабля махал рукой императору Византии. Тот стоял в окружении свиты, большую часть которой составляли вислопузые евнухи с холодными глазами, и улыбался «королю галлов». – И на самом деле все расцвечено куда более ясными красками?»

Глава вторая
Испытания кровью

1

Северный берег Азии встретил крестоносцев радушно. Едва переправившись через Босфор, армия двинулась на юг по дорогам Анатолии. Впереди была Никея. Но в тот самый день и час, когда армия Людовика Седьмого вступила в Вифинию и стала лагерем на берегу Аскалонского озера, случилось страшное.

Был полдень. Неожиданно повеяло непогодой – небо стало быстро темнеть. Но никто не обнаружил ни облаков на небе, ни дождя, ни грозы и молнии. С ужасом сто тысяч европейцев наблюдали, как среди ясного полдня наступают сумерки.

– Солнце! – неожиданно закричал один из французских солдат. – Смотрите, солнце!

И тогда все увидели, что нечто черное и ужасное наползает на светило и гасит его.

– Господи, – прошептала Алиенора и вцепилась в руку мужа. – Господи…

Щурясь, Людовик спокойно взирал на небо. То, что являлось его очам, было невиданно. Тьма подступала со всех сторон, окутывая землю. Она пожирала светило, а значит, могла поглотить и души человеческие. Но он – король, и если ему суждено погибнуть, то он погибнет, как подобает королю, – с именем Господа на устах! А черное ядро уже заслонило половину солнца, превратив его в лунный серп…

– Око дьявола! – неистово закричали многие французы. – Черное око дьявола!

– Господи, помилуй нас! – вопили вторые, бухаясь на колени.

– Конец света близится! – громче других завывал епископ Лангрский, главный прелат Рима в этом походе. – Покайтесь! Не медлите! Покайтесь, грешники!

И тогда ночь спустилась на землю – погасло небо, потемнели леса и горы Вифинии, померкли воды далекой Пропонтиды. Ничего не было, кроме мглы. Умолкли французы. Каждый ждал, что сейчас разверзнется ночное небо и голос Господа призовет своих рабов на Страшный суд.

– На колени, грешники! – кричал что было силы епископ Лангра. – Молите о пощаде!

И все сто тысяч рыцарей и паломников, знатные господа и простые солдаты, исполнили требование духовника. Опустился на колени и Людовик с супругой.

– Господи, – повторяла Алиенора, вцепившись в руку мужа. – Господи, помилуй нас!

Наступившая темнота была мучительной и страшной. Умолкли птицы оазиса Вифинии. Молчали лошади. Затаили дыхание люди. Только шепот время от времени перетекал по лагерю крестоносцев – это европейцы молились о своих грешных душах.

Пять минут показались крестоносцам вечностью…

А потом яркий свет золотым лезвием рассек темноту и легонько озарил азиатский берег. Он становился все шире и ослепительнее – тьма отступала.

– Солнце! Солнце! – кричали французские рыцари и солдаты. – Слава Господу!

Епископ Лангрский встал и воздел руки к небу:

– Господь услышал наши молитвы! Благодарю Тебя, о Господи! Вы, грешники, все благодарите Создателя за его милость!

Это было солнечное затмение 1147 года – и оно поразило европейцев. Тем не менее, французы вздохнули спокойно. Конца света не случилось – моря не вышли из берегов и не затопили землю, мертвецы не встали из могил, небеса не разверзлись и Господь до времени терпел и молчал. Жизнь продолжалась. Но если продолжалась жизнь и Апокалипсис лишь маячил в перспективе у человечества, то что же тогда значила темнота, наступившая средь бела дня? В сердце каждого европейца, остановившегося в Вифинии, закралось подозрение: а не предостерегает ли Господь воинов Христа, что им придется испытать страшные невзгоды и поражения в этом походе? Не является ли затмение плохим предзнаменованием?

Но темнота средь бела дня оказалась только началом больших неприятностей…

– Смотрите! Смотрите! – закричали французы, указывая пальцами на юг.

Солнце быстро бежало, возвращая земле свет, но на южных холмах Вифинии оно вырвало из темноты многочисленный отряд всадников. Точно мрак, уходящий восвояси, оставил этот отряд после себя – напоминанием, тенью. В доспехах, всадники приближались к лагерю крестоносцев. Многие французы даже обнажили мечи и замерли в ожидании. Людовик Седьмой в окружении своей свиты выехал вперед. К ним направлялись не турки. Это были европейцы – в кольчужных рубашках и шапочках, с шишаками на головах, завернутые в рваные плащи. Всадники казались черными, но… из-за крови, запекшейся на их одежде.

Незнакомцев было около трехсот. Отряд медленно приблизился к армии Людовика. Предводитель с лицом изможденным и обгоревшим на солнце показался королю Франции знакомым.

– Конрад? – едва ли веря своим глазам, воскликнул Людовик. – Император?!

– Это я, – ответил предводитель отряда и покрепче вцепился в уздечку – он едва держался в седле.

Оруженосцы и пажи Людовика Седьмого тотчас же помогли спешиться Конраду Гогенштауфену.

– Император ранен, ваше величество, – сказал оруженосец Конрада королю Франции. – Двумя стрелами: одна пробила ему плечо, другая – грудь. Он едва выжил…

– Врача к императору! – громко выкрикнул Людовик, спрыгивая с коня. – Вина, немедленно! Вина и воды – побольше!

Французские рыцари понемногу обступали союзников-германцев. Вид их был плачевен. Неторопливо спешивались и германские рыцари – многие едва могли стоять на ногах. Паж уже подносил Конраду вино. Тот жадно выпил содержимое серебряного кубка. Вино с водой подавали уже другим германским рыцарям.

– Но… что случилось? – поддерживая за руку Конрада, изумленный, вымолвил Людовик. – Мануил сказал мне, что вы разбили турков в горах Анатолии? Что их погибло двадцать тысяч!

Германскому императору хватило сил улыбнуться:

– Вам об этом сказал мой свояк?

– Да, пять дней назад…

– Греки из Никеи продали нас туркам – продали с потрохами! Я не знаю, кто задумал это злодеяние, но оно свершилось! Греки обманули нас, сказав, что провианта будет достаточно на десять дней. Мы шли дольше. Но настоящая беда случилась две недели тому назад. Проводники ночью сбежали из лагеря, а на следующий день мы попали в засаду. Турки окружили нас и превратили в мишени для своих стрел. Это был ад, ваше величество. Поверьте мне на слово…

Конрад не соврал: это был ад. В тот день под стрелами турок полегло двадцать тысяч немецких рыцарей. И еще столько же погибло от ран, голода и жажды в горах Анатолии на обратном пути. От пятидесятитысячной армии Конрада Третьего, с которой он отправился в Иконий, осталось не более десяти, но все они, ударившись в бегство от смертоносного огня турецких стрел, израненные, добирались отдельными отрядами. С одним из таких отрядов и выехал к Никее случайно спасшийся немецкий король Конрад Гогенштауфен.

– Цвет моего рыцарства остался добычей для стервятников на голых скалах этой проклятой страны! – прохрипел германец. – Они погибли, как погибает овечье стадо, когда в него врывается стая волков. Их просто вырезали. А я был тем нерадивым пастухом, который ничего не сумел сделать!

– Господи Боже, – осознав, наконец, всю катастрофу произошедшего, только и сумел пробормотать Людовик. – А ведь у меня было предчувствие. – Он покачал головой. – Неужели Мануил стоял за этим?

Вперед выступил епископ Лангрский – оплот Римской церкви на берегах Азии. Прелат поклонился королю Франции, затем императору. Брови его уже были устремлены к переносице, негодование исказило черты лица.

– Греки – слабый и лживый народ, ваше величество, – металлическим голосом обратился он к своему королю, но так громко, чтобы его слышали и другие бароны. – Они привыкли жить за счет соседних народов и обирали в пути благородных франков и германцев, точно мы – жители их отдаленных провинций. Ловушки и засады византийцев поджидали крестоносцев на нашем богоугодном пути! Константинополь – ни что иное, как губительная преграда между европейскими латинянами и их братьями на Востоке! Это греки по своей изнеженности и нелюбви к ратному труду допустили, чтобы мусульмане захватили Гроб Господень и все христианские города на Востоке! А ведь когда-то, при Константине Великом и Феодосии, христианский мир процветал!

Его речь вызывала живой отклик в сердцах как французских рыцарей, готовых к битвам, так и немецких, уже вволю потрудившихся и более похожих на теней. И те, и другие кивали: французы – оживленно, немцы – с ожесточением.

– Когда-нибудь позорная слабость греков откроет неверным путь в Европу! – горячо продолжал епископ Лангрский. – Так, может быть, сам Бог призвал нас на берега Босфора покончить с жалкой и злой нацией и утвердиться христианским оплотом на этой земле?

Среди влиятельных крестоносцев воцарилось молчание – богатство великого города все еще алмазными искрами ослепляло глаза и настойчиво манило к себе…

А в эти самые часы – там, за проливом Босфор, – Константинополь наконец-таки вздохнул спокойно. Франки, которых император называл галлами, были выпровожены. Отныне их ожидали поля сражений – и далеко не с мирными греками, предпочитавшими войне – торговлю, риторику и искусство. В маленьком садике между дворцом Буколеона и Дафны у одного из фонтанчиков сидел Мануил Комнин, обернувшись в тогу, и размышлял над судьбой вверенной ему отцом и дедом империи. Секретарь читал сводки новостей из провинций, Нарцисс дожидался своей минуты – сообщить о том, что галльское войско задержалось в Вифинии, а Мануил черпал прозрачную воду в широкую ладонь, выливал ее и черпал снова. Был он напрямую причастен к избиению немцев в горах Дорилеи или нет, история так и сохранила в тайне. Конрад показал себя неосмотрительным полководцем и готов был свалить вину на любого. Ведь немцу еще предстояло с позором возвращаться в Европу и смотреть в глаза сыновьям и матерям тех баронов, которые ни за что полегли в ущелье и на гористых тропах Анатолии. Правда Мануила Комнина содержалась в другом: ему дела не было ни до германцев, ни до франков. Он не любил их точно так же, как не любил и турок. Но опасался гораздо больше. Эти жадные варвары веками смотрели с ненавистью и завистью в сторону сказочно богатой Византии. Им было невдомек, что человек может вести иную жизнь – без мечей и копий. Жизнь, где книга и разговор – на первом месте. Где свободную торговлю защищают незыблемые законы империи. И где варварское мужество – лишь проявление звериной природы человека и ничего более. Мануилу Комнину, талантливому воину и образованному императору, познавшему разные стороны жизни, были слишком хорошо ясны эти истины. Секретарь все говорил, а он черпал воду сильной рукой, все пальцы которой украшали перстни, и выливал ее обратно в фонтан. Черпал и выливал. Для него было бы лучше, чтобы французы и немцы, вступив в битву с мусульманами, перебили друг друга, истребили под корень. Его интересовало только процветание своей христианской державы. Он был патриотом горячо любимой родины, ее идеалов и считал, что для благополучия Византии и ее целостности все цели хороши. Он был греком и готов был погибнуть за свой народ.

А в оазисе Вифинии тем временем епископ Лангрский своим красноречием разыгрывал византийскую карту:

– Еще прелаты великого Готфрида Бульонского советовали ему взять Константинополь и утвердиться на берегах Босфора! Воинство Христово имеет нынче такую великую силу, что ему ничего не будет стоить сокрушить Константинополь! Что же нам ответит благородный король Франции, его величество Людовик Седьмой?

Рыцари не сводили глаз с Людовика. Королю франков не был симпатичен хитрец Мануил Комнин, но и прелат из Лангра своим нахальством и сумасбродством раздражал его не менее.

– Вы упомянули имя Готфрида Бульонского, а посему и я отвечу вам так, как ответил герцог наиболее резвым своим соратникам, – холодно начал король Франции. – Мы идем в Азию, чтобы искупить свои прегрешения, а не для того, чтобы наказывать греков. – Людовик взвешивал каждое слово, прежде чем бросить его толпе возбужденных рыцарей. – Мы вооружены Господом для защиты Иерусалима, а не для мести и разрушения Константинополя. Мы приняли крест, но Бог не вручал нам меча Своего правосудия, чтобы казнить других христиан!

Он обводил взглядом своих подданных, и те опускали глаза. Отступил и епископ Лангрский, также потупив взор. Из толпы рыцарей вышел и встал рядом с королем великий сенешаль тамплиеров – бородатый Эврар де Бар.

– Для турок не будет большего счастья, как наблюдать за двумя христианскими державами, решившими перегрызть друг другу глотки, – сказал тамплиер. – Мануила Комнина стоило бы проучить, но лишь убедившись в его вине. И только после того, как мы освободим Святую землю от сарацин.

Король уверенно кивнул:

– Мы идем на Иерусалим, и выступаем сегодня же! Ваши мечи застоялись в ножнах, рыцари, но соскучились они не по греческой крови, а по крови мусульманской!

В этот день в оазисе Вифинии судьба Константинополя висела на волоске.

На военном совете, который король Франции устроил тут же, решили идти в Антиохию по правой дороге – вдоль Средиземного моря. И речи не было о том, чтобы с таким количеством женщин и шатрами на колесах пробираться по горным перевалам, тем более усеянным десятками тысяч погибших германцев, которых сейчас по кускам растаскивали хищные птицы.

Французы стали собираться в дорогу, а император Конрад направился в Никею зализывать раны и молиться о душах своих погибших товарищей. Он пообещал, что дождется в Никее выживших соратников и продолжит крестовый поход.

2

И вот уже великий караван французского войска медленно полз вдоль берега Мраморного моря, устремляясь к Геллеспонту. Тысячи повозок скрипели на каменистых азиатских дорогах, и морской ветер бил по этим пестрым шатрам на колесах. То и дело вперед выезжали рыцарские разъезды, контролируя путь. А позади не умолкали сотни виол и крут, прекрасные дамы требовали новых и новых песен у своих менестрелей, звонко и четко выбивали походный ритм тамбурины, и звенели, радостно встречая закаты, цитры – их серебристый перезвон был повсюду. Трещали тысячи походных костров. И птице, в сумраке пролетавшей над этим караваном, казалось, что все перевернулось в мире, и ночь превратилась в день.

А сколько тут разливалось вина! Оно могло бы превратиться в ароматную реку, надумай кто-нибудь вывести его в одно русло! Французское, итальянское, греческое. Император Византии подарил королю франков сотни бочонков, чтобы не скучали в пути его благородные рыцари и не менее благородные дамы.

Голоса и музыка умолкали только глубокой ночью. И тогда царствовал над равнинами и горами Азии лунный свет. Он выстилал Мраморное море и его берега, где засыпал великий караван, растянувшийся на многие лье. Путешественница Европа отходила ко сну, чтобы с зарей возобновить свой путь к Святой земле. И далекие звезды, сплетясь в созвездия, смотрели вниз. Смотрели с печалью и скорбью, как взирает любой, кому уготована вечность, на иных, срок которых – мгновения. Звездам были ведомы судьбы путешественников, и они могли бы рассказать о многом! О быстрой смерти, уготованной для одних – от турецких стрел и палашей, и мучительной для других – от голода и жажды на чужой земле.

И о возвращении домой – для третьих…

Но звезды молчали: тем, кому даны лишь мгновения, должны были успеть насладиться жизнью, не оглядываясь назад, вдохнуть ее полной грудью, надышаться ею, не думая о грядущих испытаниях и бедах.

Французы прошли мимо Геллеспонта и, оставив справа Эгейское море, берегом повернули на юг. Там впереди их ждали древнейшие города – Пергам, Смирна, Эфес.

Тут их и нагнали немцы под предводительством ожесточенного Конрада Гогенштауфена, но жалкими смотрелись остатки великой армии германского императора. Не более пяти тысяч дееспособных воинов сохранил он от прежних пятидесяти!

Но и для французов карнавал, начинавшийся так весело, постепенно шел на убыль. Запасы продовольствия таяли с каждым днем, и добывать провиант становилось все сложнее. Слишком большая была армия у Людовика, слишком много паломников шло за ней. Снег побелил вершины гор. Горные реки, большие и малые, устремлявшие свое течение к Средиземному морю, то и дело прерывали путь крестоносцев. Но самым страшным наказанием становились дожди – они вздували эти реки, и те смывали повозки и людей, уносили вперед, и редко кого можно было спасти.

Греческие селения, через которые шла армия Людовика Седьмого, пустели при одном приближении крестоносцев. Но пропадали не только перепуганные греки – с людьми исчезал скот и запасы хлеба.

В Пергаме и Смирне армия французского короля немного подъелась. Но франки, которых не пустили за стены этих городов, проклинали греков – продукты здесь стоили на вес золота. Даже дворянам со средним достатком пришлось подтянуть ремни, что тут говорить о простых паломниках? Хлебная лепешка и немного вина уже стали роскошной трапезой!

Когда Смирна осталась позади, к Людовику прибыли послы из Константинополя.

– Великий император ромеев получил сведения, что впереди крестоносной армии турки собирают большие силы, – сообщил византийский вельможа. – Мануил предлагает остановиться армии в окрестностях Эфеса, а ваше величество приглашает вернуться в Константинополь на зимние квартиры.

Людовик, принимавший послов в походном шатре, только улыбнулся:

– Передайте императору нашу благодарность за это предложение, но… франков ждет Святая земля, и мы пойдем дальше.

Послы поклонились и уехали в Константинополь. Людовик более не доверял Мануилу Комнину и теперь намеревался пробить лбом любую стену, только бы скорее добраться до Антиохии. За послами ушли немцы – французы посмеивались над неудачниками, доходило до стычек. После мучительных раздумий Конрад Гогенштауфен решил воспользоваться предложением коварного свояка.

В Эфесе франки набрались сил – тут их ждал более радушный прием, чем в Пергаме и Смирне. Как видно, это был приказ Мануила Комнина – басилевс не хотел, чтобы франки окончательно изголодались и ослабли перед встречей с турками.

3

С первыми дамами французского королевства, пришпоривая коня, неслась Алиенора по каменистым равнинам Азии, под ее горячим солнцем. Растянувшееся на многие лье войско осталось позади. Охрана была отправлена назад. Эти женщины были молоды и бесстыдны. Им принадлежал мир! Они пренебрегли дорогими платьями – обнажили плечи и грудь, и с луками наперевес устроили скачки. Не все сразу осмелились последовать примеру Алиеноры, но вскоре и самых застенчивых молодых женщин окрылил пример королевы. Богатые попоны лошадей, золотая упряжь, дорогие платья дам цветными пятнами пестрели под горячим солнцем.

– Вперед, мои верные амазонки! – голос королевы Франции звонко разносился по всей округе. – Мы непобедимы! Мы – ветер!

– Огненно хрипел под Алиенорой белый жеребец, и она, вырвавшись вперед, смеялась, оглядываясь на подруг. Она всегда и во всем была первой. Самой сильной, самой упрямой. Алиенора ничего не боялась – она любила жизнь со страстью юной львицы, для которой не существовало никаких преград. Это Людовик и его бароны совершали подвиг веры на земле Азии, спеша в Иерусалим. Для нее, как и для других женщин, это и впрямь было путешествие – великое путешествие! Ведь только под надежной охраной своих мужчин и целой армии они могли увидеть, каков этот мир, созданный Господом Богом на радость и горе людям. Сколько в нем разнообразия, как он удивителен и прекрасен…

– Эврар де Бар, как всегда, сопровождавший Людовика Седьмого, вместе с королем издалека смотрел на скачку женщин. Тамплиер понимал, что неукротимый нрав королевы опасен для общего дела. Если бы она и другие дамы не потащили за собой дворцы на колесах, рыцари давно бы уже были в Иерусалиме. И не сушей тащились бы они, а переплыли бы Средиземное море на кораблях Рожера Второго. Но, увы, мужчины, вышедшие в поход на выручку Святой земле, оказались заложниками заносчивых и легкомысленных женщин, которых они искренне любили. Монах и рыцарь, Эврар де Бар, уже давно хотел набраться мужества и предложить королю отправить всех этих роскошных женщин, легион камеристок и музыкантов назад – в Константинополь, пусть отдав им в охрану треть армии. Но он знал, что Алиенора, не терпевшая тамплиеров, имеет на мужа слишком большое влияние. И что Людовик, попрежнему страстно и слепо влюбленный в эту женщину, все еще не мог надышаться ею. Да и разве отпустил бы он Алиенору к обольстителю и красавцу Мануилу?

Лучше бы умер!

Женская кавалькада рвалась вперед – и король уже забеспокоился, ведь они опередили даже рыцарский авангард. Алиенора натянула тетиву и выпустила стрелу вперед – та молнией ушла за холмы. Впереди, за этими холмами, находилось, как видно, большое пространство – там поднималась легкая синева, за которой далеко высились Тральские горы. Следуя за полетом стрелы, кавалькада выскочила на эти холмы и вросла в землю. Руки всех женщин без исключения натянули поводья, многие лошади встали на дыбы…

Перед ними, в четверти лье, простиралась равнина и текла река Меандр. А за этой рекой, видная как на ладони, грозно растянулась армия турков. Десятки тысяч сарацин, в седлах и пеших, смотрели на конный отряд на холмах, а тот, в свою очередь, не смел двинуться с места. Дамы потеряли дар речи.

– О господи, – только и прошептала Алиенора, когда первый испуг стал проходить. – Да их тут – легион…

Руки женщин, то и дело смотревших назад – на какое расстояние они оторвались от своих, – торопливо приводили в порядок свой туалет. Тем временем на узком участке Меандра, где был брод, реку пересек отряд мусульманских всадников человек в пятьдесят и что есть силы устремился к холмам. Их разноцветные чалмы и кафтаны все ярче наливались красками, сверкали на солнце стремительными бликами серповидные палаши. Несомненно, турки разглядели, что перед ними были женщины.

О, легкая и сладкая добыча!

– Назад! – выкрикнула Алиенора. – Всем назад!

Женщины повернули коней и помчались к своим.

Но французы из авангарда уже догадались: что-то не так за холмами. Иначе бы, зачем своевольной королеве и другим, ни в чем не желавшим отставать от нее аристократкам, так быстро врастать в землю? Женская кавалькада со всей прытью рвалась назад – к войску Христову, а оттуда им на выручку уже мчалось с полсотни рыцарей, сплошной чешуей, от макушки до пят, покрытых кольчужным панцирем. Плащи их хлестко хлопали за спинами, в руках уже были длинные франкские мечи.

– Турки! – только и успела выкрикнуть Алиенора, когда две кавалькады пронзили друг друга. – Они близко!

Мужчины в броне и разнаряженные женщины, кое-как успевшие скрыть свои прелести, стремительно разлетелись прочь. Едва Алиенора и ее дамы оказались под защитой, они остановились и повернули коней – каждой хотелось увидеть битву.

На холмах и турки, и французы оказались одновременно. Но что такое легкий турецкий воин в сравнении с европейским рыцарем в ближнем бою? Тактика сарацин была известна всем – они дразнили на полях сражений гордых европейцев, затем удирали на быстрых конях, заманивая противника в ловушку, где его поджидали тысячи стрел или превосходившее многократно конное войско.

А вот так – лоб в лоб, да еще равным числом…

Турки хотели нагнать женщин, но вместо того нарвались на французские мечи. Тем более сарацины готовились к погоне, а рыцари были готовы к скорой битве. Они сшиблись на холмах, и половина турок в первую же минуту была срезана французскими мечами. Головы их легко и быстро, точно мячики, покатились вниз. Обезглавленные всадники, выпуская вверх фонтаны крови, все еще летели вперед, а под мечами воинов Христовых уже погибали их товарищи. Спастись удалось десятку сарацин – и то лишь благодаря легкому вооружению, быстрым, как ветер, лошадям и собственному страху.