355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Дмитрий Володихин » Александр Грин. Зябкое сердце » Текст книги (страница 2)
Александр Грин. Зябкое сердце
  • Текст добавлен: 22 сентября 2016, 11:14

Текст книги "Александр Грин. Зябкое сердце"


Автор книги: Дмитрий Володихин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 2 страниц)

В конце концов она определила для себя: считаться пришелицей из эфирного королевства – красиво и необычно. Почему бы на время не стать ей пришелицей из эфирного королевства?

Все эти мысли вовсе не имели строгой последовательности. Они пролетели в один миг, в один щелчок пальцев. Хоп! – и она уже поняла, как ей стоит ответить.

Надо улыбнуться.

Вот незадача...

Мышцы лица со скрежетом принялись выполнять непривычную работу.

Тогда он взял ее за руку и произнес те самые несколько слов, которые всякий раз приносили с собой целый август тепла:

– Жила-была маленькая девочка...

Это было повествование о том, что один раз в жизни, один-единственный раз, людям даруется радужный мост, и по нему можно пройти куда угодно, к кому угодно, в любую точку времени и пространства, но вернуться уже не получится.

Глотнув сказки, Ольга заплакала. Тысячу лет не плакала. В детстве падала, расшибала колени до кости, один раз сломала ребро, хотелось орать в полный голос, но она, закусив губу, терпела. А тут... Кокон льда, в котором едва трепыхалось сердце, потек водицей, и когда щупальца его, запущенные в плоть, стали выдергиваться, о! – это было чудовищно больно. Она чуть с ума не сошла. Слезы потекли сами, не потрудившись спросить у нее, хозяйки, разрешения.

На следующий день опять:

– Жила-была маленькая девочка...

Это был рассказ о госпоже леса, заскучавшей и отправившейся к людям, чтобы остаться среди них, простившись со своей волшебной силой.

Ольга улыбалась и сжимала его руку так сильно, как только могла. А потом, когда отзвучали последние слова, почувствовала, сколь сильно проголодалась за последние дни. Она пообедала как следует, отвергнув жалкие протертые яблочки.

На третий день вновь:

– Жила-была маленькая девочка...

Это было сказание о том, как дочь судовладельца получила от отца по наследству целый флот, и среди прочего – корабль с огнецветными парусами. Ей пришлось выдержать долгую борьбу со строптивыми капитанами кораблей. А потом отправиться под парусами цвета пламени выручать того, кто помог ей и теперь ждал спасения от нее самой.

Когда сказочник закончил, она попросила его:

– Помоги-ка! – и встала с его помощью на ноги.

Сердце избавилось от малейших зерен льда. Она едва ходила, но все-таки ходила. Сначала – опершись на его плечо, потом сама. Мать заикнулась было:

– Тебе вредно... надо еще полежать, набраться сил...

На что получила ответ:

– Чем больше лежишь, тем неживей становишься.

Ольга любила гулять с ним – сначала те несчастные десять минут, пока она могла удержаться в вертикальном положении. Потом – полчаса. А чуть погодя – целыми вечерами.

Антонов похвалил ее перевод. А еще он принялся рассказывать, как легче всего справиться с непослушной марсианской палеографией, как трактовать вот это темное место или вон то совсем уж несветлое в редком документе эпохи Дуд... С палеографии он переходил на истории о ловушках в марсианских бункерах и о самых свежих находках, сделанных в самых недоступных местах.

Ольга и ее сказочник бродили по бесконечному парку, который несколько поколений назад был садом в имении князей Гагариных. Над головою наливались теменью оливковые сумерки. Мимо с торжественной медлительностью шествовали кедры и кипарисы. В скудном свете фонарей неспешно вальсировали белые беседки с античными колоннами. Отражения бронзовых скульптур с ленцою трепетали в заросших прудиках. Над продрогшим асфальтом плыли запахи смолы и увядших трав.

По осенней поре образ райского сада, разлитый по здешним аллеям, словно тягучее сладкое вино, утратил ясность очертаний. Сырой холодок заставлял тосковать по безмятежности июля и роскоши августа.

Привыкнув спасаться от внутренних заморозков, Ольга внешнего холода не боялась.

– Я хочу показать тебе кое-что, сказочник. Нынче октябрь. Те, кто провел здесь неделю, две, три или даже месяц, видят в Крыме какую-то экзотическую танцовщицу. Гордая южная красавица, горы, цветы, бирюзовая волна, светлячковые ночи, древние замки и... и...

– И всякие такие же штуки из репертуара романтического театра. Лунные дорожки, например. Орлы на вершинах. Дельфины.

– Они самые. Или, скажем, чайки... Так вот, Крым – точно! – женщина. Красивая и хитрая. Она улыбается, рассказывая прекрасные легенды. Легкими, якобы случайными прикосновениями заставляет волноваться... Она любит, когда ею любуются, когда ей поклоняются. Она жалует монахов и поэтов, прозревающих под ее платьем не кожу и не плоть, а сплошную мистику. Но душа ее тепла лишена, словно промерзшая пещера. Она вроде меня, сказочник. Пойдем, в октябре эта женщина снимает праздничные наряды, но всё еще бодрствует. Зимой-то ее не добудишься. А сейчас... сейчас она исполнена презрительной усталости по отношению к гостям и потому разрешает им увидеть свою душу... какая она есть на самом деле. Ей не до учтивости.

Они спустились вниз, к набережной. Темный орнамент парка остался позади. А впереди – старый мол, узкой лентой врезающийся в море. Об этот каменный клык разбивались черно-белые волны – уголь с солью.

– Смотри! Смотри! Осенью здесь бывают такие шторма!

Он сжал ей локоть и негромко спросил:

– А то, что я вижу сегодня, – считается штормом?

Море било в берег с такой силой, будто решило расколоть твердь и запустить щупальце внутрь гор. В молу были проделаны прямоугольные отверстия. Под ними вода с бешенством грызла тонкие сваи, роняя клочья пены с челюстей. Брызги взметывались над «окнами» в камне.

– Нет. Скорее, предштормие – просто море немного сердится... Ты видишь ее?

Ольгин собеседник сделал несколько шагов вперед. Высокая волна разом накатила на мол, погребла под собой половину каменного тела, понеслась по нему, словно конькобежец по льду, потянулась к ногам человека. Прикоснувшись к ботинкам, она изнемогла и на миг застыла в нерешительности. Сказочник быстро наклонился, зачерпнул. Подняв пленённую воду к лицу, он повернулся к Ольге и спросил:

– Она?

– Да.

Вернув морю морево, он покачал головой.

– Я вижу ее. Она холодна, потому что она – не человек. А потому нисколько не похожа на тебя. Если ее душа – промерзшая пещера, то твоя – пещера с горящим очагом посередине. Надо вовремя подбрасывать дрова, и холодно не будет...

Тогда Ольга осмелилась обнять его.

Вечер за вечером они проводили в беседах, и души так тесно сплелись, что один Бог сумел бы разобраться, где кончается одна и начинается другая.

Но однажды их общая сказка кончилась.

– Я провел с тобой столько времени, сколько мог. И даже несколько больше. И я еще вернусь к тебе. Я обязательно вернусь, даю слово. Но сейчас мне следует отправляться на Марс. То, что я обязан делать, то, к чему я предназначен, стоит и ждет меня. Мне надо быть там и завершить работу. Со мной уже несколько раз связывались, но я тянул, пока это было возможно. Дольше уже невозможно. Прости меня, сегодня у нас последний вечер. В полночь я должен быть на космодроме, и у нас с тобой осталось... у нас... в общем... у нас ничего не осталось. Пять минут. Меньше пяти минут. Прости меня. И дождись меня. Я вернусь так скоро, как только получится. Я буду держать с тобой связь, обещаю твердо.

Ольга не поверила своим ушам.

– Как же так... Я... я... не понимаю, почему мы не можем быть вместе. Мы должны быть вместе... иначе неправильно. Нет... я не понимаю.

Она, разумеется, знала, что когда-нибудь это произойдет. Что им придется расстаться, нет, не расстаться даже, а просто надолго расцепиться. Но пока сказочник был рядом или, на худой конец, пока она владела твердой гарантией скорого визита, она даже не пыталась размышлять об этом. Да она даже представить себе не хотела, как это – долго без него. Ум говорил: тебе придется испытать, каково на вкус и запах его отсутствие.

Но плачут не умом.

Он обнимал ее. Досадовал. Опаздывал почти безнадежно. Любил. Обнимал еще крепче. Совершенно не понимал, что именно следует ему сказать.

Потом Ольга сообразила: она делает сказочника несчастным. А ей очень хотелось сделать его счастливым. И Ольга решила послужить своей любовью его счастью. Не размышляя, не мучаясь, не злословя.

– Вот что... Я тебе верю. И я очень надеюсь на тебя. Возвращайся скорее, мне нужно тебя много. Впрочем, нет. Не так. Мне нужно тебя всего и навсегда. Понятно тебе? Возвращайся, чтобы я могла тебя забрать. А ты заберешь меня.

Он кивнул.

Потом вынул из кармана пригоршню старинных монет с чеканными профилями президентов, королей и герцогов.

– Возьми. Долго объяснять, как это устроено, кто это придумал... Самое важное: тут десять монет, на каждую я наговорил по одной сказке. Когда... ты опять... когда холод подступит к тебе... возьми одну из них и крепко сожми в ладони.

Он повернулся к ней спиной, прошел несколько шагов, повернулся лицом и помахал. Опять повернулся спиной, еще несколько шагов, опять лицом – и опять взмах рукой. Так продолжалось, пока он не отошел столь далеко, что фигура его совершенно расплылась в июльских сумерках. Она махала ему в ответ, не переставая.

А когда уже не могла разглядеть его силуэт, сжала в ладони первую сказку-денежку.

И услышала голос, и почувствовала исходящее от него тепло:

– Жила-была маленькая девочка...

Ольга расходовала сказки-денежки очень экономно. Терпела, сколь получалось, а потом еще немножко и еще немножко.

Всякий раз, когда терпению ее приходил конец и она погружалась в желанный голос – на полчаса, на час, на два (сказки попадались разной длины), – диск в ее руке истончался и обретал совсем другую форму. Истраченная монетка превращалась в небольшую серебряную раковину, почти невесомую, – то похожую на веер, то с бороздкой посередине, то как у простой улитки на спине, то диво из тропических морей; всякий раз ей доставалось маленькое совершенство. Вот только от денежки исходило тепло, а от ракушки – нет. Оно пропадало вместе с израсходованной сказкой.

Ей очень хотелось получить от сказочника послание по межпланетной связи. Теперь у нее появилось представление о том, сколь дорого стоит отправить такое письмо, и она не ждала его ни через день, ни через неделю, ни через две.

Но месяц!

Немыслимо.

Странно, с тех пор, как сказочник вылечил ее, приступы внутреннего холода больше не случались. Она перестала их бояться. И даже когда минул месяц без письма, а последняя денежка отдала свою силу, сердце не захотело совершить новое путешествие в серую страну. Ледяные клубни в нем больше не появлялись. Словом, не происходило ничего непостижимого, ничего сверхъестественного. Просто в груди сделалось тесно.

Ей нужна была его рука и его голос.

И, если отдать себе отчет в некоторых незначительных мелочах, ей нужно было его всё. Ольга впервые подумала, что понятие «жена» при определенных обстоятельствах перестает звучать устрашающе и чужеродно. Жена... И вот что – страшно?

Да ничуть. Страшно совсем другое.

На тридцать первый день его отсутствия в их доме появилось странное существо – пятилетний марсианин. Невысокий, бледный, с рыжей бородой, расходившейся надвое, словно вилы. Выглядел он неотличимо от землянина, и лишь слова его выдали инопланетную сущность. Упав на стул, он пожаловался на угнетающую силу тяжести в этих краях. Оказывается, он переселился пять лет назад из Рязани на Марс, сидел там всё это время безвылазно и отвык от избыточного веса.

Выпив чаю, марсианин решительно попросил еще. У них там научились выращивать помидоры, дыни, айву, кофе, пшеницу и ежевику; есть свой табак и свой виноград; в общественных оранжереях тут и там висят спелые плоды граната, но их никто не трогает – давно приелись... А вот чай по какой-то Господней прихоти не приживался в тех благодатных местах. Ну что ты будешь делать! Чай – либо контрабандный и очень дорого, либо вполне законный, но запредельно дорого. Распространился, знаете ли, своего рода чайный туризм на Землю...

Мать смотрела на пришельца с терпеливым удивлением, отец – неведомо почему – с угрюмой настороженностью, а она – со спокойной надеждой.

«Когда же ты до дела доберешься, драгоценный мой инопланетянин! Тридцать первая минута тридцать первого дня – это, знаешь ли, многовато... А ты идешь на второй литр без видимых усилий, и в ус не дуешь».

Должно быть, странный посетитель встретился с нею взглядом и что-то понял. Он даже на секунду выпустил из рук чашку, поставив ее на блюдце. Потом испугался, вновь схватил ее и поднес к губам. Судорожно глотнул.

– Это вы Ольга Ильина? То есть... простите... я забыл о приличиях... Не вы ли это, госпожа Ильина?

– Вылитая я это, господин пришелец.

– Оля!

Она сделала маме невинные глаза. А что, собственно?

– Э... У меня для вас послание от магистра полевой археографии Сергея Антонова.

Суховато сказал гостюшка... У нее впервые появилось подозрение, что весть, которую он так долго таил, может оказаться ничуть не радостной.

– Господин Антонов тяжело болен и, по отзывам врачей, скорее всего, умрет в ближайшие дни. Он не может исполнить обещание, которое дал вам, и в том не его воля, а Божья. Но он молится о вас, желает вам счастья и очень любит вас. И еще он очень жалеет, что не может подарить вам еще одну сказку. Это всё, что мне велено передать, госпожа Ильина.

– Как – всё? Какие глупости! Не может быть. Всё? Повторите еще раз, вы точно упустили какую-то... какие-то...

Он повторил слово в слово.

Мать помогла ей собрать вещи и сняла деньги со счета. На Марсе ходят только наличные, это Ольга знала как Отче наш.

Отец попробовал говорить с ней повелительно:

– Тебе стоит послушать меня и прислушаться к моим словам.

«А ведь он, пожалуй, думает, что может не отпустить меня».

– Папа, извини меня, времени осталось совсем немного. Капелька. Две минутки. Папа...

– Я не отпускаю тебя! И спешу сообщить тебе о причинах своего решения. Я вижу в твоем желании мчаться без оглядки на космодром одну только блажь. Блажь, причуду и ничего сверх того! Давай-ка сядем, успокоимся и поговорим, наконец, серьезно.

«Ты не сядешь, а я и подавно не сяду. Слабый ход, папа».

Оба, разумеется, остались стоять.

– В твоем возрасте, Ольга, юным мечтательным девушкам свойственно верить в красивую сказку. И наслушавшись сказок, ты почему-то не нашла ничего более рационального, как только возвести сказку вокруг себя. Того ли мы добивались от тебя с матерью все последние годы? Сколько в этом твоем поведении ответственности за свои поступки, сколько взрослости? Я вижу: ни на гран ни того, ни другого. Подчинившись минутной вспышке эмоций, ты собираешься на другую планету – поискать там сказку, стремительно улетучивающуюся рядом с тобой здесь, на Земле! Подумай здраво, свидетельствует ли о зрелости характера твое стремление убежать в сказку?

«Вот бы он успел за две минуты. Ах, как это было бы славно! Потому что трех у меня в любом случае нет».

– Более всего меня раздражает тот факт, что мой друг, взрослый человек, попытался завести с моей дочерью какие-то отношения безо всякого позволения с моей стороны. Разумеется, я в любом случае был бы против, но хотя бы поговорить как мужчина с мужчиной... Некрасиво! Ты молчишь и, я надеюсь, начала понимать мою правоту...

«Даже не знаю, как объяснить ему... Впрочем... Иногда лучше ничего не говорить, а то еще скажешь что-нибудь».

– Ты у нас совершенно несамостоятельный человек. Да ты просто ребенок! Ни разу в жизни ты хотя бы сутки не провела вне дома, вне нашего с мамой присмотра! Что тут говорить о столь длительном пребывании в большом и сложном мире, который тебе абсолютно не известен! К тому же ты сама отлично знаешь, насколько слабое у тебя здоровье... Если бы кто-то из нас мог сопровождать тебя, вероятно, этот бессмысленный вояж на Марс оказался бы возможным. Как своего рода учебно-экскурсионное путешествие, например. Но твоя мать нехорошо себя чувствует, к тому же ей элементарно тяжело отправляться в такую даль. А я слишком занят неотложными делами... Ты... Ольга! Не понимаю твоего поведения... Я же сказал, что ты никуда не едешь! Почему... ты... сумка... сейчас же... ты... куда... сумка... остановись немедленно... и сумку... свою...

Последние слова обращены были к закрывающейся двери.

«Не поймал», – только и подумала она, заводя кар.

Отец догнал ее, когда она стояла в очереди к регистрационной стойке на симферопольском космодроме. Она не отправилась бы домой ни при каких обстоятельствах. И, кажется, слишком сильно посмотрела на него, пытаясь взглядом выразить эту простую мысль. Трудно объяснить что-то, когда и так всё понятно. Во всяком случае, тебе – всё понятно. И непонятно, как другим может быть непонятно.

От ее взгляда отец отшатнулся.

Сгорбился.

Бессильно потер пальцами лоб.

Не драться же им!

Жалея его, она произнесла:

– Извини меня, папа. Извини меня. Я не в сказку еду. Я еду к живому человеку, который мне очень нужен. Я должна быть рядом с ним. Никаких сказок, папа. Просто так вот у нас получилось, уже не переиграешь. Прости меня, папа. Пожалуйста.

Лицо у него сморщилось – все мышцы старались не дать слезам выбраться наружу. Шагнув к дочери, он робко погладил ее по руке.

– Ну... ладно... Ладно. Ты... давай-ка там это...

Замолчал и добавил тверже:

– С богом, Ольга. И ты меня прости. Обязательно!

С этими словами он сунул ей две распечатки.

– Простишь? От него было два послания, но я... как-то... мне это всё не нравилось. И, строго говоря...

Наверное, она бы крепко разозлилась. Дурная вышла бы сцена – да еще при всем честном народе! Но мысли ее давно удрали с Земли на Марс, мысли ее давно стали марсианками, им уже не было никакого дела до чудесных, добрых, далеких землян. Они находились в данный момент на космодроме фактории Королев и озирались в поисках таможенной будки. Поэтому Ольга и ответила с такой легкостью:

– Конечно, папа. Ничего.

Отец хотел поцеловать ее в щеку, даже потянулся, но потом, наверное, решил, что выходит как-то неловко, нелепо... в семье так не делается... да и очередь... столько чужих людей. Не стал целовать. Прикоснулся к ее пальцам и попытался улыбнуться, а она попыталась улыбнуться ему в ответ. Не смея стереть с лица эту странную недоулыбку, он зашагал к стоянке частных каров у входа в здание.

Первое письмо сказочник отправил на десятый день после их расставания:

«Очень скучаю по тебе, очень люблю тебя. Помнишь, однажды ты водила меня на мол, убегающий в море, близ горы Аю-Даг? Мы еще говорили тогда о холодной душе Крыма, и ты сравнила ее со своей душой, со своим сердцем. А я возразил: у тебя душа не холодная, а зябкая. Она всё время мерзнет, ей всё время нужны сухие дрова. Ведь я именно это говорил, верно? Так вот, кое-что изменилось. Мне очень хотелось отогреть тебя, и в конце концов я сам стал зябнуть в те дни и часы, когда не мог делать это. Согревая тебя, пришелица из эфирного княжества, слишком хрупкая для нашего мира, я и сам согревался. Тепло бродило меж нами, как вода по сообщающимся сосудам: когда в одном недостача, она сейчас же восполняется из другого... Нынче, признаюсь, мне холодно без тебя».

Второе пришло дней через семь после первого:

«Я так скучаю по тебе, я так люблю тебя! Рад был бы вернуться на Землю поскорее – дела мои большей частью завершены, и мне нескоро потребуется вновь лететь на Марс. К несчастью, возвращение мое откладывается. Я подцепил какую-то местную хворь. Ничего серьезного, однако экспедиционный врач велел, для проформы, полежать в карантине с недельку. И теперь эскулапы международного госпиталя «Каперна» тратят на меня время, более необходимое для настоящих больных. Подожди еще чуть-чуть. Как только медики отпустят твоего сказочника, он без промедления явится к тебе».

Она взошла на борт межпланетного лайнера «Секрет» с одной мыслью: «Господи, сколько же он там валяется? Господи, помоги ему!»

– Послушайте, от нас мало что зависит... Что мы можем? В лучшем случае, гасить некоторые симптомы. Таких бактерий нет на Земле. Раньше, может быть, и были, но сейчас уже нет. И у нас, конечно, нет опыта борьбы с ними. Марсианской медицине, по большому счету, всего несколько лет... И я даже не представляю себе...

– Доктор, у него есть шанс?

– Я не знаю! У меня двое с переломами, один с белой горячкой, один с честным добрым земным гастроэнтеритом, сорок два с марсианской лихорадкой и один – с синдромом манускрипта. Я отлично представляю себе, как поставить на ноги четверых из сорока семи. А вот насчет остальных...

– Так это называется «синдром манускрипта»?

– Да, профессиональная болезнь полевых археографов на Марсе. На старушке-Земле таким способом можно в худшем случае лишить себя зрения, а тут... тут совсем другое дело.

– Профессиональная болезнь? Значит, уже были случаи...

Молоденький доктор, вчерашний студент пензенского мединститута, до смерти уставший, с синевой под глазами, с мощным стимулятором в артериях, только бы не уснуть, только бы не уснуть... сообразил, до какой степени он проговорился. Дальше следовала двухходовка, после которой ему угрожал мат.

– Были. А как же! У всех одно и то же: не надев перчаток, взялся листать рукопись эпохи Дон или эпохи Лом, кто их разберет, и... машинально потер уставшие глаза.

Доктор с наслаждением потер глаза.

– Сколько было таких случаев? Чем закончилось?

Шах.

Он вяло попытался сопротивляться:

– Ну... в сущности, это чисто медицинская проблема... тут есть масса аспектов, которые следует учиты...

– Сколько, – она повысила голос первый раз в жизни, – и чем закончилось?

Доктор сдался.

– Сергей Антонов – четвертый. До него у нас было три летальных исхода. Но...

– Он будет жить еще... – У нее не хватало сил договорить вопрос до конца.

Доктор отвернулся.

– Сутки?

– Н ну... я...

– Меньше?

– Если судить по тому, как протекала болезнь у остальных трех, то... да какого ляда... Хорошо, пожалуйста: ему остался час. Если повезет – час. Температура во всем организме стремительно понижается, дыхания почти нет, пульс нитевидный. И... в сознание он уже не придет.

– Что его может спасти? Какое-нибудь дорогое лекарство? Запредельно дорогое? Операция? У меня есть счет, и я... могу...

Доктор покачал головой.

– Что? Почему? Вы знаете, как мне трудно было сюда добраться?! Почему вы не способны... Да не может быть, чтобы не было средства!

Доктор достал платочек, вытер пот со лба, взял ее за руку и повел по коридору.

– Я не чудотворец. Пойдемте. Проститесь с ним.

У сказочника было изжелта-серое лицо. Такой цвет принимает в августе трава, высушенная свирепым зноем.

Что они тут с ним сделали!

Не мертвый лед, а настоящий живой ужас игриво пробовал когтем ее сердце: твердое? не очень? Да почему же ее сказочник теперь – кожа да кости?! Она выпалила:

– Его не кормят?

– Не выдумывайте. Кормили бы исправно, как всех пациентов, если бы он еще сохранил способность принимать пищу традиционным способом.

Ольга беспомощно огляделась.

– Я... мне надо...

Врач, ни слова не говоря, вышел.

Она склонилась над умирающим сказочником. Помедлила и поцеловала его в глаза, а потом в губы. Это был их первый поцелуй.

В нем почти не осталось тепла. Ольга взяла его ладонь, стиснула – никакого ответа. Пальцы почти ледяные.

Она помолилась Богородице. Мать говорила: «Богородица тепла и скоро помогает...»

Что теперь? Расплакаться? Слёзы не идут. Потом, может быть, они полезут в глаза нежданными и незваными гостями, но сейчас их нет.

Несколько мгновений она колебалась, не зная, как поступить. Затем, повинуясь безотчетному желанию, выключила свет и начала рассказывать сказку. Если он способен хотя бы слышать, хотя бы немного, хотя бы чуть-чуть слышать, то получит тот единственный подарок, который она еще может ему преподнести.

– Жила-была маленькая девочка. А неподалеку от нее жил чеканщик слов...

Она говорила о древнем приморском городе, видя его совершенно отчетливо: стены с зубчатыми башнями, богатые кварталы на холмах, лачуги у самого порта, рынок, ратуша... От главных ворот разбегались дороги. Вот мощеные пути, по которым в беспокойные времена передвигались войска, вот добрые купеческие тракты с глубокими колеями. А вот петлистая, то исчезающая, то вновь появляющаяся на карте и на земле узкая ленточка полузабытой дороги, ведущей из столицы в край горных монастырей и заброшенных замков. По ней любят ходить книжники. Они бродят парами – учитель с учеником – и забираются в сущую глушь, отыскивая там рукописи давних эр. Шагают мимо лугов и болот, переплывают на лодках лесные озера, пересекают безлюдные чащобы, идут без отдыха, под пение птиц и шорохи дождей. Вот они добрались до места. В комнате плавает печной жар, но его недостаточно. Сев за стол, заваленный рукописями, два путника долго отогреваются горячим чаем и теплым вином. Затем неспешно принимаются за дело, работают долго, не жалея себя, и вдруг среди ветхих палимпсестов отыскивают истинное сокровище...

Голос Ольги принял интонации, слышанные ею сотни раз. Слова ткались сами собой, ей не приходилось над ними задумываться ни на миг. Звуки и запахи комнаты, где два книжника склонились над харатейной хроникой о временах царей и героев, отступили. Мир сказки, явившейся к ней сразу, во всей яркости и силе, выплескивался теперь, не требуя умственных усилий. Рядом с ним, затмевая его зыбкие черты, возник иной мир: только для нее самой и человека, умиравшего у ее коленей.

Она представляла себе, что идет по бесконечной кленовой аллее рука об руку со сказочником. Клены роняют червонное золото, под ногами шуршит живая фольга. Ворон почти недвижно сидит на ветке, лишь голова его медленно поворачивается, медленно, очень медленно, медленно-медленно... взгляд птицы едва успевает провожать их. Тишь. Лист не шевельнется, ни шороха не издаст, не шепнет. Ветер застыл, воздух стоит. Они идут долго, им некуда торопиться, они счастливы. Над ними – прозрачное высокое небо ранней осени, и солнце еще бело и нежно. Он слушает ее. Она негромко роняет слова в листвяной ковер, и звуки ее речи обретают цвет, вес, форму, обращаясь в кружево. Вкруг них кружит кружево сказки, затворяя двери от непокоя.

Ах!

Ольга останавливается на полуслове: что-то изменилось. Ее сознание покидает кленовую аллею и возвращается в больничную комнату. Звук? Какой-то звук? Кто-то включил свет?

Нет.

Она поняла не сразу.

Теперь ее пальцы, сжимавшие его ладонь, чувствовали ответное пожатие и тепло. Она не могла собраться с мыслями, она не знала, что теперь делать. Позвать врача? Растормошить сказочника? Дать ему лекарство? Да где его лекарства! Не разберешь...

Из-за двери доносились посторонние шумы. Поэтому она не столько услышала, сколько угадала, глядя на его губы, одно только слово:

– Про-дол-жай.



    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю