Текст книги "Списанные"

Автор книги: Дмитрий Быков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Ну-ну, – сказала она. – Считай, обрадовалась. Что у тебя вечером – учебник пишешь?

– Да нет, меня зовет тут… какой-то девелопер, застройщик. Тоже небось учебник истории.

– Лучше бы в кино пошли, – сказала она.

– Ну, если не поздно отпустит…

– Ладно, звони.

Он заказал «Цезарь» и мгновенно его сожрал. Напротив сидела девушка старшеклассного возраста, одна, без друзей и подруг: читала что-то толстое, серьезное, жаль – некрасивая, можно было бы… Он замечал, как она украдкой взглядывает на него, отрываясь от книги, набирается решимости и улыбается. Свиридов улыбнулся в ответ. Она тут же отложила книгу и направилась к нему.

– Ой, простите, ради Бога. Никогда в кафе не пристаю. Вы Свиридов?

– Типа да.

– Я, понимаете, про вас читала в «Дне». «На дне». Вы такой герой прямо!

– Да что там, – небрежно сказал Свиридов.

– Нет, правда. У нас в институте ужасные вещи говорят про этот список.

Свиридов опять напрягся. Одного боярина при Грозном казнили, обливая то кипящей, то ледяной водой, и скоро кожа слезла с него, как чулок.

– В каком институте?

– В Академии права. Там у нас есть ребята, у них родители, понимаете, с самых верхов. Они говорят, что это список на что-то ужасное. Что чуть ли не публичные травли и все. А вы ничего не боитесь, сидите так запросто. Я думала, вы уже спрятались куда-нибудь.

– Ну куда же мне прятаться. – Он все еще держался. – А что за ребята, которые говорят?

– Да это… – Она отмахнулась. – Мажоры, их всегда полно. Не расспрашивать же. Ой, что я пугаю-то вас? Может, они врут все.

– Да вы присаживайтесь, – сказал Свиридов.

– Нет, нет, я побегу. Что же мне грузить вас? Вы просто знайте, что мы все следим. И очень восхищаемся.

– Чем восхищаться-то, девушка? Как вас зовут, кстати?

– Алена, но я же не для этого. Я не чтобы познакомиться, а то вы подумаете не знаю что. Я просто, чтобы вы знали. И держитесь.

– Продержусь, продержусь. Но вы хоть телефон оставьте!

Она смутилась.

– Нет, ну зачем… Я же не для того, чтобы…

– Ну и я не для того, чтобы. А просто – вдруг в кино пойти.

Она колебалась.

– Ой, нет, знаете… Это вам же лучше. Не надо.

Она все-таки боится, понял он. Она боится человека из списка. Подойти, выразить сочувствие – это пожалуйста, но дать телефон – уже заразиться.

– Ну ладно, – сказал Свиридов. – Бегите, учите право.

– Да, да, – сказала она с огромным облегчением, таким же стыдным, как его собственный поросячий визг полчаса назад. – Да, спасибо. Пока.

И она убежала, а Свиридов заказал сто грамм. Вот тебе и национально ориентированная элита. Он просто понял, что я в списке, а значит, выхода у меня нет. И теперь я напишу ему национально ориентированный учебник, а он заплатит мне, как негру. Погоди же, будет тебе учебник, такой учебник, что у тебя после него отберут все фехтование вчистую. Что ж это за страна стала, Господи Боже мой, у всех жижа внутри. Не урод же я, в конце концов, не старик, – что же она, дрянь такая, бежит, как от заразы? Да я и есть прокаженный, хватит иллюзий.

В эту секунду зазвонил мобильник.

– Але, – требовательно сказал мужской голос. – Ломакин Валя.

– Слушаю, – кисло ответил Свиридов.

– Кофеек попиваем?

Свиридов опешил.

– Ты тут, что ли?

Ломакин захохотал.

– Суперприбор! – воскликнул он. – Пеленгонавигатор Гэ-три, на российских спутниках, последняя модель. В серийную продажу пойдет с января, а я уже. Я квартал для ФАПСИ строю, на Черкизовском, вместо рынка. Звоню тебе и вижу: ты на метро «Аэропорт» в кофехаусе, говенном, но с вай-фаем. Через двадцать минут тебя отсюда заберут, никуда не уходи. Если уйдешь, все равно найду, – он опять расхохотался и отключился.

За что столько внимания одному сценаристу? Совсем уже больше никого не осталось – пеленговать?

Черная шестая «ауди» приехала через четверть часа. Свиридов курил перед входом в кофехаус. Шофер выскочил и распахнул перед ним заднюю дверцу. За все время пути – минут десять по третьему кольцу – он не проронил ни слова. Неслись быстро, бесшумно и нагло.

Свиридов никогда еще не был около Байтового моста близ МКАДа. Сооружение было грандиозное, в неоимперском нанотехнологическом стиле. Впоследствии много перьев было искусано в попытке дать определение этой стилистике, внушительной и беспомощной одновременно: все сооружения зрелых нулевых были исполнены кричащей роскоши, словно настаивающей «У нас есть еще!», но при этом вызывающе нефункциональны, даром что прагматизм провозглашался знаменем эпохи. Высшим прагматизмом была именно нефункциональность, страстное стремление убедить всех, что они на многое готовы для угождения незримому божеству, ставившему преданность выше всякой пользы. Байтовый мост был выше, толще, шире, чем надо; на вершинах башен располагались смотровые площадки. Несмотря на всю эту избыточность, он выглядел неуклюже и, главное, фальшиво: в нем была обреченность – не на падение, не на аварию, Боже упаси, а на запоздалые издевательства потомков. Справа от въезда на мост высился тридцатиэтажный недострой – один из верхних этажей был ярко освещен, и там, видимо, начиналось празднество. Свиридов снизу слышал, что живой оркестр играет классику. Гостей подводили к подъемникам, вручали каски и доставляли наверх. Шофер, высадив Свиридова, отъехал за очередным гостем, а сценариста уже приняла в заботливые руки девичья обслуга модельного вида: девушки тоже были бессмысленно длинные, тупо роскошные, безголово технологичные – словом, нанотехнологические, при всех своих мегаразмерах. Нанотехнологический подъемник вознес Свиридова в вечереющую синь, откуда наномуравейник Москвы казался уютным безобидным хаосом.

Свиридов, разумеется, бывал на вечеринках, но впервые его занесло так во всех отношениях высоко. Кто-то ему кивал, кого-то он узнавал, но понять, что делают вместе все эти люди, было категорически невозможно. Должно быть, для делового сообщества, кучковавшегося по углам, во всем этом был смысл – договориться, перетереть, засветиться, – но лица у всех были потерянные; действительно серьезные люди не тусовались. Все старательно изображали движуху, то есть двигались в разных направлениях, бешено целовались, громко хохотали, – во всем наверняка был смысл, план и дресс-код (Свиридов демонстративно явился в ковбойке, не в смокинге же было ехать в Серебряный Бор), но для стороннего наблюдателя картина содержала не больше смысла, чем шахматный турнир для дикаря или дикарская пляска для шахматиста. Разве что шахматист смотрит с доброжелательным любопытством, а дикарь с застарелой ненавистью, но это не потому, что он лучше, а потому, что проще.

Свиридов перемещался среди визгливых и целующихся девушек, ел с подносов что-то очень диетическое, хрустящее, без всякого вкуса, пил кислое шампанское – вероятно, исключительно дорогое, – и категорически не понимал, зачем он здесь. Тут пронеслись охи, ахи, пахнуло, кажется, серой, – и прямо на него у всех на глазах решительно надвинулся огромный Ломакин, вышедший из тайной двери или спустившийся на незримом подъемнике. Он направился именно к Свиридову, обхватил его тесным объятием и под восхищенными взглядами присутствующих увлек в тайный закоулок. Там стоял низкий столик с фруктами и шампанским. Ломакин извлек из кармана пульт, щелкнул им, и из стен выплыли два дивана.

– Умный дом, – сказал девелопер. – Тут у меня пока кабинет. Потом будет на семидесятом, но это года через полтора.

Свиридов солидно кивнул, словно повидал уже немало умных домов, но этот был, конечно, самым умным.

– Как-то скучно все, – сказал Ломакин. – Все могу.

Свиридов опять кивнул, словно уже успел в этом удостовериться. Таких людей, как Валя, было много в то время. Когда с ними наконец случилось то, что случилось, – они так и не успели ничего понять и, кажется, даже обрадовались: наконец им выпало то, чего они не могли обеспечить себе сами, – согласитесь, когда самого себя запираешь без еды на необитаемом острове, это далеко не тот экстрим.

– За истекший период корпорация «Форекс» застроила три миллиона квадратных метров, – сказал Ломакин. – Мы применяем такие технологии строительства, каких больше никто.

Свиридов уже выслушал сегодня отчет о бизнес-успехах Рыбчинского и приготовился скучать. Он не понимал, почему все эти люди постоянно отчитываются перед ним. Ему еще не хватало чуйки допереть, что они отчитываются не перед ним, а перед кем попало, надеясь отвратить от себя грядущий удар, которого ждали все. Когда подворачивался под руку сценарист, годился и он. – За пять лет мы выросли с малого предприятия до лидера европейского высокотехнологичного строительства. В наших планах – строительство вращающегося дома в Москве, который будет изменять конфигурацию по воле ветра, – продолжал Ломакин.

– Там будет размещаться правительство? – спросил Свиридов. – Или главные СМИ?

Ломакин натужливо захохотал.

– Вижу, малый ты быстрый, – сказал он. – Могу все. Был в джунглях, прорубал там путь себе и парням, – прорубил. Готовлюсь теперь к полету в космос. Пишу книгу «Как стать мной». Но это все не то, ты понимаешь?

– Можно вложиться в кино, – осторожно предложил Свиридов.

– Во! – воскликнул Ломакин. – И я хочу, чтобы ты написал такое кино. Но!

– Почему именно я? – спросил Свиридов. – Сценаристов много.

– А ты не хочешь?

– Нет, хочу, но мне надо сначала понимать, почему я…

– Потому что, – Ломакин подмигнул. – Потому что мне докладывали, что ты знаком с Лалой Графовой.

Свиридов действительно был знаком с Лалой Графовой и даже более того. Она была необыкновенно хороша – бывает душа не по телу, а тут тело не по душе, умное, невзрослеющее, горячее тело нимфетки, кемеровское происхождение, непроходимая тупость, ни намека на душевный аналог той волшебной телесной чуткости, с какой она отзывалась на любые желания; но Свиридов был бесперспективен и вдобавок поймал ее на многократном вранье. Теперь эта идиотка давно снималась в Голливуде в бессловесных ролях официанток русских мафиозных ресторанов. Было удивительно, что Ломакин помнил Лалу Графову.

– Я ее видел в «Серебряной пыли», – сказал девелопер доверительно. – И я тогда себе сказал: будет день, когда Лала Графова сыграет у меня в картине, и я буду спонсором этой картины, и у меня будет там роль. Я хочу, чтобы ты написал сценарий для Лалы Графовой и привез Лалу Графову. Мне говорили, она к тебе поедет.

– Это было тыщу лет назад, – сказал Свиридов, – и она давно в Штатах.

– Знаю, – сказал Ломакин. – Мне ее там уже нашли. И с ней были переговоры. И она сказала, что если напишет Свиридов, то она поедет.

Тут до Свиридова дошло, и он осознал всю меру коварства Лалы Графовой. Лала помнила о нем, и о том, как он выставил ее из своей квартиры за блядство и ложь, и теперь хотела отдаваться Ломакину на глазах у Свиридова, а Свиридов чтобы переписывал ее монологи по первому требованию. Требований, понял Свиридов, будет много.

– Вообще-то я не буду больше работать с Лалой Графовой, – сказал он гордо.

– Будешь, – спокойно произнес Ломакин. – Это обязательно.

Неожиданно Свиридова осенило.

– Слышь, Валя, – сказал он. – Говоришь, все можешь?

– Все, – подтвердил Валя, не добавив ни «почти», ни «практически».

– Ну тогда смотри, – убедительно сказал Свиридов. – Я готов с тобой работать и писать для Лалы Графовой что угодно. Я напишу тебе крутую роль с продакт-плейсмен-том твоего девелопмента. Я даже не возьму с тебя особенно много денег. Но у меня к тебе большая, серьезная просьба. Я попал в непонятное, Валя. Я попал в какой-то список. Одни говорят мне, что это список национальной элиты, а другие – что список врагов народа. Если ты можешь все, убери меня из этого списка, и я буду работать на тебя бесплатно.

– Принято, – кивнул Валя. – Это два звонка. Или один. При тебе позвонить?

– Нет, пожалуйста, не надо. Как-нибудь без меня. Но если сможешь, я тебе буду реально благодарен.

– Хорошо, – сказал Ломакин. – Но пойми такую вещь. Чтобы налить в стакан, надо отлить из стакана, это пятое правило Ломакина. Знаешь четыре первых правила Ломакина?

– Не знаю, – сокрушенно ответил Свиридов, как будто ему не терпелось узнать правила Ломакина. Валя извлек из кармана белых широких шелковых штанов черную узкую брошюру «Кодекс «Форекса»».

– Это у меня знают все, от совета директоров до уборщицы. Разбуди их ночью, и они расскажут кодекс «Форекса». Я скажу тебе, Серый, а ты отразишь. Пойми, я не могу играть просто так. Это не должен быть супермен, потому что супермен ни хуя бы не построил того, что строю я. Это должен быть герой, который растет телескопически. Ты знаешь, какое здание «Газпрома» я буду строить в Нижнем Новгороде?

– Не слышал.

– Еще никто не слышал, – торжественно сказал Валя. – Это эксклюзивный проект. Такого нет нигде в мире. Он будет отражать цены на газ. Башня будет расти, выдвигаясь телескопически. Если цена упадет, башня сложится. Но цена долго не упадет.

– А если изобретут альтернативное топливо, – сказал Свиридов, – башня провалится, так?

Ломакин захохотал.

– Скорость есть, – сказал он снисходительно. – Запомни, Серый: первое правило Ломакина – скорость. Второе – быстрота. Скорость и быстрота – совершенно не одно и то же. Скорость – это стремительность действий, а быстрота – это оперативное принятие решений. Третье правило – натиск. Четвертое – чуйка, потому что без чуйки не может быть ничего. Если ты не чуешь, что сейчас в тебя ударит метеорит, ты не можешь заниматься бизнесом. И ты не будешь им заниматься. Я стою здесь с тобой и чую, что у меня в Эмиратах на строительстве башни «Мачта» сейчас заболел рабочий. Проверим? – Он достал коммуникатор и быстро что-то набрал. – Олег? Приветствую. У тебя заболел там человек на стройке? Насморк? Скажи, что я звонил и что советую фервекс. Фервекс. Да. Да, у нас все в порядке. Будь здоров.

Он посмотрел на Свиридова, как Бог, только что на его глазах отделивший свет от тьмы и попутно мизинцем отщелкнувший падшего ангела, все норовившего их смешать. Свиридов понял, что ему будет о чем писать сценарий. Правда, он вряд ли понравится Вале Ломакину и его чуйке.

– Но главное, – продолжал Ломакин, – это быть открытым новому. Понимаешь? Пятое правило – надо отлить из стакана, чтобы долить туда еще. И я хочу, чтобы ты вылил из своей жизни все лишнее, чтобы залить туда «Форекс» и меня. Ты будешь летать со мной на медвежью охоту. Ты будешь у меня на совете директоров. Ты полетишь в мой вьетнамский отель.

– С девушкой можно? – быстро спросил Свиридов.

– Нельзя, – отрезал Ломакин. – Ты должен думать о сценарии, а не о девушке. Если приспичит, мы тебе там купим.

– Хорошо, – кивнул Свиридов.

– Ты должен будешь забыть все, что знаешь. Ты должен будешь привыкнуть к другому масштабу людей. Ты должен будешь увидеть таких людей, каких не видел еще никогда. Это должна быть… сага, понял? Видишь, я стараюсь быть понятым. И я надеюсь быть понятым.

Свиридов понял, что Ломакин выучил слово «сага» – вероятно, прочел в Интернете применительно к «Команде».

– А почему ты сам не хочешь написать? – вкрадчиво спросил он. – Мне кажется, у тебя бы получилось.

Ломакин кивнул.

– У меня проблемы были в школе с русским языком, – сказал он. – Тройки еле натягивали. Это потому, что я думаю быстрей, чем пишу. Троечники лучше успевают в бизнесе. Отличники думают, что все уже знают, а у троечника есть стимул расти. Отличник полон, как стакан, и не умеет отлить. Я набросал тебе тут для сценария, ты распишешь потом. Вот.

Ломакин нажал кнопку на коммуникаторе. Вбежал подобострастно согнувшийся клерк с папочкой, словно дожидавшийся под дверью.

– Читай, – сказал Ломакин. Он любил скорость.

В папке был один листок с тремя абзацами текста. Свиридов пробежал первый: «Взлет! Сверх сверх сверх и еще. Пять правил – пять основ на которых стоит. Чуйка! Но отлить. Жаль бросить – чемодан без ручки. Напор? Но осмыслить! Буллит в хоккее. Один из 16, много из 15. Вторых нет. Стремления мало. Но без стремления нигде. Протуберанцы. Было в Малайзии чуть не погиб встречный ветер 37 км/час, выплыл потому что напор. И с женщинами так но не так. Разлет бровей. Нужна одна но такая чтобы готова все, везде. Иначе дерьмо. Полное понимание! Границ нет. Когда-нибудь космос».

Свиридов представил монолог, который напишет главному герою, и еле удержался от счастливого хохота. Пусть вытащит меня из списка, и будет ему суперсупер.

– Я понял, – кивнул он. – С этим можно работать. Правда, не сразу, у меня сейчас еще одна работа, – он вспомнил об учебнике.

– Есть площадка, – сказал Ломакин. – Такая – закачаешься. Здесь, в Москве. Один мудак держит фехтовательный клуб, но это я дожму. Ему мало там осталось фехтовать. Там будет парк развлечений – Диснейленд сосет. Такого нет нигде, ни в Дубаях, ни в Шанхае. Это будет колесо обозрения выше Останкина. Я хочу сцену на колесе обозрения, и еще там будут американские горки. Мы должны вернуть им название. Американцы же их называют «русские горки», ты в курсе? После этого все будут называть их только «русские горки».

Русские горки, да. Не завидую я Рыбчинскому, подумал Свиридов. Это значит, кажется, что мне не придется писать национально ориентированный учебник. Жаль, что я не взял у него аванс. Но у этого парня действительно чуйка. Не успел я подумать про Рыбчинского, как он тут же открыл мне его участь. Как хорошо, что я был дитя в девяностые и не успел отгрызть себе фехтовальный клуб. Сейчас бы мне пришлось много, много отлить, и еще вопрос, простили бы или съели.

– Иди сейчас, – сказал Ломакин. Он отпускал его милостиво, с пониманием: великого не должно быть слишком много.

Свиридов вышел на этаж, прихватив яблоко. Парти шло своим чередом: две абсолютно голые девушки с крыльями из гусиных перьев вели благотворительный аукцион в пользу детей, больных раком крови. Фотографии лысых детей проецировались непосредственно на тела ведущих. Чтобы дать более наглядное представление о раке крови, разносили «Кровавую Мэри» и раков. Элита распродавала вручную изготовленных пластилиновых ангелов.

– Еще одна спасенная жизнь! – голосил незримый Андрей Малахов.

Свиридов потусовался еще минут десять, набираясь впечатлений, и прошел к подъемнику. Внизу он долго путался в хаосе досок и балок, прежде чем нашел дырку в заборе. Ауди возле дырки не было: вероятно, он пропустил правильный выход. Пришлось ловить машину, машин не было, он блуждал среди выселенных, обреченных на снос пятиэтажек, среди призраков прежней Москвы, сносимой теперь целыми кварталами, и вспоминал, как среди таких же домов возвращался из школы. Чему и зачем его там учили? Иногда в старых училках, повторявших никому не нужные прописи, он чувствовал обреченность: сегодня вы нас ненавидите, как бы говорили они, а завтра мы ни от чего не сможем вас спасти. Как быстро и бесследно исчезло все, чему они учили, как это удивительно.

Он поймал наконец машину с пожилым водителем-кавказцем, всю дорогу жаловавшимся на дороговизну бензина в надежде, что Свиридов прибавит. Они уже подъезжали к Профсоюзной, когда зачирикал мобильник.

– Здорово, – сказал грустный густой голос, в котором Свиридов не сразу узнал ломакинский. – По Нахимовскому едешь?

– Типа того. Я на Профсоюзной живу.

– Хороший район, застройка только плохая, – сказал Ломакин и замолчал надолго. Свиридов испугался, что сейчас его развернут и отправят назад – выслушивать шестое правило кодекса «Форекса». Это было в Валином духе.

– Ты извини, – сказал Ломакин. – Есть мне куда расти.

– В смысле?

– В смысле не все могу. Я не могу тебя убрать из списка. В голосе Ломакина Свиридов уловил то ли покаянные, то ли, страшно подумать, уважительные нотки. Не быть мне частью элиты, не есть раков с кровью. Что же ты, Ломакин, куда же это я попал, Ломакин…

– Никак-никак? – спросил Свиридов.

– Никак, – просто ответил Валя. – Извини. Ну и, соответственно, сценарий не нужно. Я скажу Лале.

– Да уж понятно.

– Просто, понимаешь, – сказал Валя. – Раз такой список, то я, наверное, не смогу тебя возить везде, и вообще не пропустят.

– А что за список-то? – спросил Свиридов.

– Если бы сказали, – сказал Валя, – тогда бы я что-то мог. Но они не говорят. Бывай.

Свиридов расплатился и вышел из машины. Он чувствовал странный покой, почти блаженство. Все было правильно. Удивительно, как Господь теперь управляет его судьбой: не надо писать ни учебник, ни сценарий. Правда, авансов тоже не дали, но это и к лучшему. Хорошо побывать за день в двух взаимоисключающих, вдобавок враждующих и одинаково чужих сферах – и понять, что ни в одной из них ты не нужен.

Русские горки, да. Зато он знал теперь, о чем написать первую колонку для Тэссы. Славное у нас ремесло – когда нельзя жить, есть о чем писать, и наоборот.

8

В киноцентре «Октябрь» Свиридова ждал такой сюрприз, что все предыдущие показались с овчинку. На круглый стол «В едином строю» были полносоставно приглашены списанные.

Уже у входа, перед рамкой, он обнаружил Бодрову и в первый момент не поверил глазам. Ладно, Бодрова – совпадение, но на подходе уже щебетала Светлана Лачинская, которую Бодрова ему тут же и представила: двадцать пять, блондинка, вообще у нас преобладают белокурые, джентльмены предпочитают блондинок. Все были радостно возбуждены, словно их позвали не на посиделки престарелых малют, а на предпремьерный показ заранее нашумевшей мелодрамы с хорошим концом. Досмотр гостей был на сей раз особенно пристален. Свиридов пожимал чьи-то руки, отвечал на приветствия, растерянно улыбался и, страшно сказать, радовался: он был среди своих. Это было порочно, позорно, неправильно, он не должен был считать их своими, если хотел вырваться из лепрозория, – но с первым побуждением ничего не поделаешь: несчастные были приятны ему. В некотором смысле у него не было теперь никого ближе.

– Ну, как вы это объясняете? – на правах старого друга спросил он Клементьева.

– Никак не объясняю. Хочу посмотреть, что будет.

– А не может это быть акцией по всеобщему аресту? Если человека приглашают на встречу со спецслужбами, он и сам может смекнуть…

– Непохоже. Смысла нет. Всех, скопом, на виду у города, в «Октябре»? Я понимаю, если бы клуб имени Сидорова на метро «Текстильщики», но это ведь…

– Я знаете что думаю? – подключился маленький, лысый, подвижный, явный сефард с обезьяньими благожелательными чертами; на пикнике Свиридов его не видел. – Мне все-таки кажется, что это, так сказать, начало воспитательного процесса, что они наметили целый ряд таких мероприятий в рамках нашего приведения к какому-то знаменателю…

– Очень может быть, – серьезно кивнул Клементьев. – Выбрали и воспитывают.

– Заметьте, – продолжал лысый, – это первая за все время акция. Первый контакт с нами с момента составления списка.

– Ну откуда вы знаете, – усомнился Свиридов. – Может, пикник тоже их инициатива.

– Непохоже. Что ж, Вулых из них?

– Да зачем Вулыху быть из них. Позвонили, сказали: через неделю все на вашей даче проводим пикник. Возражения? Никак нет. Ну и позвал к себе всех.

– Интересный у вас план получается, – сказал красивый молодой человек, явно из хорошей семьи, таких полно в РГГУ; его аристократизм выражался не в надменности, а в трогательной домашности, и всем своим видом он как бы просил гегемонов простить его за мягкость и утонченность манер, балансирующую уже на грани гомосексуальности. Такой взгляд вырабатывался у этой прослойки на протяжении трех поколений. – Вы думаете, они будут сочетать трудовое воспитание с пропагандой?

– Ну а кто помешает. – Свиридов немедленно почувствовал расположение к молодому человеку, ибо тот был куда беспомощней самого Свиридова. Фамилия мальчика-тюльпанчика была Сальников, вот никогда бы не подумал, глядя в список: такому надо что-нибудь вроде Голенищев-Кутузов. – Если допустить, что этот список не единственный, тогда вообще хорошо выходит: наша воспитательная программа – копать на дачах и слушать ветеранов. А еще кому-нибудь – пешие походы и лекции о международном положении. Тогда получается, что они так мобилизуют страну.

– А почему нам ветеранов? – улыбнулся Клементьев.

– Наверное, для реальных силовиков мы слишком лояльны, их бросают на какую-нибудь молодежь.

– А что? – сказал стоявший поблизости угрюмый черноволосый тип, ростом повыше Свиридова. – Вполне себе версия. Мы ж люди безобидные, так? Нам сказали – мы пришли. Меня, кстати, Григорием зовут, Григорий Абрамов.

В списке уже общались запросто, знакомились и включались в чужие разговоры без церемоний. Все поспешно представились: сефард оказался Аркадием Липским, режиссером эстрадных представлений, Абрамов служил в автосервисе, а беспомощного юношу звали Данилой, и работал он редактором в «Бессоннице».

– Непохоже, – усомнился Клементьев. – Я все-таки думаю, что это их первая попытка всех собрать и, что ли, сагитировать… Знаете, как ветерана приглашают к призывникам.

– И нас всех хотят рекрутировать туда? – не поверил Свиридов.

– Очень может быть.

– Не выпить ли для храбрости? – предложил Липский.

– Ни в коем случае, – резко отказался Клементьев. – И вам не советую. После – сколько угодно.

Свиридов обратил внимание на человека, которого хорошо знал в лицо, видел на нескольких премьерах, но представлен не был. Это был обозреватель какого-то FM – здесь же, в «Октябре», они пересекались раз десять и даже мимолетно кивали друг другу; странно было, что он тоже загремел в список – хотя мог находиться тут и по своим делам: не явился же он на дачу к Вулыху. В прочих залах шло кино, жизнь продолжалась, пока прокаженные прослушивали свою спецпропаганду. Свиридов все-таки решил подойти.

– Сережа! – обрадовался журналист. Ему было под пятьдесят, подвижное обезьянье лицо, шкиперская бородка. – Я все смотрю на вас и думаю – вы, не вы?

– Что, переменился?

– Да нет, просто что вам тут делать…

– Я по списку.

– Вона! – Журналист откровенно обрадовался. – И вас загребли?

– Ну, я пока еще не очень понял, куда… Простите ради бога, я не помню, как вас…

– Андрей Волошин меня зовут, – »Столица-FM». Я еще на «Свободе» рассказывал про одну картину вашу, помните? Ну эту, где он просил-просил другой глобус и получил…

– А, мультик. – Свиридов сочинил его когда-то для Туркоса, между делом. Получилось смешно, нестыдно, они думали даже запузырить серию, но умер Татарский, и проект прекратился. – Там Леша больше придумал, чем я…

– Хорошая была история. Ну и что вы думаете про все это?

– Да я надеялся, вы мне сами сейчас расскажете…

– Подождите, надо посмотреть, что они нам тут расскажут. Я сначала думал – это идеальная модель общества, всякой твари по паре. Но что-то много киношников на сто восемьдесят человек, не находите? Значит, наверное, вякнули где-то что-то…

– Ну вы хоть вякнуть можете – там, на «Столице». А я-то где?

– Мало ли, в разговоре, по телефону.

– А, бросьте. Хотя вам положено, вы же за свободу…

– А вы нет? – мгновенно посерьезнел Волошин.

– Да и я за свободу, – успокоил Свиридов, – только кто ж ее когда видел…

– Ну, вы человек молодой, небось пешком под стол ходили в восемьдесят седьмом. А я видел. Да и потом видел. Даже на НТВ при Гусе было больше свободы. – Свиридов вспомнил, что Волошин действительно дружил с Лосевым, тем самым, что еще так недавно злорадствовал при свиридовском задержании на границе, и даже появлялся у него на программе в качестве эксперта. – Понимаете, всякий список составляется исключительно для ограничения. Начало свободы – отмена всяких списков, я из поколения, которое это отлично помнит. В восемьдесят пятом году – я только на иновещание пришел – все было по спискам: эти темы можно, эти нельзя. Этим пайки первой категории, этим второй. Эти люди Писенко, им можно побольше, а эти люди Лукашова, они церберы. И так далее. А потом человек стал что-то значить сам по себе, вне списка, но это было недолго.

Фон: шум, смех, разговоры, девки с голыми пупками. Свиридов не стал бы прописывать фона, с некоторых пор он все видел размыто, слишком был сосредоточен на списке, нагноившейся этой занозе.

– Я недавно у Леонтьева прочел, что начинается новая инвентаризация страны, – вспомнил он. – Надо все учитывать заново, вот и список…

– У Константина Леонтьева? – изумленно спросил Волошин.

– Константин умер, – пояснил Свиридов. – У Михаила.

– А… – протянул Волошин. – Что ж вы, батенька, дрянь такую читаете?

– Но идея-то здравая, нет?

– Идея идиотская, даже если бы была Константина. Инвентаризация страны при ЧКГБ – это капитализация курятника лисой. А волки с IPO помогают, для легальности. Наверное, за процент. Так не тащили ни при каком Ельцине, потому что по крайней мере знали пределы, и был задан вектор.

– Вектор и был – тащить…

– Ну, это вы не наговаривайте. Вектор был другой, все его знали, он не исключал, конечно, и некоторого «тащить», но к этому не сводился. Все, что было тогда утащено, сегодня работает, а все, что утаскивается сейчас, лежит на иностранных счетах, и мы этого больше не увидим. А разговоры про инвентаризацию – это операция прикрытия, в данном случае идейного. За отсутствием других идей. А по-нормальному это называется – взять на карандаш. Я только не понял пока, в какую графу мы у них попали.

– Наверное, воспитуемых, – сказал Свиридов.

– Если из сегодняшнего мероприятия исходить, то да. А если нет… Вы не хотите, кстати, на «Свободу» ко мне зайти, поговорить про все это дело?

– Говорить-то пока не о чем особо, – сказал Свиридов. Меньше всего он хотел портить себе жизнь выступлениями на «Свободе». Этак можно было и «Родненьких» лишиться.

– Наши пока тоже не очень хотят про это делать, – успокоил его Волошин. – Они говорят: проверьте, что за список. Мало времени прошло. Но я это раскопаю, не беспокойтесь. Если что узнаете – сообщайте, хорошо? Вот мобильный.

Свиридов внес его прямой дорогостоящий номер в телефонную книжку своей «Моторолы», и они отправились в пятый зал, где уже рассаживались списанты.

На красной бархатной сцене, подсвеченной красными, белыми и синими прожекторами густых госцветов, за длинным столом рассаживались люди в черном. Все они были почти неотличимы. Справа на столе громоздилась стопка книг в роскошных золоченых обложках. Ведущего Свиридов узнал – это был бородатый, осанистый, тенористый Кошмин с «Московии», в прошлом малоудачливый рокер, нашедший впоследствии Бога и теперь пропагандировавший всяческое «Любо».

– Дорогие друзья! – начал Кошмин высоким деловым голосом. – Прежде всего позвольте поприветствовать всех собравшихся и призвать вас к активному участию в дискуссии, потому что этот стол, прекрасный вот этот стол, который вы видите перед собой на сцене, – он постучал по нему кулаком, подчеркивая надежность стола, – он только кажется квадратным, а на деле он круглый, и я надеюсь, что мы все вместе и, так сказать, от души. – Что именно будет делаться вместе и от души, он не пояснил. – Мы собрались на презентацию второго выпуска книги, первый том которой уже стал, не побоюсь этого слова, сенсацией и безусловным фаворитом читательского спроса, это, как вы понимаете, «Русский проект», история которого достаточно известна. Вы знаете, конечно, что это, так сказать, загадочная рукопись, или, в компьютерный век живем, загадочный файл, поступивший всем руководителям центральных СМИ и наиболее выдающимся государственным деятелям и начинавшийся словом «Опомнитесь!». Вот, собственно, это слово стало в известном смысле девизом года, и уже сегодня список опомнившихся насчитывает многие сотни имен.