Текст книги "У стен недвижного Китая"

Автор книги: Дмитрий Янчевецкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

По всему лагерю горели костры. Дымили и трещали походные печки, наскоро сделанные из глины и песку. В котлах кипятили чай и варили рисовую кашу для позднего ужина.

Ночь была горячая, душная, и поэтому солдаты, скинув с себя всю одежду, сидели в одних шароварах, на циновках, вокруг костров, покуривали длинные трубки, пили чай или разбавленное теплое ячменное вино из маленьких чашек, кричали, шумели, бранились, пели гнусавым голосом заунывные песни, издевались над ихэтуанцами, из которых до сих пор ни один еще не воскрес, и проклинали забравшееся в Тяньцзин иностранное войско, которое не было никакой возможности оттуда выбить.

Другие солдаты молча слушали, поддакивали и чистили свои ружья. Третьи солдаты полураздетые, подложив под себя циновки, вповалку спали под открытым небом между палатками и, разбитые от усталости после дневной пальбы и наевшись вволю рису, потрясали застывший воздух своим могучим храпом.

Более азартные солдаты сидели кружком в своих палатках, на циновках и на одеялах и, при свете бумажного фонаря или масляной коптевшей светильни, пытали свое счастье в кости или карты. Играли шумно, с криком, с остервенением; крепко ругались при проигрыше, ободрительно хлопали друг друга по голым, бронзовым, лоснящимся спинам, а при выигрыше, хохоча во все горло, жадно хватали чашку, наполненную медными чохами, и с удовольствием звенели монетами.

Они были так увлечены игрой, что не обращали никакого внимания на стоны и подавленные крики, которые доносились из соседних палаток, в которых китайские доктора лечили раненых солдат. К свежей ране они прикладывали раскаленное железо, чтобы остановить кровь, протыкали рану раскаленными иголками, вправляли вывихнутые ноги и руки и раздробленные кости, накладывали пластырь и перевязывали. Промучив своего пациента, который был ни жив ни мертв от такой хирургической операции и, стиснув зубы, обливаясь холодным потом, удерживаясь от крика, с китайским мужеством выносил эти терзания, врачи ободряли раненого и давали ему выпить ведро какой-то темной и пахучей жидкости. Одним для очищения крови давали отвар из полевых кузнечиков, а других для приобретения храбрости поили прекрасно действующим средством – желчью тигра. Через несколько дней раненый либо умирал, либо поправлялся, и тогда все солдаты дивились искусству врачей.

Посредине лагеря большие бумажные промасленные фонари, повешенные на треноге, и пестрые треугольные знамена, украшенные лентами и бахромой, с нашитым иероглифом «Не», указывали, что здесь находится палатка начальника китайских войск генерала Не Ши Чэна.

Эта палатка ничем не отличалась от прочих офицерских палаток. Повешенный внутри бумажный фонарик тускло освещал разложенные на земле гаоляновые циновки, стеганые одеяла, маленькую, очень жесткую, обшитую узорами подушку для головы, кованый ларец с бумагами, шашку и револьверы генерала, брошенные на циновки.

В соседней палатке, при свете фонаря, севши на корточки, развернув кожаные расписные портфели, разведя тушь водою, на длинных листах, кистью, адъютанты спешно строчили донесения генерала в Пекин о положении дел.

Генерал Не Ши Чэн был взбешен. Мрачно сдвинув брови, решительными шагами он быстро ходил перед своей палаткой. До сих пор он был сторонником порядка и спокойствия в Китае, и поэтому он отчасти был на стороне иностранцев. Он старался всеми силами не допустить боксеров до столкновения с иностранцами и хотел в корне уничтожить движение боксеров вокруг Тяньцзина, насколько это было в его средствах. Но когда он увидел, что уже значительные иностранные отряды вторглись в Чжилийскую провинцию, угрожают Тяньцзину и Пекину и взяли штурмом форты Таку, он почувствовал, что его родина и столица в опасности. Когда он узнал, что много воспитанников Тяньцзинской военной школы перебито иностранцами; когда он увидел, сколько раненых солдат каждый день приносят в его лагерь, в нем закипело негодование патриота и чувство беспощадной мести.

«Цивилизованные варвары! – думал генерал Не в ярости. – Цивилизованные лгуны, обманщики и ханжи, которые хвастаются своим миролюбием и какими-то прекрасными законами. Молодых учеников, которых они сами же обучали их наукам, они передавили как улиток! А еще они хвастаются соблюдением каких-то законов войны и просили нас подписать какой-то договор! Хорошо, что мы не подписали! Теперь мы имеем полное право не выдавать им раненых и пленных. Я прикажу перебивать их всех как черепах. Как я ненавижу этих назойливых бродяг! Не объявив даже нам войны, они ворвались к нам со своими войсками без нашего разрешения и хозяйничают в нашей земле, как дома.

Какой бы шум подняли иностранцы, если бы мы своими войсками стали помогать нашим китайцам за границей. А мы должны молчать, радоваться и благодарить, что они устраивают у нас порядок пушками. Вот за те пушки, которые нам продали немцы, я их действительно благодарю. Хорошие пушки! и гораздо скорее выпускают снаряды, чем русские пушки. Кажется, я у русских перебил много народу. Благодарю моего друга Воронова: хорошо обучил стрелять моих наездников! Друг! Теперь, вероятно, он так же командует русским войском против меня, как я против него, если он вовремя не уехал из Тяньцзина, как я его предупреждал. Друг!» – подумал он и месяц осветил на его смуглом, суровом, обыкновенно самом благодушном лице презрительную улыбку. Ему вспомнились веселые русско-китайские обеды с французским шампанским, на которых он столько раз встречался с Вороновым и другими русскими.

«Какие храбрые солдаты эти русские! Совсем как в древности китайцы, когда они владели четырьмя странами света. Я который день бью их и никак не могу выбить с вокзала. Крепки как яшма! Но если наше правительство не пришлет нам больше войск, то я недолго продержусь здесь. Эти иностранцы так хорошо стреляют, что я с моим отрядом и сумасшедшими ихэтуанцами, которые всюду лезут и только мешают, ничего не могу поделать. Да есть ли у нас теперь правительство? Я не знаю, кого слушаться и кого признавать? Князя Дуаня? который не понимает ничего в политике и повергнет Китай и Цинскую династию в пучину гибели. Если он сейчас же не вступит в переговоры с иностранцами, то будет поздно и вечно жадные и голодные иностранцы снова возьмут и разграбят Пекин. Но чем больше они возьмут, тем ненасытнее и несговорчивее они станут! Я знаю их. Сперва они захотели проповедовать одну свою веру. Мы позволили. Но этого оказалось мало, и они стали проповедовать уже несколько вер, как будто у нас и своих мало. Потом они захотели торговать. Мы позволили.

Сперва они хотели торговать в прибрежных городах, а теперь уже эти скорпионы лезут внутрь страны и желают строить свои железные дороги, чтобы было легче впиваться в нас. Потом их жадные и завистливые пасти потребовали от нас напрокат портов. Мы и это дали, чтобы отвязаться от назойливых москитов. Наконец, они потребуют от нас, чтобы мы им отдали в аренду сперва одну провинцию, а затем и весь Китай. Но хватит ли у них на это золота и серебра. Если же они так богдыхански богаты, то зачем же они к нам лезут? Не понимаю. Или, быть может, они намерены завоевать Китай и сделать нас, свободных китайцев, своими рабами? Ну тут они, вероятно, так же подавятся, как давились все наши завоеватели. И наш старый дракон так же проглотит всех их, как он уже проглотил монголов и маньчжур. Неужели они не знают и не боятся наших летописей? Варвары!

Мы никоим образом не должны допустить их до Пекина. Я буду всеми силами удерживать их в Тяньцзине, чтобы они не двинулись дальше. Может быть, тем временем у нас установится порядок и понимающее, разумное правительство. Тогда мы начнем переговоры. Иностранцы так ведь любят вести эти мирные переговоры! Они столько написали нам бумаг о мире и дружественных отношениях, о порядке, спокойствии, безопасности и о собственности, которой они никогда не уважали! Не нравятся им наши порядки и обычаи – так пусть не лезут к нам! Ведь гонят же они наших китайцев из Америки и Австралии. Отчего же мы не можем их гнать? Янгуйцзы! Хуаншан – император, по слухам, заточен на острове Лотосова озера в Пекине. Ситайхоу – императрица доверилась во всем князю Дуань и поручила ему и Дун Фу Сяну управление государственными делами, в которых они ни одной точки не смыслят. Князь Дуань объявил, что он не успокоится до тех пор, пока для него не будет приготовлено ложе из кожи посланников.

Не думаю, чтобы это ложе было приятно и удобно. Дуань-ван-е напрасно воображает, что иностранцев будет так легко прогнать нашими новыми пушками из Германии. Я совершенно не понимаю, на что они там, в Пекине, рассчитывают и что они там делают. Сперва они приказывали мне уничтожать ихэтуанцев. Когда я начал уничтожать этих разбойников, из Пекина объявили мне выговор и приказали дружить с ними. Князь Дуань развел теперь в Чжили такой пожар восстания, который ничем больше не потушить. Они скоро убедятся, что я был прав, когда начал сразу избивать ихэтуанцев и жечь их деревни».

Гул, который доносился с разных концов бодрствующего лагеря, усилился. Послышались крики, вопли и, наконец, выстрелы, заставившие генерала Не вздрогнуть.

– Опять ихэтуань! Узнайте, что там за беспорядки! – крикнул Не таким гневным голосом, что его адъютанты, бывшие в соседней палатке, бросив тушь и бумагу, вылетели, точно гончие собаки, и понеслись в разные стороны.

Шум становился более грозным. Выстрелы учащались. Адъютанты не успели еще вернуться, как верхом на лошади прискакал китайский офицер, в белой шапке грибом, с красной кистью и павлиньим пером, данным за отличие. Соскочив с лошади на почтительном расстоянии от генеральской палатки, он доложил, низко кланяясь:

– Да жень! Великий господин! Ихэтуанцы снова подрались с нашими солдатами. Те и другие стали стрелять друг в друга из ружей. Уже есть несколько раненых и убитых. Офицеры сидят в своих палатках и не решаются выйти к толпе, чтобы прекратить драку, так как боятся.

– Опять Чжань? – спросил с негодованием Не.

– Да, Чжань объявил, что здесь, в лагере, он «самый главный, так как он послан Небом. Поэтому он подстрекает ихэтуанцев и солдат, чтобы они повиновались ему, а не тебе. Он потребовал, чтобы все добро, награбленное у христиан и иностранцев, солдаты несли прежде всего к нему.

Лицо Не Ши Чэна налилось кровью. Его маленькие глаза нетерпеливо забегали.

– Прикажи трубачам играть выступление. Пусть все ины-батальоны строятся. Пехоту выслать вдоль насыпи железной дороги. Открыть огонь сразу из всех окопов и затем наступать на вокзал. Ихэтуанцев выслать в первый ряд. Пусть они примут первые пули и снаряды. Начать атаку по моему приказанию. Позвать мне Чжаня! Где же Чжань?

Офицер ускакал исполнять приказание.

Один из адъютантов прибежал впопыхах и доложил:

– Да жень! Великий господин! Ихэтуанцы дерутся с солдатами. Чжань подговаривает ихэтуанцев не слушаться офицеров и ругает великого господина. Когда я доложил ему приказание великого господина немедленно явиться к великому господину, Чжань ответил, что здесь он сам великий господин, и если великому господину нужно видеть великого господина ихэтуанцев, то пусть великий господин сам пожалует к нему. При этом Чжань обругал маленького офицера великого господина и отправил меня назад к великому господину.

– Возвращайся назад к этому разбойнику и скажи ему, что если он сейчас же не явится ко мне, то ко мне принесут его дурацкую голову! – закричал Не и ушел в палатку, где он одел на себя саблю и положил в карманы два револьвера.

Чжань явился с большим кривым мечом за поясом.

– А! Чжань! Ты пришел? – заговорил Не свирепо, выйдя из палатки.

Не и Чжань впились друг в друга глазами, и оба, дрожа от ярости, стали друг перед другом.

До боли сжимая рукоятку сабли, генерал Не продолжал:

– Ну что же, Чжань? Что твой кулак? Ты хочешь быть здесь первым? Будь первым! Тебе ведь так хорошо помогает твой кулак правды и согласия… Ваши духи, чудеса, заговоры, упражнения и ладонки вас так хорошо спасают! Еще ни один ихэтуанец не погиб от дьявольской пули. Но почему же твои люди, которые не боятся пуль, не хотят идти сражаться впереди всех? Мы люди маленькие, бедные и простые. Мы боимся пуль. А вы хвастаетесь вашими чудесами и боитесь выйти в поле. Вы храбры, когда вам нужно бить своих же. Трусливые собаки! Но когда вы должны драться с иностранными солдатами, тогда ваша заячья храбрость тонет в грязной луже вашей трусости и глупости. Вы говорили, что не можете драться, потому что у вас нет ружей.

Я дал вам ружья, но вы стали из них стрелять в моих же солдат и только раздражали небесных духов вашими глупыми выстрелами. Теперь ты подстрекаешь против меня твоих дураков и моих же солдат. Чего ж ты хочешь еще? Вы уже разорили всю страну, огорчили императора, сожгли пол-Тяньцзина, довели до того, что иностранные войска взяли Таку и скоро возьмут Тяньцзин и Пекин. Ваши чудеса принесли нам только одни несчастия! Чего же тебе еще нужно? – кричал Не и заметил, что Чжань хватается за свой меч.

– А! Разбойник и бездельник! Ты хочешь убить меня?!

В одно мгновение Не выхватил саблю из ножен и с размаху со всей силой ударил по загорелой шее Чжаня.

Чжань упал, захрипев и тяжело стукнувшись о землю. Алая, горячая кровь забила струей.

– Уберите эту гадину! И дайте мне воды умыться! – сказал Не, довольный меткостью и силой своего удара. Его лицо, руки и платье были обрызганы свежей кровью.

Подбежали солдаты и унесли труп и едва державшуюся голову Чжаня.

Офицер снова прискакал на коне и доложил:

– Да жень! Все войска выступили из лагеря и теперь обстреливают вокзал. Импани бомбардируют Цзычжулин – французское поселение. В передние ряды наших окопов мы погнали ихэтуанцев. Сперва они не хотели идти, но я приказал по ним стрелять, и тогда они пошли. Только от них мало пользы. Они совсем не умеют стрелять, только напрасно выпускают пули в небо. У них очень много убитых и раненых.

– Тем лучше! – ответил Не. – Чем больше их перебьют иностранцы, тем лучше. Лошадь!

Солдаты подвели красивую белую лошадку под иностранным седлом и узорчатым китайским чепраком.

Генерал Не одел белую шапку с красным шариком и красной бахромой, сел на коня и поскакал к окопам, чтоб повести китайцев в атаку на русских.

Когда боксеры, бывшие в передних цепях, один за другим стали падать от дружных и убийственных залпов, гремевших с вокзала, и когда они, видя, что их огонь нисколько не останавливает неустрашимых и неуязвимых русских, побежали в смятении обратно из окопов в лагерь, – генерал Не приказал, чтобы его солдаты и полевые батареи встретили огнем спасавшихся к ним боксеров.

Попав под перекрестный огонь русских и своих, боксеры в ужасе разбежались.

Генерал Не приказал остановить общую атаку на вокзал, а к полудню приказал стрелкам и всем батареям прекратить огонь, пока не кончится междоусобие и предводители боксеров не будут изгнаны из лагеря и Тяньцзина.

Боксеры бежали в Пекин. Защищать Тяньцзин остались только правительственные войска и добровольные дружины, которым было роздано огнестрельное оружие.

Международное сражение 30 июня

В историю русских войн занесена еще одна блестящая страница… У стен недвижного Китая 30 июня 1900 года русские войска, верные боевым заветам своей родины, одержали славную победу над неприятелем, который превосходил их численностью не менее, как в пять раз. В течение 6 часов русские войска последовательно выбили китайцев из их позиций, заняли 2 неприятельских батареи и 2 лагеря и обратили в бегство находившиеся перед ними неприятельские войска. Смелое и победоносное движение русских, верными и ценными союзниками которых оказались японцы, немцы и французские горные батареи, решило участь Тяньцзина: осада была снята и китайские регулярные войска бежали.

Общая атака союзных сил должна была быть начата с рассвета 30 июня, но в своих дальнейших действиях каждый иностранный отряд был самостоятелен.

Русские выбрали самую трудную задачу: наступать на китайский город с восточной стороны – со стороны совершенно открытой равнины, для того чтобы выбить китайцев из их передовых позиций, отнять их полевые батареи и по возможности добраться до фортов-импаней. С южной стороны, также совершенно открытой, должны были наступать также русские войска, задачей которых было произвести демонстрацию с этой стороны, чтобы отвлечь внимание неприятеля с восточной стороны. С западной стороны должны были наступать японцы, англичане и американцы с целью атаковать китайский застенный город и по возможности дойти до фортов-импаней. Немцы шли с русскими. Французы частью с нами, частью с японцами.

Диспозиция атаки была составлена начальником Печилийского отряда, генерал-майором Стесселем, и блестяще приведена в исполнение войсками, находившимися под его командованием. Кроме русских войск, в его распоряжении были две немецкие морские роты, французская горная батарея и 2 английских осадных орудия. Переправа части наших войск через Лутайский канал также была произведена по плану генерала Стесселя.

Предварительно рекогносцировками капитанов Генерального штаба Вэйля, Болховитинова, инженер-капитана Санникова и сотника Григорьева было обнаружено, что ближайшие китайские войска находятся в 4 верстах, возле порохового склада у Лутайского канала. Сотник Григорьев обнаружил присутствие китайской кавалерии в 6 верстах от нашего лагеря, за арсеналом.

Кроме того, было установлено, что наши войска, пройдя обнаженную равнину, лежащую между лагерем, арсеналом и китайским городом, должны будут последовательно взять с бою два весьма трудных препятствия, за которыми укрепились китайские стрелки: городской вал и насыпь железной дороги. Затем предстоит взять три китайские батареи, причем нужно было считаться с артиллерийским огнем из импаней-фортов.

Согласно диспозиции русские войска были разделены на следующие боевые колонны:

Авангард полковника Ширинского. 1 рота 9-го полка; 7 рота 10-го полка; 3 рота 12-го полка, взвод казаков, команда саперов капитана Санникова и 60 матросов десанта мичмана Вырубова.

Выступление в 9 часов вечера.

Правая наступающая колонна полковника Анисимова. 4, 5, 8 роты 9-го полка; 4, 6 роты 10-го полка; 2, 6, 8 роты 12-го полка; 2 роты германцев; 4 пулемета; 1 французская горная батарея и 2 взвода казаков. Всего 10 рот, 6 орудий, 4 пулемета, полусотня. Задача авангарда и правой колонны: быстро и скрытно подойти к Лутайскому каналу, устроить переправу, перевести сколько удастся войск до рассвета, двинуться по обоим берегам, взять китайские позиции до железной дороги и – в случае возможности – ворваться в предместья Тяньцзина и атаковать форты.

Выступление в 11 часов вечера.

Левая демонстративная колонна полковника Антюкова. 2, 3, 8 роты 10-го полка; 2-я и 3-я легкие батареи Восточно-Сибирского стрелкового артиллерийского дивизиона; взвод читинцев. Всего 3 роты, 16 орудий, 1 взвод. Задача: на рассвете демонстрировать с фронта; вести артиллерийское состязание. Когда правая колонна начнет наступление, левой колонне также двинуться в атаку.

Выступление в 2 часа ночи.

Резерв полковника Савицкого. 2, 6, 7 роты 9-го полка; 5 рота 10-го полка; 4 и 5 роты 12-го полка. Все нестроевые роты, 1 взвод читинцев. 2 десантных морских орудия (120-мм) были сняты с крейсера «Владимир Мономах» и доставлены по реке Пэйхо с большим трудом в Тяньцзин. Орудия были поставлены, под руководством лейтенанта Клюпфеля, при дружной и трудной работе моряков и саперов, на левом берегу Пэйхо, в 1 версте ниже русского понтонного моста.

Задача этих двух орудий и 2 английских осадных орудий (одно из них – «Дядя Том»), поставленных по насыпной дороге в арсенал: открыть с рассветом огонь по форту и отвлечь его осадные орудия от наших колонн.

Охрана арсенала — главного опорного пункта русского отряда. 3 рота 9-го полка; 1 рота 10-го полка; 7 рота 12-го полка; 2 пулемета; 6 китайских орудий.

Адмирал Алексеев должен был со своим штабом находиться в северо-западном углу арсенала, где была поставлена батарея из китайских орудий. Наши офицеры сами снаряжали для этих орудий снаряды из оставленных китайцами материалов.

В распоряжении генерала Стесселя, бывшего при колонне полковника Анисимова, находились: 4-я сотня читинцев; взвод 3-й сотни читинцев и взвод 6-й сотни верхнеудинцев, для производства преследований, нападений, разведок и установления связи и летучей почты между колоннами и арсеналом, в котором присутствовал адмирал Алексеев. Связью между частями заведовал подполковник Илинский, принимавший ближайшее участие в составлении диспозиции боя.

Ночная переправа

Тяньцзин покоился в гробовом молчании.

Горячая, задыхающаяся ночь дремала над арсеналом и грела своим теплым дыханием и без того сожженную солнцем спавшую равнину. Воздух не дрогнул. Ни один выстрел или крик не дерзал нарушить последних часов величавой тишины и спокойствия. И только невидимые кузнечики, спрятавшись между листьями тополей, храбро и неутомимо пиликали своими крылышками одну и ту же трескотню и точно смеялись над страхами и тревогами одних людей и жестокостью других.

Страшное шипение и скрипение послышалось в поле вокруг арсенала. Гул голосов, треск колес и звон копыт и топот солдатских ног. Я вскочил на казацкого коня и выехал из арсенала в поле. Что-то черное, неуклюжее, длинное и непонятное, шипя и пыхтя, ползло по дороге между посевами кукурузы и гаоляна. Спереди и сзади правильными рядами шли солдаты. Казалось, что в поле плыли и извивались какие-то чудовища.

Если бы китайцы прислушались и послали сюда разъезд, то, благодаря яркому сиянию луны, они могли бы разглядеть непонятные обозы и русских солдат, которые шли на них.

Эти обозы странной формы везли нашу переправу, а русские солдаты составляли авангард Ширинского.

Для самой быстрой и легкой переправы наших войск через канал, генерал Стессель составил необыкновенно простой и остроумный способ: было взято 7 шаланд-барж и в каждую запряжено по 6 лошадей, которые и тащили шаланды волоком по земле от лагеря до канала. Фашины – вязки гаоляна – перевозились на двуколках, a 2 шлюпки и настилка переносились на руках.

От лагеря до канала нужно было идти 10 верст. До арсенала шли вне опасности, но за арсеналом до канала (6 1/2 верст) предстояла очень трудная часть пути. Китайцы могли заметить движение русских рот и открыть по ним артиллерийский огонь. Уничтожить всю нашу переправу гранатами было бы очень легко и вся наша экспедиция была бы проиграна.

Белые рубашки и фуражки наших стрелков далеко блестели, освещаемые луною. Направо и налево ясно виднелись китайские деревни, которые могли бы дать знать китайским аванпостам о движении враждебных войск.

К счастью, и китайские деревни и китайские передовые батареи, окончив свой чифань-ужин и напившись вдоволь чаю, настоянного на воде, которая веками омывает могилы их предков, должно быть, сладко спали, если только можно было сладко спать в то горькое время.

Судьба хранила наш авангард, и даже луна скрылась за облака, чтобы не выдать своим светом смелых воинов в белых рубашках и кителях.

Рота за ротой шли в глубоком молчании. Слышен был только странный шум волочившихся шаланд, но этот шум терялся в неподвижном воздухе ночи. Наши стрелки, саперы и моряки то шли по оголенной выжженной равнине, то погружались в гаолян и кукурузу, которая местами чудом уцелела.

Наши солдаты шли тихо, в полном порядке, не разговаривая.

Меня поражало то серьезное, почти благоговейное чувство, с которым наши солдаты шли в бой, отлично сознавая, что их ожидает впереди. Для этого им достаточно было оглянуться на те носилки, которые несли позади.

Убедившись собственными глазами в стойкости и неколебимой твердости русских солдат, иностранцы говорили, что с такими солдатами они бы делали чудеса. Но, конечно, наши командиры делали и будут делать чудеса со своими воинами и без помощи иностранцев. Но с некоторыми иностранными войсками едва ли и наши командиры что-нибудь сделают.

В 11 часов ночи наш авангард благополучно подошел к каналу, 2 шлюпки были спущены в воду и сейчас же началась переправа рот в шлюпках по каналу. Шлюпки быстро скользили от одного берега к другому, и чрез 2 часа 2 1/2 роты уже были на той стороне канала, где они сейчас же залегли и окопались.

В 2 часа ночи подошли главные силы правой колонны, со своим начальником Анисимовым. Приехал начальник отряда Стессель. Подошли 2 роты храбрых германцев, в синих куртках, которые темной массой расположились в отдалении. Подошла французская батарея.

Приволокли, наконец, и шаланды, которые были немедленно спущены на воду. К сожалению, благодаря Ганнибаловскому способу их перевозки, 3 шаланды оказались подбиты и затонули. В остальных шаландах начали перевозить людей, и кроме того был перекинут фашинный мост. Переправой заведовал Санников. Несмотря на спешность и хрупкость способов передвижения, все стрелки благополучно перебрались, с помощью матросов и саперов, на другую сторону, и не было ни одного несчастного случая.

Луна выплыла из-за туч и осветила низкие пустынные берега Лутайского канала. Позади нас, за полями кукурузы, спали две деревни. Китайские батареи тоже спали.

Выше по каналу раздался выстрел. Наш дозор привел двух китайцев, которые были захвачены возле деревни. Генерал Стессель приказал мне их допросить.

Я отвел их в сторону. Оба китайца дрожали от страха, кланялись в ноги и уверяли, что они ни в чем не виноваты. Я сказал им, чтобы они ничего не боялись и говорили только правду. Китайцы несколько успокоились и сообщили, что они поселяне, живут в соседней деревне, пашут землю и вышли из фанзы ради одного любопытства, за которое они так тяжко наказаны. Они вовсе не солдаты, и никаких китайских войск нет по сю сторону канала. В расстоянии около 10 ли – 5 верст отсюда, по ту сторону канала расположились китайские войска в количестве около 10 000 человек. У них есть и пушки. Все это я доложил генералу.

В то же время Анисимов представил генералу старую карту, на которой значилось, что, кроме Лутайского канала, имеется еще другой канал, который преграждает нам путь к китайским позициям. Рассвет был уже близок. Войска не имели ни времени, ни средств переправиться через второй канал, так как средства переправы были испорчены. Генерал Стессель был поставлен в крайнее затруднение. Если переправить через канал незначительный отряд, он может не выдержать контратаки китайцев. Если там есть еще канал, то отряд может быть отрезан и разбит. Но большой отряд также может там попасть в ловушку между каналами.

Переправлять ли весь наступающий отряд на другую сторону канала или нет? Если там действительно есть другой канал – время упущено и все дело потеряно.

– Теперь я попался! – проговорил генерал, сел на камень и закрыл лицо руками. – Послать казаков узнать!

Есаул Ловцов с несколькими казаками поскакал в карьер вдоль канала. 15 минут тянулось мучительное ожидание. А между тем восток быстро светлел и нужно было открывать атаку. Далеко был слышен топот казачьих лошадей, который сперва затихал, а потом стал снова усиливаться. Казаки прискакали обратно.

– Никакого другого канала нигде не видно, ваше пр-ство! – крикнул запыхавшийся Ловцов с другой стороны канала.

– Допросить еще китайцев! – приказал Стессель.

По каналу плыли шаланды с рисом. Лодочники были схвачены, а их баржи употреблены для переправы. Я допросил этих китайцев. Они говорили то же самое, что китайских войск и пушек ближе 10 ли не имеется. Другого канала, кроме этого, также нет. Захваченные китайцы были оставлены под стражей, чтобы не дали знать китайским войскам о приближении русских. Медлить нельзя было.

Тогда генерал Стессель решил разделить силы, усилить авангард Ширинского и переправить на другую сторону еще 5 рот. В 3 ¾ часов утра все назначенные силы без затруднений перебрались на другую сторону и переправа кончилась. Остальная часть наступательной колонны пошла по сю сторону канала.

По фашинному мосту я также добрался до другого берега, провалившись в воду только один раз. Услужливые саперы сейчас же вытащили меня из воды с помощью веревок и досок. Лутайский канал имеет около 60 шагов ширины и 7 футов глубины; канал выкопан весьма основательно, но вода отдает предками Китая, в чем я мог лично убедиться.

Стало светать. Кругом необозримые поля гаоляна. Китайцы наконец начали просыпаться. Один китайский кавалерийский офицер поехал узнать, что за движение происходит у канала. Он налетел на наш секрет – на несколько стрелков, залегших впереди авангарда, в траве. Китайский драгун, увидя русских стрелков в нескольких шагах от себя, очень испугался и мгновенно полетел обратно, но не успел… три наших метких пули настигли его, и он упал замертво с лошади. Его конь был также убит.

Было 4 часа утра. Сумрак рассеялся, и солнце своими косыми лучами ярко освещало двигающиеся русские колонны по сю и по ту сторону Лутайского канала.

По ту сторону развернутым строем, примыкая к каналу левым флангом, быстро и плавно, как волна прилива, шли роты стрелков и взвод казаков 3-й читинской сотни. За ними плыла вторая волна – резерв, состоявший из 3 рот. Это был авангард подполковника Ширинского.

По сю сторону, примыкая правым флангом к каналу, шли: рота 12 полка, французская батарея из 6 орудий и германская рота. В резерве были: одна рота, 4 пулемета и другая германская рота. Это была колонна Анисимова.

Генерал Стессель шел со своим штабом по сю сторону канала, управляя движением всех колонн. При нем находился начальник штаба Илинский и Вэйль. При Анисимове Болховитинов. В разных направлениях носились казаки с донесениями.

Одна наша рота, моряки и саперы оставлены у переправы для ее охраны. Здесь же доктору Падлевскому поручено устроить перевязочный пункт, который вместе с переправой был перенесен затем ближе к месту боя.

В демонстративной колонне

Далеко от нас, со стороны лагеря, двигалась демонстративная колонна полковника Антюкова: 2, 3 и 8 роты 10 полка, которым в 4 часа утра было приказано открыть огонь, чтобы отвлечь в их сторону внимание противника. Грянул залп.

В ответ на залп этих храбрых рот китайцы направили целую тучу пуль со стороны зарослей и городского вала, а две батареи у Шанхай-Гуаньских ворот и у железнодорожного моста направили все свои дула на отряд Антюкова. Ему пришлось принять на себя страшный орудийный и ружейный огонь, но он сделал свое славное дело. Его демонстративная колонна в действительности и неожиданно стала авангардной, и на ней сосредоточился главный огонь боя.

Две наших полевых батареи, под командою подполковников Мейстера и Горошкова, наша новая батарея в арсенале, составленная из китайских пушек, и «Дядя Том» английской батареи – всего 20 орудий – открыли убийственный огонь по китайским батареям. Завязывается жестокая взаимная канонада. «Грохочут пушки», лопаются шрапнели, убивая и калеча людей своими осколками. «Грохочут пушки»… но теперь нельзя сказать словами поэта: «Дым багровый клубами всходит к небесам». Только легкое облачко взвивается над орудием, из которого сделан выстрел. Теперь и мы и китайцы стреляем бездымным порохом.