332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Дмитрий Урнов » 'Сам Вальтер Скотт', или 'Волшебный вымысел' » Текст книги (страница 2)
'Сам Вальтер Скотт', или 'Волшебный вымысел'
  • Текст добавлен: 17 сентября 2016, 20:10

Текст книги "'Сам Вальтер Скотт', или 'Волшебный вымысел'"


Автор книги: Дмитрий Урнов




Жанр:

   

Публицистика



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

Однако именно земли кланов, некогда столь ревниво охраняемые в своих извечных границах, ко временам Вальтера Скотта уже не имели определенной очерченности. Сам Вальтер Скотт, когда у него появились средства, развернул хозяйство на купленной – не клановой земле. Родовые территории – опора клановой системы, важнейшее, что после кровных уз связывало шотландцев в отдельные единства, – давно прекратили существование. Некоторые владения кланов сделались поместьями, достоянием одного хозяина, который, выгнав с этой земли мелких владельцев (в том числе собственных дальних родственников), разводил либо овец на потребу текстильной промышленности, либо оленей – на потеху английской знати, за большие деньги приезжавшей сюда поразвлечься и поохотиться.

С крахом и распадом клановой системы завершилась, в сущности, история всей Шотландии как особой страны. Сохранился и до сих пор существует национальный колорит, кое-где продолжают говорить только по-шотландски, уцелели даже кланы, насчитывающие подчас до пятидесяти тысяч родственников, но в государственном отношении Шотландия – давно уже только часть Британского королевства, где главную роль играет все-таки Англия.

Начало конца, полный кризис и, наконец, утрата шотландской самостоятельности относятся к первой половине XVIII столетия. В 1715 и 1745 годах между шотландцами и англичанами разыгрались две битвы, в результате которых англичане утвердили свое главенство, клановые военные отряды были распущены, а шотландская корона была просто положена в сундук навечно – за ненадобностью. Посмотреть на эту утратившую свое значение регалию Вальтеру Скотту было позволено в качестве особой привилегии, которой он удостоился постольку, поскольку английский принц-регент, будущий король, являлся его восторженным поклонником-читателем. Чтение романов Вальтера Скотта, кстати, навело английских властителей на мысль, что национальное самосознание шотландцев уже после утраты государственной самостоятельности следовало бы как-то стимулировать, несколько возродить и приподнять истинно шотландский дух, однако сделать это предполагалось лишь в известных, строго контролируемых пределах и преимущественно ради символики. Так были восстановлены некоторые шотландские полки, но в составе общебританских королевских войск. Это была та же – в романтическом стиле – "героическая бутафория", как выражался Стивенсон, еще один знаменитый английский писатель шотландского происхождения.

В борьбе за свою самостоятельность шотландцы не выстояли не только под внешним нажимом. В недрах клановой организации шло брожение. Родовая спаянность была, несомненно, большой силой. Куда, однако, направленной? В обе стороны: на отражение врагов и на подавление своих. Это была, одним словом, косность, помогавшая сохранять то, что было, но, к сожалению, мешавшая развиваться. Даже приверженность исключительно родному языку становилась препятствием на пути в большой мир. Кто знает бардов, истинно шотландских во всем, начиная с языка? Даже Роберт Бернс (которого Вальтер Скотт видел в детстве), "славный Робин", за одно только сомнение в полнейшей самобытности которого шотландцы способны побить, писал на полушотландском-полуанглийском диалекте. Сравните его стихи, которые как песни поет вся Шотландия, со стихами его предшественников, и вы убедитесь, что Бернс по сравнению с бардами – это другой язык, другая литература.

Никто из представителей особой английской словесности, созданной шотландцами, – Бернс, Скотт, Карлейль и Стивенсон, – не отрекался от своего шотландского наследия, и ни один из них все-таки не может быть назван только или просто шотландским писателем. Каждый может быть назван так, как называл себя Вальтер Скотт, – писателем британским.

Итак, своим читателям Вальтер Скотт рассказывая об ушедшем мире, с которым он, однако, сохранял непосредственную связь, как если бы некий современный грек стал писать о древней Элладе. Старый шотландский мир еще не ушел совсем, не был погребен под развалинами. Но все же, подобно античности, этот мир, еще прячась в укромных уголках Горной Шотландии, закончил свое историческое существование. И как оглядывалась человечество на античность ради извлечения уроков, так благодаря романам Вальтера Скотта можно было оглянуться и на Шотландию, где уже разыгралась и завершилась битва, шедшая на всем европейском театре. – схватка между стариной и новизной, патриархальностью и прогрессом. Все это однажды уже было, как бы говорил Вальтер Скотт читателям, вовлеченным на новом этапе в ту же битву. И вот посмотрите, говорил он своими романами, как это было я чем кончилось. От патриархальности к прогрессу как отдельная страна Шотландия совершила переход, утратив самостоятельность и встав на уровень современного развития. Кто, например, раньше слышал о шотландской печати? А во времена Вальтера Скотта шотландские (не английские) журналы стали ведущими, не Лондон, а Эдинбург сделался центром английской журналистики. Да, то были английские журналы и английская журналистика, но тон задавали англичанам шотландцы, хотя и на английском языке.

Подобную ситуацию можно считать символом литературной судьбы Вальтера Скотта и подоплекой его успеха: шотландец рассказал о Шотландии как британец, – достоверность, преданность родной земле, какой отличаться мог только коренной шотландец, сочетались с непредвзятостью гражданина разноплеменного королевства.

Сделавшись английским писателем, Вальтер Скотт хотел оставаться шотландцем. Поэт, прозаик, фольклорист, этнограф, а также юрист, он все свои дарования и познания, увлечения и незаурядную энергию, способствуя прогрессу, отдал воплощению романтического, в сущности ретроградного, идеала: при всей своей исторической трезвости стремился, хотя бы в границах своих владений, остановить время и даже обратить время вспять. Таков внутренний конфликт его творчества, ставший к тому же и драмой его жизни.

Сын судейского стряпчего и дочери врача, профессора медицины, уроженец Эдинбурга, наследственный баронет, то есть шотландский дворянин, родословная которого с обеих сторон, отцовской и материнской, представляла часть национальной летописи (он описывал предков в своих исторических романах), Вальтер Скотт, следуя примеру и пожеланиям отца, изучал в Эдинбургском колледже право и начал заниматься адвокатурой.

Вступлению на литературное поприще в его судьбе предшествовала другая, по-своему напряженная и полная жизнь. Поэтические интересы проявились у него с ранних лет, однако первые свои оригинальные стихи он опубликовал только в тридцати три года, а первую художественную прозу – в сорок два.

Долгое время Вальтер Скотт решал для себя вопрос, кто же все-таки он такой – юрист иди писатель. Должность у него была довольно высокая и, главное, хорошо оплачиваемая, обязанности – необременительные. Однако Вальтер Скотт не умел следовать известному правилу "дела не делай, но от дела не бегай". Взявшись за какое-нибудь дело, он посвящал ему время и силы на совесть. И он исполнял свои обязанности, ходил на службу, точнее ездил верхом, ибо дело его заключалось в том, чтобы объезжать порученный ему округ Селькирк (к югу от Эдинбурга), наводя порядок и разбирая тяжбы.

В горы Верхней Шотландии и на холмы Нижней Шотландии его часто вывозили еще в детские годы ради поправки здоровья – в младенческом возрасте он переболел полиомиелитом и остался хромым. Позднее, уже молодым человеком, он совершал те же маршруты по делам своих клиентов. А вскоре после того как Вальтер Скотт женился – на француженке из эмигрантской семьи11, – он и получил должность окружного шерифа, обязанности которого исполнял до конца своих дней.

Служебные инспекции по целой округе, которые совершал шериф Вальтер Скотт, были для него возвращением к предкам – в места, где жили многие поколения его дедов и прадедов. Ведь как отмечает самый первый его биограф и зять, лицо, хорошо осведомленное в обстоятельствах личной жизни Скотта, знаменитый романист, прославивший Верхнюю и Нижнюю Шотландию, являлся городским жителем. Он уже не жил на "пограничной полосе", и для него посещение этих мест было прогулкой, поездкой или, как мы бы сказали, командировкой. Если впервые в те же места Скотт попал ребенком ради лечения, то затем его привязала к ним служба. И эти странствия Вальтера Скотта в принципе немногим отличались от романтических экскурсий (одна поэма Вордсворта так и называлась "Экскурсия", она вышла одновременно с первым романом Вальтера Скотта). Разница заключалась в оценке этих более или менее обязательных перемещений, как и в отношении ко всему, что у романтиков считалось натуральным. Вальтер Скотт не совершал ошибки романтиков, он не воспевал (подобно Вордсворту) фермерской лопаты, которую сам не умел взять в руки. Как путник и наблюдатель Вальтер Скотт сознавал свою связь с традиционным окружением и в то же время не преувеличивал прочности этой связи. Что было, того уже быть не может, – таков его лейтмотив. Он умел восторгаться тем, что стоило восторгов, и относиться с иронией к достойному иронии, чего бы только ирония ни касалась, отживших свое "старых и добрых" нравов или "удобств" на лоне природы.

При взгляде на карту Шотландии видно, что эту страну наискосок, с юго-запада на северо-восток, разделяет гряда высоких гор – это и есть Верхняя, или Горная, Шотландия. Но Шотландия в целом горная страна, и то, что называют Нижней, или Равнинной, Шотландией, тоже не отличается равнинностью: тут имеются свои горы или по меньшей мере холмы. Нижнюю Шотландию, поскольку она граничит с Англией, называют Пограничной: здесь развертывались основные события англо-шотландской распри, здесь же находятся места действия многих произведений Вальтера Скотта, и предки его были людьми "пограничной полосы".

Как путешественник, поэт и романист Вальтер Скотт охватил почти всю Шотландию: роман о Роб Рое, например, переносит читателей к северу от Эдинбурга, в самое сердце гор, разделивших страну и служивших естественной преградой тому прогрессу, что наступал с юга.

С детских лег привязанный ко всем этим местам, наследственно, по "генетической памяти", пропитанный их атмосферой, двадцатисемилетний шериф взглянул на знакомые горы и холмы новыми глазами благодаря сильному, стороннему и совсем не шотландскому литературному влиянию – германскому.

Вальтер Скотт вообще много читал с детства, отчасти, как он сам говорит, потому, что ему из-за разных болезней нечем было заняться. Он рано узнал Шекспира и его старшего современника Эдмунда Спенсера, автора поэм, в которых, по словам Скотта, действовали "рыцари, дамы и драконы". Познакомился он с так называемыми "Поэмами Оссиана", которые будто бы только "издал" (на самом же деле создал) поэт Макферсон: это был ранний опыт обращения к мотивам древней поэзии, очень увлекавшей романтиков. Особенно сильное впечатление произвел на Вальтера Скотта сборник баллад, выпущенный Томасом Перси под названием "Памятники древней английской поэзии". Скромный провинциальный священник Томас Перси был как раз одним из тех собирателей старины, которые исподволь подготовили романтическое движение. Если "Оссиан" был, в сущности, созданием Макферсона, взявшего лишь мотивы древней гэльской поэзии, то Перси предложил своим читателям тексты старых поэтических преданий. Разумеется, ни один современный фольклорист не примет записей Перси за подлинные. Ведь епископ не записывал народные сказания, а переписывал, перерабатывая и редактируя попавшую к нему рукопись некоего еще более раннего собирателя. Тем не менее именно собрание Перси произвело на читающую публику то самое ошеломляющее воздействие, которое испытал на себе Вальтер Скотт. Все заговорили о балладах, стали петь баллады и писать в балладном стиле, переводить баллады, причем за пределами Англии. Гердер и Гете, а также Бюргер придали и "Песням Оссиана" и "Памятникам древней английской поэзии" всеевропейскую известность, а уже под влиянием их работы, их успеха и авторитета к обработке с детства известных ему песен обратился Вальтер Скотт. Таковы причудливые пути литературных взаимодействий.

Вальтер Скотт охотно и усиленно изучал языки. Он знал латынь (без этого не юрист!), итальянский, французский, и потом вдруг, как рассказывает зять-биограф, они с приятелями из одной статьи, появившейся в эдинбургском журнале, узнали о новейшей немецкой литературе и философии. Статья показалась им откровением, и она в самом деле была знаменательна: в ней сообщалось о немецкой школе мысли, направленной к почве и корням, традиции и нации, что становилось популярным на Британских островах, в том числе и в Шотландии.

Хорошо ему знакомый собственный наследственный материал Вальтер Скотт через немецкое посредничество – увидел как бы заново. Давно увлекаясь англо-шотландскими балладами и собирая их, Вальтер Скотт именно по примеру Бюргера (подражавшего Макферсону и Перси) составил собрание "Песен шотландской границы", а следом за этим создал и собственные поэмы в том же духе.

С тех пор Вальтеру Скотту до конца его дней сопутствовал неизменный литературный успех. "Что мне досталось славы свыше моей собственной доли, с этим мои современники согласятся столь же охотно, как и я сам признаю, что слава превысила не только мои надежды, но даже мои желания", – так, и совершенно справедливо, писал Скотт. В записанных им балладах и в его собственных поэмах читатели увидели исторически реальную фольклорно-этнографическую фактуру, отличную от условно-декоративной типично романтических сочинений:

Не спалося лишь ей, не смыкала очей:

И бродящим, открытым очам

При лампадном огне, в шишаке и броне

Вдруг явился Ричард Кольдингам.

"Смальгольмский барон", пер. В. А. Жуковского

В колорите поэм и баллад Вальтера Скотта, конечно, есть и общеромантическая декоративная фантастичность, в сюжетах – непрерывное нагнетание хитросплетений интриги, строящейся по правилу, которое впоследствии пародийно было определено так: "Кто-то сразил кого-то" (Льюис Кэрролл). Вместе с тем это не просто внешнее оформление, Вальтер Скотт и по существу стремится передать народный взгляд на историю, отсюда таинственность, странные предзнаменования, выразительная, однако не до конца понятная символика. Как в самом деле и за что суровый смальгольмский барон убил Ричарда Кольдингама? Все это не только не договорено, но намеренно оставлено не вполне понятным. И это действительно передает дух народных баллад, где по-своему делается попытка показать сложность, неисповедимость исторических путей.

Объезжая свой край в поисках старинных преданий и песен, шериф графства Селькирк множество раз убеждался: первоначальное впечатление, испытанное им на месте, где заодно с какой-нибудь шамкающей старухой пел ветер и подтягивала, кажется, вся округа, вне натуральных условий теряет значительную часть своей первозданной силы. Вальтеру Скотту открылось (как очередной вариант противоречия), что народные песни, если ставить своей целью сохранение их духа, нельзя только лишь записывать. Без аккомпанемента того же ветра и виски первоначальное впечатление от песен само по себе, только силой записанных слов, нельзя воспроизвести. Сила народных песен заключается поистине в духе тех мест, где они были созданы, поэтому, чтобы запечатлеть их первозданную силу, творец-художник, поэт-мастер должен преобразить их, воссоздав обстановку, возместив утраченное при переносе на бумагу одних только слов. Слов народного певца мало, требуется вместе с песней воссоздать его самого и даже все окружение целиком, если автор, литератор-профессионал, хочет, чтобы читатели разделили с ним впечатление, некогда испытанное там, на месте.

То, что "Песни шотландской границы" или "Песнь последнего менестреля" не просто копировали реальную фольклорную образность, что тут не народное творчество, а свободная его переработка, это знатоки заметили сразу. Они же отметили удачность переработки. Понимавшие известную поддельность предлагаемой им "народности", читатели в то же время признали и высоко оценили верность, честность авторских намерений в творческом воссоздании народного материала.

Те же принципы Вальтер Скотт распространил и на прозу. Читателю вальтерскоттовских романов заведомо предлагался вымысел, но вымысел особый, волшебный, способный заставить забыть вымышленность. Становилось это возможным, как отметил внимательный читатель Вальтера Скотта Гёте, благодаря продуманности и содержательности всего повествования. Не мистифицировать простодушную публику, а увлечь ее размышлением о смене времен, о ходе истории – такова была задача "шотландского барда".

В первом же романе Вальтера Скотта "Уэверли, или Шестьдесят лет назад" появляется персонаж вроде бы малозаметный. Это рассказчик, почти безликий, однако постоянно присутствующий в повествовании и выполняющий если не очень выразительную, то весьма важную роль. Рассказчик в прямом смысле передает прошлое, служит связующим звеном между стариной и современностью12. Это не участник событий, поскольку события описываются давние, но это наследник, хранитель живой преемственности, сохраняющий сведения о далеких временах. Даже в "Айвенго", где действие происходит в XII столетии, то есть отнесено на шесть веков назад по отношению ко времени создания романа, Вальтер Скотт несколькими "предисловиями", серией постепенных приступов к повествованию стремился поставить читателя в непосредственное соприкосновение с отдаленным прошлым. Если же повествование, например, из шотландской истории, как в "Уэверли" или "Роб Рое", отнесено от современности на пятьдесят – сто лет, оно преподносится читателю как изустная, из поколения в поколение передаваемая правда о прежних днях. Пусть рассказчик сам не видел и не помнит, как все было, но он по крайней мере видел и слушал тех, кто являлся свидетелем совершавшегося или же знал участников давнего дела.

Воспроизводя прошлое, рассказывая, "как было", Вальтер Скотт избегает прямых параллелей с нынешними событиями, не пользуется аналогиями, или, как выражался Пушкин, аллюзиями – намеками, иносказаниями, превращающими историю в переодетую современность. Конечно, Вальтер Скотт воспроизводит прошлое не ради него самого, но в связи с современностью. Эту связь он и воспроизводит, показывая прошлое как источник современности. У него не условная притча для современников, а старательное выявление отдаленных причин совершающегося сегодня.

Пушкин почувствовал эту особенность позиции Вальтера Скотта, предвосхищение которой он совершенно справедливо находи: у крупнейшего, хотя и отдаленного его предшественника – Шекспира. При этом Скотт многое делал и по-своему, по-новому.

Шекспир инсценировал хроники, его исторические пьесы населены преимущественно известными, реально существовавшими лицами, среди которых в порядке исключения появляются и вымышленные персонажи. Вальтер Скотт изменил пропорции в расстановке исторических и вымышленных фигур. У него большую часть повествования занимают герои, им самим созданные, лица же исторические отходят на второй план, становятся эпизодическими13. Даже Роб Рой, чье имя служит названием романа, появляется открыто лишь в конце книги: составляя постоянный предмет в разговорах действующих лиц и сливаясь с фоном, он выступает на авансцену только под занавес.

Теперь все это встречается едва ли не в каждом историческом повествовании, а в свое время было принципиальным новшеством, открытием. Прием основывался на убеждении в не случайности случайного, общезначимости частного, на стремлении выявить закономерность всепроникающую, правду всеобщую, цельную. Перестановка, в процессе которой вперед выходил небеспочвенный вымысел, а за ним виделся исторически реальный фон, позволяла открывать прошлое, будто неведомую страну, и это открытие, совершавшееся на страницах романов Вальтера Скотта, производило на современников ошеломляющее по своей правдивости впечатление.

У Шекспира впереди шло предание, вынуждавшее своим авторитетом верить изображаемому в пьесе, – короли, чей традиционный облик знаком был каждому, их сподвижники, столь же, по преданию, известные, уже обрисованные в общем сознании заведомо, прежде чем начал их выводить перед зрителем драматург. Скотт, развертывая летопись с другого конца, стал знакомить своих читателей с теми же королями заново, проверяя, а не только подтверждая предание. Шекспир следовал легенде, традиции, с необычайной яркостью вышивая по канве общей памяти. Вальтер Скотт сам создавал канву, представляя традиционные фигуры в неожиданном свете тем "домашним образом", который так высоко оценил в его методе Пушкин. Разумеется, это не означает какого бы то ни было возвышения Вальтера Скотта над Шекспиром, но лишь указывает на развитие историзма от "хроник" Шекспира и "реконструкций" Дефо к романам Вальтера Скотта.

Ведущая тема творчества Вальтера Скотта, развернувшаяся в романах, взаимоотношения англичан и шотландцев, конфликты между Англией и Шотландией. При этом исследователи отмечают одну важную особенность "шотландских" романов: основная повествовательная точка зрения в них передоверяется англичанам. Иначе говоря, действие происходит преимущественно в Шотландии, с которой знакомится пришелец, относительно сторонний наблюдатель14. Так, действие "Уэверли" относится к знаменательному 1745 году, когда шотландцы сделали последнюю попытку вернуть своей стране национальную и государственную независимость, но в центре романа – молодой англичанин, семья которого, по словам Скотта, восприняла "все бремя консервативных пристрастий и предубеждений, политических и церковных".

Своего героя Скотт сравнивает с Дон Кихотом: начитался книг о британском рыцарстве и полон еще средневековых идеалов дворянской доблести. Этот сословно-нравственный кодекс подвергается испытанию, когда Уэверли отправляйся на военную службу в Шотландию, приходя в соприкосновение, а вскоре и в столкновение с миром других национальных и общественных представлений. Вальтер Скотт не спешит переходить к событиям исторического значения, он прежде всего показывает своему герою и читателю неведомую страну, поражающую незнакомца, как некий затерянный мир.

В положении поистине донкихотском Уэверли оказывается, когда ему приходится пойти в горы на поиски угнанного у его шотландского хозяина скота. Величие обстановки, отвечающей самым возвышенным романтическим представлениям молодого человека, и обыденность повода для его похода буквально не укладываются у него в сознании. Однако шотландцы, как показывает Вальтер Скотт, воспринимают пропажу иначе: этот пустяк – пропажа дойных коров – может послужить поводом к нескончаемой родовой распре. Многое представляется Уэверли трудносоединимым: грабеж, насилия и вообще взаимные зверства воспринимаются горцами как что-то обычное, повседневное, и тут же проявляется у них невероятная ранимость в вопросах чести. Так и читатель знакомится с нравами и понятиями, возможными, по замечанию Вальтера Скотта, "лишь шестьдесят лет тому назад".

Шотландия тех времен представляла собой прежде всего клубок внутренних конфликтов, разделивших страну не только на две части – горную и равнинную; внутри каждой из частей, даже в каждой из группировок, народ был разделен на враждующие лагери – по религиозной линии. Если шотландские протестанты-пуритане служили оплотом английской буржуазной революции, то шотландские католики являлись ее злейшими врагами. К этому следует добавить, что король Британии, шотландец Джеймс (или Иаков) II, хотел восстановить в Англии континентально-европейское влияние. Таким образом, король был одновременно британцем и антибританцем. Таков был и иго сын, Джеймс Стюарт, так называемый Претендент, пытавшийся в 1715 г. вернуть себе престол. Таков был и его внук, Претендент-младший, сделавший подобную попытку в 1745 году. Торжество любого из претендентов, как старшего, так и младшего, означали бы начало новой гражданской войны, развал государства, интервенцию с европейского континента и прочие общенациональные бедствия. Сам Вальтер Скотт, мысля себя британцем, стремился показать правоту и неправоту каждой из сторон по отношению к идеям государственного единства и национальной самобытности.

Об исторических лицах и событиях Вальтер Скотт очень часто сообщает лишь бегло, между прочим, между строк и даже под строкой, в авторских примечаниях. В наше время читателю требуется примечаний уже вдвое больше. Однако современники Вальтера Скотта хорошо различали знакомый им колорит эпохи шестидесятилетней давности и со всей остротой воспринимали двойственность положения Уэверли, у которого и в семейной истории содержится тот же конфликт: одни его предки стояли за протестантскую, но иноземную династию Ганноверов, другие же являлись яковитами, сторонниками линии Иакова Стюарта. К этому остается добавить сердечное увлечение молодого англичанина сестрой вождя шотландского клана, убежденного яковита, и то, что она сама истово была предана делу крайнего шотландского патриотизма. Поэтому Уэверли, сочувственно принимаемый у одних, попадает под подозрение у других, а в решающей битве оказывается противником собственной армии.

Но тут следует неожиданный поворот романтической интриги: "Кто-то спасает кого-то", а именно Уэверли в ходе боя оберегает от удара английского полковника, спасая и его, и свою патриотическую честь. Дальнейшие несколько натянутые сюжетные ходы устраняют прочие препятствия на пути Уэверли к счастливому браку, правда, не с гордой горянкой, непримиримой в своей преданности обреченному делу, а с другой, более терпимой шотландкой, и в результате совершается символический брак, соединяющий два старинных дома, английский и шотландский.

Успех "Уэверли" был значителен и оказался поддержан последующими романами цикла, который так и стал называться Уэверлеевским, хотя каждая из книг имела свой независимый сюжет.

В 1816 г. вышел роман, называемый в русском переводе "Пуритане", английское же его труднопереводимое название означает "Старые кости". Это прозвище удивительного странника, каменотеса, который бродил по Шотландии, укрепляя и ремонтируя могилы шотландских сектантов, некогда, сто лет тому назад, восставших против притеснений Стюартов.

С большого праздника, какого в этих краях давно не бывало, Вальтер Скотт начинает свое повествование, вновь показывая всю сложность и запутанность жестоких конфликтов. Здесь иная расстановка общественных сил – столкновение внутришотландское, вместе с тем отражающее раскол по всей стране во времена революции. Отодвинув время действия своего романа к последней трети XVII столетия, Вальтер Скотт изображает шотландцев наиболее крайних убеждений. Шотландцы-пуритане оказались хранителями революционного духа, окончательно выветрившегося после смерти Кромвеля и возвращения на английский престол королевской династии. Сложность положения заключалась в том, что, отстаивая сектантский кастовый демократизм, эти шотландцы оказывали сопротивление ходу самого времени Пуританизм с его суровой праведностью сковывал живые силы, запрещая людям даже веселье. А посягательства на их независимость со стороны новых феодалов, или, вернее, феодалов, опять получавших полноту своей власти, несмотря на всю жестокость и бесцеремонность притеснений, все-таки нарушают застойность жизни.

Художественная объективность в изображении исторического конфликта дала повод Марксу высоко ценить этот роман. Доступную лишь подлинному искусству объективность Маркс и Энгельс называли "поэтическим правосудием" в отличие от правосудия гражданского или политического, которое отделяет правого от виноватого. Поэтическое же правосудие показывает и правоту, и неправоту каждой из сторон.

В "Пуританах" читателей привлекала судьба центрального героя Генри Мортона, отнюдь не религиозного изувера, но все же верного своим убеждениям. "Генри Мортон был одним из тех одаренных людей, которые, обладая множеством разнообразных способностей, даже не подозревают об этом. Он унаследовал от отца неустрашимую отвагу и стойкое, непримиримое отношение к любому виду насилия, как в политике, так и в религии. Однако его приверженность своим убеждениям, не взращенная на дрожжах пуританского духа, была свободна от всякого фанатизма", – так пишет Скотт о своем герое. Генри спасает одного из последних республиканцев и сам оказывается под угрозой смерти. Скотт окружает своего героя различного рода фанатиками, жертвующими людьми ради принципа. Со своей стороны, Скотт выдвигает некую аполитичную, в конечном счете консервативную утопическую идею, но при этом он заставляет того же Мортона выслушивать множество тяжких слов из уст простых шотландцев, которые не верят уже больше ни в какие "хартии свободы". "На долю Мортона, хорошо понимавшего гибельность этих раздоров, выпало немало хлопот; всеми доступными ему средствами пытался он сдержать разбушевавшиеся страсти обеих партий". Надо прямо сказать, что, несмотря на все добрые слова, сказанные автором в отношении своего героя, он не самое яркое лицо в повествовании, по выразительности его превосходят даже эпизодические лица – королевские рубаки и сектанты-ковенанторы, в обрисовке которых Скотт действительно сумел создать живое впечатление о тех суровых временах.

Действие следующего, а также едва ли не лучшего из "шотландских" романов "Роб Рои", Вальтер Скотт отнес к знаменательной исторической дате – 1715 году. Тогда возник вопрос о приглашении пусть иноземной, но все же протестантской династии из Германии, одновременно оживились надежды на восстановление Стюартов с их католическими симпатиями: напряженнейший момент во внутриполитическом положении Англии, когда, по выражению Дефо, непосредственного участника политической жизни того времени, нельзя было понять реального курса ни одной из противоборствующих группировок. Каждый из деятелей вел двойную, а то и тройную игру, укрепляя внутри страны и за рубежом связи, немыслимые с точки зрения какой бы то ни было политической принципиальности. Но эти страсти кипели преимущественно в Лондоне. Вальтер Скотт увел своего героя вместе с читателем опять в горы, на границу между Англией и Шотландией, где "динамика истории" прослеживалась через бытовые картины15.

В романе изображалась жизнь пограничного поместья, а на роль главного лица, как обычно у Вальтера Скотта, был выбран прямодушный и даже простодушный юноша-англичанин. В непосредственном соприкосновении с патриархальностью этому молодому человеку из Лондона предстояло проверить и пересмотреть многие свои убеждения. От англо-шотландской границы судьба, т.е. сюжет, уводит его еще дальше, в глубь Шотландии, в горы, и там он встречается с легендарным человеком, чьим именем названа книга.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю