355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Дмитрий Быков » Булгаков. Воланд вчера, сегодня, завтра » Текст книги (страница 1)
Булгаков. Воланд вчера, сегодня, завтра
  • Текст добавлен: 5 октября 2016, 21:29

Текст книги "Булгаков. Воланд вчера, сегодня, завтра"


Автор книги: Дмитрий Быков



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 2 страниц) [доступный отрывок для чтения: 1 страниц]

Дмитрий Быков
Воланд вчера, сегодня, завтра

Сегодняшняя лекция, безусловно, ведет нас к скандалу. И я этому отчасти рад. На протяжении трех лет существования лектория я достаточно упорно говорил о текстах, которые мне нравятся. Пытался заставить слушателя полюбить сочинения, которые мне самому глубоко симпатичны. Сегодня нам предстоит говорить о романе, который мне не нравится совсем. О романе, величие которого я, само собой, признаю и, более того, который не без удовольствия перечитываю. Но ведь многие противные вещи мы делаем не без удовольствия… Например, Булгаков с наслаждением особого рода подклеивал в альбом все рецензии на свои книги и спектакли. Там было порядка 180 отрицательных рецензий и 3 положительных. Эдвард Радзинский когда-то мне признался, что он долго боролся с подобным искушением, но все-таки победил его, потому что омерзение оказалось сильнее наслаждения. А вот Булгаков наслаждался такими вещами…

Точно так же и я иногда наслаждаюсь перечитыванием "Мастера и Маргариты", все отчетливее понимая, до какой степени эта вещь мне чужда, причем чужда не с фарисейски церковных позиций, которые чужды мне еще больше. Потому что, когда поп, которому самое место на демотиваторе "Грешники будут съедены", рассказывает мне о духовности, мне всегда вспоминаются слова Льва Лосева из его гениального стихотворения (не знаю, не запикать ли мне их): "Вот, пованивая, узколобая проблядь// Канта мне комментирует и Нагорную проповедь". Мне всегда хочется как-то дистанцироваться от таких носителей духовности. Есть ведь и другие, например, вполне осмысленные и в своем роде даже замечательные исследования Андрея Кураева, одного из лучших, наверное, катехизаторов России. Есть замечательные сочинения Александра Мирера, написанные с позиций вполне христианских: "Этика Михаила Булгакова", "Евангелие Михаила Булгакова".

Мое неприятие этой книги держится во многом еще и на неприятии того культа, который вокруг нее возник. Как правильно про меня сказал один интерпретатор: «Любимое ваше занятие – это вбежать в мечеть с криком „Аллаха нет!“ Я не могу сказать, что мне нравится такая тактика, но повальность, тотальность некоторых культов меня в самом деле сильно настораживает, она меня пугает. Поэтому культ „Мастера…“, который существовал в моем детстве и в моей молодости, увы, столь далекой, внушал мне определенные подозрения. Я думаю, что эти подозрения небеспочвенны. При том, что книга перед нами, безусловно, гениальная и очень значительная.

Не будем забывать, что главным критерием значительности художественного произведения, хорошо оно или дурно, все-таки является его влияние на массы. Я подчеркиваю, что речь здесь идет о влиянии самого текста, а не привходящих обстоятельств. Например, в свое время очень влиятельными текстами были "Майн кампф" или цитатники Мао. Это была самая тиражная литература в мире. Тем не менее влияние этих текстов сегодня свелось к нулю. Мы не разговариваем цитатами из Гитлера просто потому, что его книга – это довольно занудный сентиментальный роман-воспитание о том, как хорошего героя обижали плохие евреи. Это очень скучно написано. Точно так же не общаемся мы цитатами из Ленина, хотя более влиятельного автора трудно найти. Мы помним, конечно, отдельные его хиты типа "иудушки Троцкого" или, например, замечательную фразу "Без обороны ни одна республика не могла бы существовать, не улетая на Луну". Я всегда очень живо представляю, как бы они это проделали. Что говорить, у Ленина был сильный язык, но при всем при этом его тексты не составили эпохи в литературе. А "Мастер" составил.

Другое дело, что он составил довольно печальную эпоху. Он породил огромное количество пошлости, которое в предельно концентрированном виде отражает всю пошлость, которая содержится в самом романе. Он породил русское городское фэнтези. И тут действительно жаль, что этого ребенка не выплеснули вместе с водой. Потому что, если почитаешь бесчисленные сатанинские экзерсисы на тему московской топографии, сразу становится понятно, что и в романе Булгакова опять-таки в концентрированном виде содержится вся пошлость прозы Серебряного века. Это отдельная тема, и мы до нее дойдем.

Но главная трагедия этого романа была в том, что демонология Булгакова стала почти что Евангелием для средней интеллигенции 60-70-х годов. Я один из тех счастливых москвичей, которые еще помнят лестницу в доме 10 по Садовой, которая вела к «нехорошей квартире». Мы все помним, чем она была расписана. Есть две таких великих лестницы в русской литературе и в русской, соответственно, топографии: первая ведет в квартиру Раскольникова, в его мансарду. Правда, как доказала Наташа Герман, это совсем не та мансарда, но лестница расписана тем не менее, и мы можем прочесть на ней «Родя, мочи старух», «Вернись, Раскольников, мы ждем тебя» и так далее. Безусловно, Раскольников – культовый персонаж петербургской литературы, потому что, живя в Петербурге, нельзя однажды не возненавидеть всех старух, ну просто как самый доступный объект для тотальной петербургской желчности. Хотелось бы замочить всех, но старуха наиболее удобна, как писал об этом Хвостенко: «Мертвая старуха совершеннее живой».

Точно так же, живя в Москве, в непосредственной близости власти – вспомним Ахматову: "В Кремле не надо жить// Преображенец прав" – живя в Москве, невозможно в какой-то момент не заразиться темным обаянием сатаны, где бы он ни сидел, темным обаянием власти. Именно поэтому знаменитая булгаковская лестница была расписана словами "Воланд, мы ждем тебя", и, разумеется, разнообразными портретами Геллы. Все мы помним те прекрасные времена, когда в Вальпургиеву ночь в обязательном порядке молодежь собиралась там, где стоит памятник Герцену и Огареву, и там, где якобы разворачивается действие главы "Прощение и вечный приют". Разобрана на цитаты даже самая поэтическая часть романа, не говоря уже об остальных. Вот там эти голые пляски, эти голые регулярные шабаши с вызовом Воланда, говорят, продолжаются и теперь, но я уже не в тех годах, чтобы ехать на Воробьевы горы за столь сомнительным зрелищем. Тем не менее отсвет этой культовости на книге, безусловно, лежит и это, пожалуй, самое печальное, что можно о ней сказать.

Почему лекция называется «Воланд вчера, сегодня, завтра»? Потому что, мне кажется, мы присутствуем при роковом повороте: достаточно скоро разочарование в "Мастере" как в книге, как в учебнике жизни станет массовым. Мы начнем примерно понимать, что эта книга значит и для чего она написана, но это произойдет не сразу. Я думаю, этот процесс растянется на ближайшие два-три года. Точно так же, как разочарование в другом русском мифе, а именно в мифе о вертикали власти. Думаю, что эти вещи, как ни печально, совпадут.

Мне очень нравится эпизод, который любит рассказывать Владимир Наумов, замечательный соавтор-сорежиссер Александра Алова. Они в свое время поставили «Бег», за день до смерти эту картину успела посмотреть Елена Сергеевна, и ей фильм очень понравился. Она сказала: «Михаил Афанасьевич, наверное, очень хотел бы, чтобы вы и дальше экранизировали его».

И вот приходит 1986 год. Кончается советская киноцензура, и Наумов, оставшийся уже без Алова (он умер в 1970-е), подает заявку на экранизацию «Мастера и Маргариты», о которой мечтал всю жизнь. И тут узнает чудовищную вещь: оказывается, избранный первым секретарем Союза кинематографистов Элем Климов уже подал такую же заявку и уже договорился с «Коламбия пикчерз».

Дальше происходит удивительное. В сильной печали Владимир Наумов, отпустив жену и дочь куда-то в театр, летним душным московским вечером остается один в квартире и под шум грозы засыпает. Ему снится странный сон: будто раздается резкий, властный звонок в дверь, ободрав ногу о тумбочку, он устремляется в прихожую, открывает дверь. На пороге в черном плаще, вся в струях дождя стоит Елена Сергеевна Булгакова, абсолютно не переменившаяся, и говорит: «Володя, я хочу вас успокоить – фильма у Климова не будет». – «Почему?» – спрашивает Наумов. – «Ну, Михаил Афанасьевич не хочет. И у Вас не будет. И ни у кого не будет. Никогда не получится. А если получится, то лучше бы не получалось». – «Но Вы зайдите, Елена Сергеевна, поговорим», – приглашает Наумов. – «Извините, меня ждет внизу в машине Михаил Афанасьевич». Она спускается. Раздается страшный рокот машины, не меньше ЗиСа, и утром Наумов просыпается с мыслью: "Какой прекрасный сон!" И первое, что он видит, это огромный синяк на ноге.

Через месяц приходит сообщение о том, что Климов снимать картину не будет, потому что «Коламбия пикчерз» не договорилась с наследниками. После этого фильм Юрия Кары ложится на полку и исчезает по воле продюсеров на двадцать лет, а когда возвращается, его уже никто не замечает. И, наконец, Владимир Бортко, которому так хорошо удалось "Собачье сердце", собирается снимать "Мастера и Маргариту" и договаривается с американцами о том, что ему сделают прекрасного компьютерного кота. Я брал у него интервью, видел макеты этого кота, предварительные наброски… Это, действительно, был такой кот, что он спас бы любую картину.

А потом Первый канал неожиданно (сначала кризис, потом еще кризис, потом еще какие-то проблемы) срезает финансирование картины на довольно значительную сумму. В результате вместо кота появляется та страшная механическая кукла, которую мы все видели. Да и сам фильм проседает по уровню, примерно, так же. А с режиссером происходит что-то совсем уж катастрофическое, судя по фильму «Тарас Бульба», который он снял после этого. Видимо, Михаил Афанасьевич действительно мстит за любое прикосновение к своему роману, хотя до этого Бортко был крепким, талантливым режиссером. «Единожды солгав», «Цирк сгорел…» – хорошие фильмы, не говоря уже про «Афганский излом».

Все это наводит меня на мысль о том, что Михаил Афанасьевич пересмотрел отношение к роману, попав туда, куда он попал. Думаю, что он в хорошем месте, но в этом хорошем месте особенно очевидно, что, «воля ваша, что-то есть подозрительное», как говорил Воланд, если помните, известному буфетчику.

Я очень люблю приводить этот пример: в 1938 году в России появились три великих книги. "Мастера" Булгаков заканчивал до 40-го, вносил правки, вписывал историю с Алоизием Могарычем, вписывал, вычеркивал в "Прощении и вечном приюте" большие куски и так далее. Но в основном главный корпус романа создан за три летних месяца 1938 года. Одновременно появились три этих странных книги: роман о посещении Москвы дьяволом – булгаковский, роман о посещении Москвы ангелом – первый эскиз леоновской "Пирамиды", написанный тогда же: ангелоид Дымков прилетел в Москву. И третий роман, который вы мне легко подскажете, потому что наверняка уже или читали или слышали, как я эту свою любимую теорию излагаю…Роман 1938 года о том, как в Москву приехал еще один сказочный персонаж, роман, тут же ставший основой знаменитого фильма – "Старик Хоттабыч". То есть в Москву приехал еще и джинн. Не приехал, его нашли в кувшине – старик Хоттабыч в детском романе-памфлете Лазаря Иосифовича Лагина.

И вот что интересно: ангел улетел из Москвы, потому что его вызвал Сталин и предложил ему (там у Леонова замечательная глава) немножко "попридержать человечинку", как-то остановить человечество в его дальнейшем развитии. Потому что, если не попридержать, оно разрушит пирамиду, разрушит мир. Мир обязан глупеть и ухудшаться, сечение пирамиды должно уменьшаться, потому что иначе человек уничтожит Вселенную. Впоследствии эти же мысли довольно аргументированно высказывал Веллер, у которого сегодня день рождения и я его горячо поздравляю. Мысль о том, что, если человечество не редуцируется, оно погибнет, Сталин там развивает довольно доказательно. Ангелоид Дымков, смертельно перепугавшись, не хочет "осаживать человечинку" и улетает с Никифоровского погоста.

А затем и дьявол улетел из Москвы, ему тоже здесь не понравилось. И отчасти стало скучно. Ему показалось, что квартирный вопрос-то испортил, а так все то же самое. Да и вообще, как замечательно сказала Новелла Матвеева в очень хороших своих набросках о «Мастере и Маргарите»: «не стоило вызывать сатану, чтобы наказать несколько малозначительных взяточников». И действительно, это довольно точная интерпретация сюжета романа. Она же добавила: «Никак не пойму, почему я должна назвать святой женщину, летающую на метле».

Так вот, дьявол улетел, и ангел улетел. А джинн остался. И отлично себя чувствовал. Его приняли в почетные пионеры. Очень интересно, что все три героя нашли себе место в шоу-бизнесе. Как замечательно говорит старик Бамбалски у Леонова, клоун старый: "В наше время святое осталось в двух однокоренных местах – в церкви и в цирке". Это так и есть. В цирк устроился Хоттабыч. В варьете устроился Воланд. В цирке успел поработать ангелоид Дымков, правда, не очень удачно, потому что ангелы вообще не очень хорошо умеют показывать фокусы, но у него что-то получилось. И Хоттабыч в цирке прекрасно себя чувствует.

Этим он подтверждает довольно странную мысль Пастернака, которую тот высказывал в разговоре с Александром Гладковым. Пастернак сказал, что «Сталин – титан дохристианской эры». «Может быть, послехристианской?» – переспросил атеист Гладков. Пастернак ему пояснил, что послехристианской эры не будет никогда, потому что христианство – это последняя эсхатологическая религия, а вот дохристианская – да, он тиран века эдак Аттилы. И действительно, джинн как явление дохристианское, как явление старого-старого, даже и домусульманского Востока, он, конечно, прекрасно чувствует себя в этой Москве, потому что понятий добра и зла в ней нет. А для Воланда она все-таки не шибко комфортна.

Проблема этого романа, как мне представляется, все-таки в том, что это роман для двух читателей. Одно время мне казалось, что для одного. А теперь я понимаю, что для двух. Это вовсе не значит, что книга не должна была публиковаться. Я верю, что Булгаков абсолютно искренне был убежден в ее публикабельности. Она могла и должна была быть издана. И, что самое феноменальное, она была опубликована при Советской власти. Это самое, пожалуй, удивительное в ее судьбе. Вот гораздо более советский роман «Жизнь и судьба» не был опубликован. «Новое назначение» Бека не было опубликовано. А «Мастер и Маргарита» со всей его демонологией был. Советская власть не обладала, может быть, столь развитым головным мозгом, но со спинным у нее все было в порядке, на уровне инстинктов она прекрасно все чувствовала. Советская власть знала, где советский роман, а где антисоветский. «Мастер и Маргарита» – советский роман, хороший советский роман. Он мог и должен был появиться в печати. И появился в печати сначала без бала сатаны, потом в 1973 году с балом сатаны. И спокойно это прошло все виды цензуры. Потому что зерно, сущность этого романа идеально соответствует Советской власти.

Но даже опубликованная вещь, вещь, широко представленная, вещь, поставленная на сцене, при этом может быть адресована одному или двум конкретным адресатам. Все прочтут и не поймут, а один прочтет и поймет. И сделает как надо. Я думаю, правы те – это довольно общее место – кто полагает, что Булгаков писал свой роман для Сталина. Я бы несколько расширил это понятие адресата. Думаю, что он писал его и для Елены Сергеевны тоже, не зря полагая, что роман достоин погребения в ящике ее стола.

Собственно говоря, для Елены Сергеевны в романе – вся прелестная его пошлятина. Прелестная и, безусловно, идущая из Серебряного века. Видимо, Булгаков впитал в детстве все, что читал в "Ниве", поэтому хорошо помнил роман Мережковского "Воскресшие боги. Леонардо да Винчи". Об этом не очень охотно пишут исследователи, потому, что Булгаков брал оттуда большие куски для сцены шабаша, бала сатаны, полета Маргариты и так далее. Но, кстати, не исключено, что господин, встретившийся Маргарите, толстяк в бакенбардах – это такой отдаленный привет Мережковскому, хотя и не толстяку, но тем не менее очень благообразному, явно побывавшему на том же шабаше.

Но если вернуться к адресу романа, то при всей космической, очаровательной сатанинской пошлости, которой он наполнен, которая, конечно, адресована Елене Сергеевне как лучшему тайному другу, главным адресатом романа и главным его читателем являлся тот, от кого все зависело. Тот, в чьей спасительной тени Булгаков чувствовал себя всю жизнь. Его книга – это мощный краеугольный камень в том здании тотального оправдания зла, которое выстраивала советская литература. Выстраивала на хороших исторических основаниях, с хорошей литературной традицией, где, конечно, и Гете – «Из духов отрицанья ты всех мене бывал мне в тягость, плут и весельчак», где, пожалуй, и вся европейская демонология и где огромное количество мыслителей XIX века в диапазоне от Ницше до Шестова. Конечно, это продолжение мысли Серебряного века о необходимости и пользе зла. А Серебряный век, заигрываясь с этим, как мы понимаем, доигрался до полного самоубийства. Но это никого ничему не научило.

К сожалению, очень мало в России мыслителей-читателей, которые рассматривали бы советский проект как продолжение Серебряного века. Такие люди есть, ну, скажем, Жолковский, который говорит о советской стратегии Ахматовой, или, например, Амри Ронен, у которого встречаются подобные мысли. Но прямая преемственность Советского Союза и Серебряного века – ну это, воля ваша, как-то, действительно, слишком уж некрасиво.

Можем ли мы поверить, что из Блока выросла Советская власть? А между тем она выросла из Блока. Именно Блок в "Двенадцати" дал ей онтологическое обоснование. Именно Блок сказал: "Пальнем-ка пулей в святую Русь!" И хотя он, безусловно, сместил мишени, его раздражение и ненависть нам понятны. Безусловно, Маяковский – явление Серебряного века, и именно футуризм заложил основы советской эстетики с ее почти неизменным с 1920-х годов культом прагматики, дизайна, конструктива. Более того, из «Протоколов сионских мудрецов» выросла вся сталинская политика в отношении проклятого народа. Нельзя отрицать и того, что для Серебряного века еврейский вопрос был одним из главных вопросов и ровно в той же мере он оставался главным для Советской власти. Хотя значительность его, думается мне, очень сильно преувеличена.

Как бы то ни было, все что есть в "Мастере" от Серебряного века, конечно, написано не только для развлечения Елены Сергеевны, которая угадывается в Маргарите, но и для того главного читателя, к которому Булгаков хотел обратиться. В этом же и причина того, что на фоне остального творчества Булгакова "Мастер" так сильно выделяется.

Это самая популярная книга Булгакова, именно потому, что это самая слабая его книга. Сложный, умный, глубочайший роман о русской революции «Белая гвардия» был известен читателям на две трети. Пьеса, поставленная по этому роману, гораздо слабее романа, но и она лучшая у Булгакова. Тем не менее пьеса эта была доступна немногим счастливцам, она была разрешена в единственном театре, известность ее была очень клановой и очень элитарной, большинство о ней попросту не знало. Лучшие сатирические пьесы Булгакова «Зойкина квартира», «Багровый остров» существовали как легенда у московских театралов и, может быть, были знакомы опять-таки близкому кругу Булгакова в авторском чтении. Но даже когда они хлынули, разрешенные, на сцену, ни «Блаженство», ни «Зойкина квартира», ни «Багровый остров» не стали хитами. То ли потому, что время их ушло, а пьесы действительно к тому времени очень привязаны невероятной точностью реалий. То ли потому, что тот читатель и зритель больше не существует. Может быть, просто потому, что эти пьесы не того качества. А может быть, в них нет, как говорил Музиль, той неизбежной примеси масскульта, которая делает общепринятый шедевр шедевром. В «Мастере» эта примесь очень велика. "Мастер" написан для того, чтобы его понял невзыскательный читатель с небольшим, но рано полученным и потому сильно впечатавшимся в память теологическим образованием. Читатель, имеющий сильную склонность к театральным и мелодраматическим эффектам.

И вот что интересно. Вот этим открытием я, пожалуй, горжусь. Слово "мастер" не появлялось в прозе и драматургии Булгакова нигде и никогда до романа "Мастер и Маргарита". Появляется оно, правда, единственный раз в "Театральном романе", там упоминается малоприятный сосед автора – мастер. И еще там же герой читает в газетной заметке: "…Независимый Театр, как никакой другой, в состоянии достойным образом раскрыть пьесу современного драматурга, ежели за это раскрытие возьмутся такие мастера, как Иван Васильевич и Аристарх Платонович". Слово имеет резко негативный оттенок.

"Мастер" – слово, появившееся в черновиках романа после 1934 года, после того, как стало главным положительным термином, главной восторженной оценкой в устах Сталина. Надо сказать, что слово «мастер» вообще вызывало резко негативные реакции у большинства советских и российских художников. Потому что "мастерство" – это достаточно ругательное слово. Лев Толстой говорил: "Настоящее мастерство в том, что мастерства не видно". Мастер – это ремесленник, профессионал.

Когда Мандельштам услышал, что это слово было произнесено Сталиным, он в ужасе отшатнулся. «Ну, какой же я мастер, в самом деле?» Вот он, сидя с карандашом, впервые после Воронежа взялся писать (обычно, как вы знаете, Мандельштам наборматывал, диктовал) оду Сталину. Выражалось это в том, что он полчаса сидел, делая вид, что работает, потом вскакивал и кричал: "Нет, нет, я не мастер! Я не могу быть мастером, вот Сельвинский бы давно уже все написал!" И действительно так бы и было. Сельвинский был мастер при всем при том, а Мандельштам – совсем другое явление, гораздо более высокой породы. Мастер – этот то, кто хорошо выполняет искусственно полученное задание. Мастер – это профессионал. А художник остается художником до тех пор, пока он непрофессионал, пока он отыскивает какие-то новые пути и возможности.

Можно ли сказать, что Пастернак был мастером, например, в "Сестре моей – жизни"? Да боже упаси! Он вступил на территорию, на которую до него не вступали, он попытался писать исторический эпос через личный быт, через личную влюбленность и сделать все это на юношеском жаргоне 1917 года. И, конечно, там масса не то что провалов в смысле мастерства, а возмутительных несоответствий, смешных совершенно. Если, как делал это, скажем, Георгий Адамович, если попытаться переписать стихи Пастернака прозой, мы получим такой невыносимый бредовый набор, что уж какое там мастерство. Ничего подобного! Мастерство вообще враждебно искусству, потому что мастерство оформляет его. Однако для Сталина это главный критерий: а профессионал ли он? Он спрашивает Пастернака в знаменитом, известном всей Москве разговоре о судьбе Мандельштама: «Но он мастер? Мастер?» На что Пастернак дает единственно возможный ответ: «Дело совсем не в этом. Нельзя сажать ни за плохие, ни за хорошие стихи». Это совершенно верно. Но Сталина интересует не это. Сталина интересует ремесленная ценность объекта. И чтобы доказать Сталину, что художника надо беречь, Булгаков переименовывает своего Художника в Мастера.

Тут возникают самые бредовые аналогии, об этой книге написано больше ерунды, чем о любом другом русском романе. Есть подробная, аргументированная, внятная работа, где доказывается, что «М», вышитое на шапочке Мастера, это Максим Горький и судьба Горького очень хорошо накладывается на судьбу Мастера. Есть версия, что Мастер – это Мандельштам. Есть версия, что Мастер – это Булгаков. Все эти версии совершенно не верны. Мастер – это образ художника, нарисованный так, чтобы Сталину он был понятен и приятен. Это художник, доведенный до правильного состояния.

Человек, находящийся в психушке, сломавшийся, не переносящий никаких звуков, ни громких, ни тихих: "Больше всего я ненавижу человеческий крик: будь то крик горя, радости или какой-либо иной крик". Это человек, который, в сущности, растоптан и ждет только благодетельного снисхождения. При этом он мастер, конечно, он крепкий профессионал. Профессионализм не пропьешь – это последнее, что остается. Мастер – это тот автопортрет художника, который Сталину желательно было видеть, и послание романа совершенно очевидно: мы понимаем, что ты – зло, и сам ты не можешь не понимать, что ты – зло; ты пришел как суд, который мы заслужили.

Идея заслуженного суда тоже чрезвычайно популярна у мастеров Серебряного века. Все каялись до всякого наказания: "Все мы бражники здесь, блудницы, // Как невесело нынче нам… //А та, что сейчас танцует,// непременно будет в аду». Все пришло от Серебряного века. Конечно, ты – тот чародей, которого мы вызвали, ученик чародея вызвал на свою голову, мы тебя заслужили, ты обязан делать то, что ты делаешь, твое место на земле онтологично, твое место на земле общеизвестно. Но, пожалуйста, при этом береги Художника и все будет хорошо. Как ни ужасно, но послание романа вполне сводится к этому.

А как же Иешуа Га-Ноцри? – спросит читатель, который так любит евангельские главы романа. Наверное, евангельские главы романа, во всяком случае, по словесной их чеканке, абсолютно совершенны, действительно лучшее, что есть не только в этом романе, но и в советской прозе. Тем не менее Мирер в своей работе "Евангелие Михаила Булгакова" очень подробно разбирает эти главы и доказывает, показывает на примерах, чем же Иешуа отличается от Христа. Иешуа – это прежде всего человек, а не богочеловек. Иешуа – тот спаситель, который никого не спас. Кстати, Мирер расшифровывает знаменитые слова о том, что страшнейшим из всех пороков является трусость. Они явственно обращены к Пилату, который убоялся политического намека, убоялся доноса Каифы, потому что слова Иешуа подрывают честь императора Тиберия, лучше власти которого нет, не может быть и никогда не будет на земле.

Но Мирер совершенно отчетливо показывает и другое. Именно Пилат в романе Булгакова предстает носителем второй ипостаси Христа. Ведь Христос приходит, принося не мир, но меч. Христос творит чудеса, иногда жестокие чудеса – как со смоковницей. Христос приносит весть о бессмертии и олицетворяет огромную непобедимую силу. Так вот, в облике Иешуа Га-Ноцри все время подчеркивается хрупкость и слабость – Спаситель, который никого не спас. А спаси нас, пожалуйста, ты, ты – необходимое и полезное зло. Ты – Пилат, который подбросит Каифе окровавленные сребреники в мешке, ты, который накажет Иуду (есть у него в этом городе и другие поклонники, кроме тебя), тот, который попытается облагодетельствовать Левия Матвея. Власть – вот единственная сила, единственная вообще структура, которая может что-то поделать с этими людьми. Если с этими людьми добром пытаться что-то поделать, как с Марком Крысобоем, все кончится крестом. А вот если попытаться как Пилат, если Пилат правильно прочитает роман, то, глядишь, что-нибудь и получится.

Вот эта литературная стратегия обращения к королю, обращения к единственному и главному читателю вполне очевидна, потому что Булгаков заимствовал ее у Мольера. Ведь он не просто так взялся за жизнеописание Мольера. Вечный вопрос – почему Булгаков в расцвете сил и таланта в 1930-е годы, вместо того, чтобы пытаться как-то приноровиться к серии ЖЗЛ с другими историческими фигурами, так настаивает именно на Мольере, так много занимается Мольером? Ведь, в конце концов, напиши он о ком-нибудь другом, ну, хоть книгу о Толстом, напиши он хоть о Лермонтове, хоть о любимом Гофмане своем, все могло бы получиться, и взяли бы ее в серию ЖЗЛ. А он написал, и не взяли. И "Жизнь господина де Мольера" осталась дожидаться 1962 года. Почему? Да потому что тактика, литературная стратегия Булгакова – абсолютно мольеровская. Она заключается в том, чтобы говорить правду двору и апеллировать к королю.

Надо сказать, что Булгаков, как человек Серебряного века и, больше того, как врач, вообще не очень высокого мнения о человеческой природе. Эта мысль, к сожалению, весьма редко приходит в голову его читателю, потому что это мысль циничная, мысль трезвая. Но Булгаков не шибко-то любит людей. Мы прекрасно понимаем, что Булгаков, безусловно, любит художников. Художники для него главные. Он любит воинов. Таких, как Алексей Турбин. Он любит женщин, таких, как Елена, женщин, наделенных еще, помимо огромного обаяния, культом семьи, умением выстраивать этот мир под абажуром. Никуда не уходите, сидите под абажуром. Ему нравится тип сильной, властной женщины, тип той же Маргариты…

А просто человек, просто мещанин, трусливый обыватель, какой-нибудь Тальберг – все это для него довольно мелкая порода. А Римский? А Варенуха? А Лиходеев? А подавляющее большинство москвичей, которых испортил квартирный вопрос? А Бенгальский? А Берлиоз? Ну, в Бездомном есть что-то от художника, поэтому Бездомный прощен, но тоже не ахти персонаж. "Человечинка" – то самое, что говорит Сталин у Леонова. Человечинка. Материал. Идея, кстати, очень горьковская. Потому что по Горькому все должно стать еще пока материалом для переплавки. Человек – это есть еще только его попытка, его стремление быть человеком.

Ницшеанские мысли Серебряного века очень для Булгакова важны. Он же весь из этой среды, из среды столичной, московской, киевской, петербургской интеллигенции, на глазах у которой совершалось дело Бейлиса, на глазах у которой демократия в России восторжествовала, на глазах у которой победил плебс. Отношение Булгакова к массе – это во многих отношениях копия его взглядов на Шарикова. Все они, в большинстве своем шариковы. Все они – те гады, которых разбудил красный луч. И ничего они особенного не заслуживают. И поступи ты с ними, пожалуйста, так, как они заслуживают того.

Неслучайно с таким смаком, с таким аппетитом, с таким состраданием описываются в романе расправы. Аресты, например, бухгалтера, когда человек в окошке иронически говорит ему: "Да ну…" Или замечательная сцена сдачи валюты, происходящая в роскошном дворце, где выкликают свидетелей, – это, конечно, пародия на камеру, но это вместе с тем еще и понимание того, что террор есть театр. Как и в театре, в терроре всегда есть огромный сценический элемент, так привлекающий публику. Публика же привыкла из зрительного зала смотреть на то, как у нее на глазах терзают всех этих надоевших ей ничтожеств. Расправы, особенно с госчиновниками, расправы с такими персонажами, как Латунский и Берлиоз, конечно, удаются Булгакову прекрасно.

Сам Булгаков – в силу своей прекрасной, врожденной этичности – не ходит на процессы, где топчут его врагов, Киршона, например. В то время как Елена Сергеевна в дневнике записывает: "Есть Бог". Когда расправляются с Леопольдом Авербахом, Булгаков молчит. Но ничего не поделаешь, когда его врагов топчут, ему приятно. И когда Берлиоз лишается головы, и когда Латунский лишается квартиры… Кстати, один мой школьник написал в сочинении, о том, почему Берлиоза наказывают так жестоко: «Потому что у Латнуского нет головы, у него есть только квартира. Ему нечего оторвать». Это интересная мысль. Мирер (а я знал его и любил этого прекрасного мыслителя и замечательного писателя) на 50 страницах подробно отвечает на этот вопрос: за что же Берлиоз наказан? Наверное, за то, что он не верит в Бога и в черта? Ну, по этому признаку надо было две трети Советского Союза укладывать под трамвай, "начисто… левая нога – хрусть пополам".


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю