Текст книги "Мы из Тайной канцелярии"

Автор книги: Дмитрий Дашко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 14

Ночь пролетела быстро. Явившийся под утро Турицын моё появление воспринял с философским спокойствием. Отстранённо выслушал придуманный рассказ (я на свой страх и риск дополнил его парой живописных подробностей), кивнул: «Обошлось, и слава Богу!», без лишних сомнений поделился со мной гардеробом – мы действительно были примерно одного роста и сложения, – а потом, зевая, сообщил:

– Вы уж простите, братцы. Спать хочу – мочи нет.

Завалился у себя в комнате и быстро захрапел.

– И что мне теперь делать? – спросил я у собиравшегося на службу родственника.

– Оставайся дома, а ежли есть желание – пошли со мной, – предложил он.

Подумав, я согласился. Хочешь не хочешь, но надо входить в роль и обустраиваться в этой жизни.

– Только ты поправляй меня, если я что-то буду не так делать, не по вашим правилам.

– Лады, – кивнул Иван.

Происшествий на пути к особняку Трубецких не случилось. Кое в чем меня поднатаскали. Я автоматически крестился при виде церкви, кланялся встречным высокого звания, увёртывался, чтобы не попасть под копыта, старался избегать современных словечек при разговоре. Попутно рассматривал вывески, ставшие для меня чем-то вроде учебника грамматики.

Не скажу, что дорога пролетела быстро, зато многое оказалось весьма познавательным. Как ни крути, другая эпоха, другой уклад жизни. Шутка ли: наши миры разделяют три бурных столетия. Один двадцатый век с его войнами и революциями чего стоит! На фоне этих потрясений технологический прогресс кажется третьестепенным явлением. Ну да, летаем время от времени из пункта А в пункт Б, колясок самобеглых понастроили, смартфоны по карманам рассовали – много ли счастья это нам принесло? Случайно ли с возрастом начинает тянуть в деревню, где травка-муравка, грибочки, ягодки, да рыбалка под боком? И плевать, что где-то звездолёты бороздят просторы Вселенной! А самое главное – ритм жизни иной. Не надо вечно торопиться и опаздывать, крутиться, подобно белке в колесе.

За триста лет столько всяких нюансов накопилось – голова кругом пойдёт! Но для себя отметил главное: люди между собой общались на простом языке, совсем не похожем на витиеватый слог из мемуаров.

Я когда-то ради прикола выучил характерный образец тогдашнего литературного «творчества»: «К любопытству же вашему и к поощрению, чтобы вы по своим состояниям еще лучшего в свете домогаться охоту не теряли, со всеподданнейшего просительного о увольнении от дел моего письма, также и с представленной притом о моих делах записки, также и с воспоследовавшего на оное всемилостивейшего указа копии к сведению вам представляю». [13]13
  Отрывок из мемуаров князя Я. П. Шаховского (1705–1777).


[Закрыть]Пока дойдёт, что это было, мозги набекрень съедут.

В быту никто над родной речью до такой степени не изгалялся. Язык, конечно, для меня был архаичен, но я быстро запоминал незнакомые слова и с удовольствием вворачивал при удобном случае или, как принято здесь говорить, при оказии. Предок мой аж от счастья светился – есть от ученика толк, не пропали наставления впустую!

Телепатическими штучками-дрючками мы не злоупотребляли, так, пару раз перекинулись мыслишками. Я задумался об эксперименте: интересно узнать, зависит ли наше «общение» от расстояния. Вдруг, чем дальше, тем слабей?

Потом мысли переключились на более прозаические вещи.

– Слушай, может, у твоих Трубецких нас хоть завтраком покормят? – с надеждой спросил я. – Второй день голодным хожу.

– Эх, – вздохнул Ваня, – сам не жрамши. В животе такая музыка играет, что твой полковой оркестр.

– Так ты намекни этому дворецкому, как там его – Гавриле. Пусть для нас расстарается. Дескать, будешь к нам с почтением, и мы завсегда навстречу пойдём. Кстати. – Я остановился. – Ты меня как представлять будешь?

– Э… Скажу, что помощник мой. Токмо они вряд ли спросют. Сами про себя так решат.

– Договорились. Лишь бы потом по шапке за самозванство не дали. А то буду Лжепетюня Первый. Он же последний.

С завтраком, увы, ничего не получилось. Не только мы, но и сами баре и их челядь остались сегодня на подножном корме. Повар Трубецких, выписанный не то из Франции, не то из Италии, затосковал по родине и справлялся с ностальгией при помощи старинного рецепта: топил тоску в вине. А изрядно приняв на грудь, стал абсолютно невменяемым.

Ладно б напился и бухнулся спать. Такое ему, может, с рук бы и спустили. Всё же особа импортная, «тонко чуйствующая». Принято у нас жалеть иностранцев. Со своими разговор куда короче. Не нами заведено, не на нас кончится.

Но этот «кутюрье» из мира высокой кулинарии принялся бузить: сбросил приготовленный завтрак на пол, схватив огромную поварешку, вытолкал взашей всю кухонную прислугу, заперся и принялся горланить песни на весьма мелодичном языке, в котором угадывались нотки средиземноморского побережья. Ясно, «соло итальяно». А голос у этого «Тото Кутуньо» оказался вполне ничего, хоть в Сан-Ремо отправляй.

Мы подоспели как раз к штурму. Устав увещевать словесно и поняв, что другого способа выкурить бузоватого иностранца нет, дюжие мужички с конюшни под руководством дворецкого Гаврилы принялись ломать дверь.

Сия баталия закончилась полной викторией осаждающей стороны. Под дружным натиском (а что: ломать – не строить) дверь вылетела вместе с косяком.

Домовой «спецназ» горохом попадал на скользкие полы кухни.

Отчаянный повар бросил поварёшку и схватился за здоровенный мясницкий нож. Мне при одном его виде стало страшно. Происходящее предвещало побоище в духе «Техасской резни бензопилой».

В глазах кулинара застыло нехорошее выражение.

– Нье подходите! Зарьежу! – закричал он на ломанном русском.

Все разом попятились к выходу. Самоубийц не нашлось: лезть сейчас под руку этому чумовому итальянцу опасно: прирежет и глазом не моргнёт.

И тут я получил мысленный сигнал от Ивана. Хрупкий, с виду совершенно тщедушный канцелярист выдвинулся на два шага вперёд, принял подобие боевой стойки.

«Пожалуйста, не надо, – взмолился я, зная, что сейчас мои беззвучные слова достигают адресата. – Ты же видишь, что с ним. Он в таком состоянии… На куски покромсает!»

«Прости, друг! Я должен».

Я выругался про себя и продолжил:

«Тогда знай: если меня сейчас пырнут, и я сдохну – это из-за тебя!»

Раздвинул плечами горстку испуганных людей, подошёл к Ивану и стал рядом.

«Спасибо!»

«Рановато благодаришь».

В этот момент повар выронил нож из рук, опустился на четвереньки и заплакал, будто обиженный ребёнок.

Я облегчённо вздохнул. Кажется, «кумите» откладывается.

– Проклятая Россия! – ревел иностранец. – Здьесь никогда нет солнца, всегда хмуро и дождь. Льюди не улыбаются, не спрашивают, как живьёшь. Пьесни тоскливые, как ваша жизнь!

– Зато у нас женщины красивые, – ухмыльнулся я.

– Си! Русские женщины – единственное хорошее, что у вас есть, – легко согласился повар, вытирая слёзы.

В этот момент его схватили под микитки и поволокли к выходу.

– Куда вы его?

– На конюшню, пороть, – лаконично ответил Гаврила.

– А можно? Он ведь того… не русского подданства?

– Какая разница! Филейная часть у всех одинакова, – уверенно ответил дворецкий.

Наблюдать за экзекуцией собрались все обитатели дома, разом побросав дела. Не было лишь хозяина – тот отправился на службу.

Зато нам выпало счастье лицезреть его дражайшую половину Анастасию Гавриловну, урождённую Головкину.

Особа эта была мила собой, приятно сложена. Красоту свою осознавала и одевалась так, чтобы умело её подчеркнуть. Я не специалист в моде восемнадцатого столетия, но уверен, что наряд был продуман до мелочей и наверняка выписан из-за границы.

Единственное, что портило внешность Анастасии Гавриловны – неимоверно большое количество грима [14]14
  О дурной привычке румяниться чтобы «лицо её блестело, как ни у одной из петербургских дам», упоминают многие современники А. Г. Трубецкой.


[Закрыть]на лице. Столько штукатурки на себе не каждый дом выдержит, а тут всего лишь женщина, причём довольно миниатюрная.

К чести барыни отмечу, что смотреть всю процедуру до конца она не стала, лишь чуток смягчила выписанное Гаврилой наказание, да велела после порки привязать повара до протрезвления, «дабы беды какой не натворил».

После этого грациозно развернулась и ушла.

Прочая публика пришла к выводу, что коли хлеба не будет, так можно насладиться зрелищем, и толпилась возле конюшни. Гаврила несколько раз рыкал: «А ну, разойдись! Что других делов нету?!», но народ пропускал его возгласы мимо ушей. Да и сам дворецкий понимал, что столь интересное событие в жизни дома происходит нечасто, и потому не шибко свирепствовал. Ругался, но больше для порядку.

Сначала раздетому по пояс повару влепили два десятка батогов, потом его привязали к дереву, и двое мужиков принялись бегать от колодца с вёдрами – Гаврила велел поливать наказанного холодной водой до полного отрезвления.

После каждой порции повар мотал головой и упрямо повторял:

– Я вас всьех зарьежу как куриц!

– Вот оно что! Тогда получи, голубчик, – говорил кто-нибудь из мужиков, и процедура повторялась по кругу. – Токмо не обижайся: для твоей же пользы!

Представление начало приедаться, и народ постепенно расползся по своим делам.

Гаврила то и дело выскакивавший из конюшни: «За всем нужен глаз да глаз!» наконец сумел уделить нам достаточно внимания.

Как и предполагал Ваня, никакого интереса я у дворецкого не вызвал. Раз пришёл со следователем из Тайной канцелярии, значит, так нужно.

– И часто у вас этот с ума сходит? – спросил я для затравки.

– Жанпьеро? Да почитай месяца не пройдёт, как он кунштюк эдакий выкинет.

– Что ж вы его такого терпите?

– Будь моя воля, я б не потерпел, – сквозь зубы проговорил Гаврила. – Баре яво жалеют. Привязались к нему. Блюда яво нахваливают. Гордятся, перед другими хвастают.

– Нешто и впрямь вкусно готовит? – с голодной тоской спросил Иван.

Я солидарно посмотрел в его сторону.

– Да тьфу! – сплюнул дворецкий. – Рази ж то еда! Русский человек от такой токмо ноги протянет. Это баре у нас с заграницы вернулись. Привыкли там, чтобы всё по-немецки было. А мы мучайся!

Глядя на его выпирающий живот, я не сумел удержаться от улыбки.

Она не укрылась от Гаврилы, но он истолковал её по-своему.

– Вижу, понимаете наши муки, барин! Бывали чай в заграницах тоже.

– Бывал, – зачем-то соврал я, хотя сроду не покидал границ страны. Даже в Турцию с Египтом не ездил.

– Оно и видно, – сочувственно протянул Гаврила.

– Утеря нашлась? – сразу взял быка за рога Иван.

– Алмазные вещи? – переспросил дворецкий. – Не нашлись, сударь.

– Тогда мы допрос учиним, как намедни обговаривали, – сказал копиист. – Выдели нам светлицу, да по одному людишек зови.

– Так чего рядить! Пойдёмте я вас снова в библиотеку барина отведу. Хорошо там, покойно. Никто мешать не будет. Спрашивайте, сколько душеньке угодно. А ежели пожелание какое будет, мне говорите. Хозяин велел всяческое усердие к вам выказывать.

– Вот и выказывай, – обнаглел я. – Для начала поесть что-нибудь сообрази. Мы ж злодея твоего заграничного обезвредили, так что с тебя должок.

– Чичас придумаем, – захлопотал Гаврила. – Всё прямо в библиотеку и принесут. Проводить вас?

– Не надо, – отмахнулся Иван. – Я помню дорогу. И да, о бумаге с чернилами позаботься. Будем протоколы вести.

– Всё будет, баре! – заверил Гаврила. – Изыщем.

Иван уверенно двинулся к дому. Я послушно пошагал за ним.

В барской библиотеке мне понравилось.

– Слушай, я б тут и жил, – сказал я, разваливаясь на удобной «укушетке».

Вот что значит, мебель под заказ!

– А ты с князюшкой поговори. Авось на постой пустит и денех не возьмёт, – ухмыльнулся Иван.

Дверь без всякого стука распахнулась. В комнату ввалилась дородная женщина с подносом, на котором были две кружки с ароматным напитком (что называется, дух с ног шибает) и горка явно сделанных на скорую руку «бутербродов».

– Что здесь? – я с подозрительным видом уставился на кружки.

Нальют какой-нибудь бормотухи, а ты потом три дня в туалете майся. Если выживешь, конечно.

– Квасок, сударь, – аж зажмурилась женщина. – Отведай. Вку-у-снай!

– Ну ладно. Ставь, – разрешил я и невольно сглотнул.

Выделенную Гаврилой провизию мы смели в два счёта. Крошек – и тех не осталось.

Я довольно потянулся:

– Оно, конечно, после сытного обеда, по закону Архимеда, полагается поспать. Но тебе ж работать нужно.

– Нужно, – печально вздохнул Елисеев.

– Плохо. А то б попросили дворецкого, чтобы он нас пару часов не беспокоил, – пошутил я. – С кого начнём допрос?

– Да кого Гаврила первым пришлёт, с того и начнём, – рационально рассудил предок.

– Логично. Давай ждать.

– Тогда я буду спрашивать, а ты опросный лист пиши.

– Слушай, я пишу, как курица лапой, да и не привык я по-вашему, – попытался отмазаться я.

– Вот и поучишься, – наставительно изрёк Елисеев.

Я пробурчал:

– Смотри! Сам напросился. Наше дело предупредить. Я тебе щаз клякс по всему протоколу наставлю.

– Ничё, справишься!

Дверь снова распахнулась. Нет, определённо персонал у Гаврилы абсолютно не вышколенный. Даже не знают, что перед тем как войти, стучать нужно! Неужели они себя так и перед барином с барыней ведут? А ну как застанут тех в неудобной или очень удобной позе?! Неужели нравы здесь настолько свободные, что даже отворачиваться не станут?

На пороге появился босоногий мальчишка лет десяти.

«Казачок… посыльный», – мысленно сообщил Иван.

Лицо у парнишки было какое-то странное. Очень испуганное и, судя по всему, испуг был вызван не нами.

– Судари, там эта… – заговорил он и тут же замолк, будто захлебнулся.

– Ага. «Эта» и «оп-па»! – кивнул я, вспомнив старый наркоманский анекдот про метро. – Всё понятно.

– Быстрее, судари, – снова заговорил казачок.

– Куда?! – возмутился Елисеев. – Что там у вас? Пожар?!

– Ни може ни! Не пожар. Там эта… горничную барышни в дровянике нашли! Мёртвую!

Глава 15

Дровяник у Трубецких был под стать ангару аэродрома. Дом большой, дров на истопку уходило много.

Возле сарая уже толпился народ. Женщины испуганно ойкали и крестились, некоторые плакали. Мужики растерянно переговаривались между собой.

Видя это столпотворение, Иван выругался:

– Что за казнь египетская! Все следы мне попортили!

Навстречу выбежал Гаврила. Вид у него был просто сумасшедший.

– Ой, страхи-то какие у нас творятся! Ох, горе нам, горе! За что такое наказание?!

– Что стряслось, Гаврила? – строго спросил Елисеев.

Дворецкий затараторил:

– Ирод какой-то, чтоб у него зенки повылазили, лихоманка скрутила! Вареньку нашу живота лишил! Совсем убил, лиходей! Вы уж сделайте милость, гляньте, что да как.

– Разберёмся, – коротко бросил канцелярист.

– Господи, как хорошо, что вы здесь!

– Чего хорошего? – насуплено спросил Иван.

– Злодея сыщете, – даже удивился Гаврила.

– Мы здесь по другому вопросу, – всё так же мрачно произнёс канцелярист. – Людей в полицию да Сыскной приказ отправили?

– Сей же час и отправлю!

– И лекаря сюда! Срочно!

Я отправил Ивану мысленный вопрос: «Ты действительно собираешься заниматься этим делом?»

Он неопределённо пожал плечами.

«Убийство и кража могут быть связаны между собой. Надо проверить».

– Гони всех прочь отсюда! – велел я Гавриле.

Тот послушно бросился выполнять, замахал руками и закудахтал, словно наседка. Закончив, снова подскочил к нам:

– Ещё распоряжения будут?

– Распорядись насчёт фонаря. Посветить надо будет.

Гаврила закричал на весь двор:

– Стёпка, а ну, дуй за фонарём! Тащи сюда для их благородиев. Ещё что?

– Хватит. Посторожи у входа.

– Как прикажете, господа.

– Барыня-то хоть знает?

– Знает. Токмо она покуда с силами собирается. Тяжко ей, сударь.

– Вот что, Гаврила. Ты до поры до времени никого сюда не впускай.

Дворецкий часто закивал.

Примчался взмыленный Стёпка с фонарём, и мы зашли в сарай. Гаврила остался снаружи.

Фонарь высветил тело девушки, распростёртое на земляном поле дровяника.

Стёпка ойкнул, мелко затрясся, чуть не выронив фонарь.

– Ты чего? – бросил на него суровый взгляд Иван.

– Покойников дюже боюсь. У меня при виде их зуб на зуб не попадает.

– А ты не бойся, не укусит.

Мы приступили к поверхностному осмотру.

Из одежды на девушке были сарафан и лёгкая накидка с капюшоном. На голове платок. Ну да, попробуй выйти на улицу простоволосой – позор на весь мир!

Горничную задушили. Само орудие убийства – серый поясок, скорее всего, мужской, удавкой обвивал её шею. Плохо, что криминалистика пока в зачаточном состоянии. Заикнусь о такой простой вещи, как отпечатки пальцев, не поймут. Тяжко приходится местным следакам.

Мне уже приходилось видеть трупы, и страха я не испытывал, но всё равно, ощущения были не из приятных. Жаль, когда погибают молодые и красивые люди, которым бы жить да жить. А девушка действительно была красивой. Но вот смерть приняла ужасную.

– Посвети сюда, – велел Иван.

Стёпка направил фонарь в нужную сторону.

– Левее, левее… ещё чуть-чуть… Болван, ты хоть знаешь, где право, где лево?

– Откуда, барин?

– Ладно, иди отсюда! Только фонарь мне отдай. Толку от тебя, как от козла молока!

Довольный Стёпка убежал. Я придвинулся к копиисту:

– Ты чего на парня так вызверился?

– Да ничего! Это я от того, что следы и впрямь затоптали, – вздохнул Иван.

– Ты хоть знаешь, что делать?

– Откель?! Думаешь, меня учили?

– Тогда, наверное, стоит дождаться полицейских. Они-то должны разбираться, – резонно предположил я.

– Не скажи, братец. Смотря кто попадётся. Большинство только кричать да драться горазды. Слушай, ты же эти самые… как их… дедективы читал.

– Детективы.

– Вот-вот. Может, помнишь, что надо делать?

– Кое-чего помню.

– Тогда что стоишь? Действуй. И я, на тебя глядучи, поучусь.

Мне всё стало ясно.

– За честь мундира переживаешь? Перед полицейскими опозориться боишься?

– А если и боюсь, то что? – с вызовом спросил он.

Я повёл плечами:

– Ничего. Ладно, авось сильно не налажаю.

Вспомнив всё, что дотоле читал и видел, присел на корточки и, испытывая смешанные чувства, поискал жилку на шее девушки.

Так, всё ясно.

– Мертва.

– Уверен?

– Да. Хотя можно ещё один способ опробовать. Зеркало у тебя есть?

– А зачем?

– Ко рту поднесу. Если запотеет, значит, дышит.

– Нет у меня зеркала.

– Тогда что-нибудь с полированной поверхностью.

– Какое?!

– Млин! Блестящее что-то.

– Пряжка от ремня есть. Сгодится?

– Покажи.

Пряжка и впрямь годилась в качестве импровизированного зеркальца. Я поднёс её к губам девушки и спустя короткое время констатировал ожидаемое:

– Не дышит она. Умерла.

– Убили, – поправил Иван и перекрестился. – Отмучилась, значит. Упокой Господь её Душу!

– Аминь!

Я кивнул, потом подержал руку девушки:

– Тёплая. Совсем недавно убили. Меньше часа, наверное.

Иван уважительно посмотрел на меня. Я смутился:

– Ты это брось! Я тебе не Знаменский и не Томин!

– А кто это?

– Сыщики. Только не всамделишные.

– Из дедективов?

– Из них самых. Дедективней некуда.

Я продолжил осмотр тела: развязал платок, откинул концы.

– Сюда посвети.

– Сейчас.

– Посмотри на левый висок.

– А что с ним? – склонился Иван.

– Видишь, это след от удара. Думаю, дело было так: её сначала оглушили, стукнув в висок, а потом задушили этим поясом.

– Кушаком.

– Хорошо, кушаком. И произошло это, очевидно, когда все занимались сбрендившим поваром. По времени совпадает. Кто-то удачно воспользовался моментом. Интересно, а зачем кому-то понадобилось её убивать? Счёты сводили?

Иван смущённо кашлянул. Я повернулся к нему.

– Гаврила сказывал, что с энтой Варей барин забавлялся.

– И что с того? Думаешь, он убил? – предположил я.

– Окстись! С какой стати ему сиё делать! Да и на службе он был.

– Это ещё надо проверить, – загорелся я.

– И думать забудь! По всему видно, что глупость.

– Почему глупость? Надо рассматривать любые версий. Может, твой Трубецкой всё равно, что тот Джек-потрошитель, только нашего розлива. Убийца-маньяк!

– Петюня, сдаётся мне, что тебя нужно к тому же дереву, что и итальянца, привязать, да водичкой охолонуть, – язвительно произнёс канцелярист.

– Я в порядке предположения, – обиделся я. – А алиби у всех в доме проверить придётся. Чужой бы сюда свободно не попал. Из своих кто-то орудовал. Даже не сомневайся.

– Что за «алиби»?

– Потом объясню. Термин такой юридический.

Иван задумался.

– Вдруг у неё хахаль был? Терпел-терпел, да не вытерпел.

– А что, согласен! Ревность – мотив серьёзный. Не одного человека на тот свет из-за неё спровадили. Потому принимается. Молодец, чернильная твоя душа!

Елисеев смущённо улыбнулся.

К цветастому пояску, обхватывающему сарафан девушки, крепился небольшой кармашек из ткани.

– Гаман называется, – пояснил канцелярист.

Я проверил его содержимое и нашёл несколько медных монет и клочок бумаги.

– Записка, – обрадовался Елисеев.

– Читай, – попросил я. – А то мне все эти ваши «яти» и «еры» как арабская грамота.

– «Жду завтра к вечору у меня. Весь истомился. Твой К.»

– Ясно. Шуры-муры-лямуры. Что за таинственный «К», который пишет амурные записки нашей горничной?

Елисеев помотал головой:

– Кто будет горничным записки писать? Да и насчёт грамотности сумлеваюсь.

– Сомневаешься? Вот сейчас и проверим.

Я вышел к подпиравшему вход в дровяник Гавриле.

– Скажи-ка, любезный, покойная горничная читать-писать умела?

– Полноте, сударь. На что дворовой девке сия наука? Баловство да и только.

– Понял, спасибо.

Я повернулся, собираясь вернуться к досмотру, но тут в голову пришла ещё одна мысль. Девушка, судя по одежде, куда-то ходила. Накидка на ней определённо не для домашней носки, а для выхода «в люди».

– Ещё вопрос, Гаврила.

– Слушаю, сударь.

– Покойница то ли куда-то ходила, то ли откуда-то пришла. Может, знаешь?

– Как не знать?! Конечно, знаю. Барыня её с самошнего утра в аптеку посылать изволила.

– Зачем?

Гаврила, должно быть, удивился моей тупости.

– Дык за лекарствами. Дохтур нашей матушке всякие отвары да мази прописал для здоровья телесного. Вот она и снарядила Вареньку, царствие ей небесное!

Вернувшись, я передал всё услышанное Ивану.

– Так я и думал, – протянул он. – Несравненная Анастасия Гавриловна наставляла рога своему супругу, а горничная в том ей помогала: записочки носила, о встречах договаривалась.

– Думаешь записка для княгини?

– А для кого ещё? Мне многое про неё сказывали.

– Тебе виднее, – не стал спорить я. – Только записочку положи обратно, чтобы полицейским было б потом чем заниматься.

– Давай мы её спрячем и никому показывать не будем, – предложил Иван.

Я усмехнулся:

– Никак пожалел? Кого интересно: Трубецкого или его супругу?

– Анастасию Гавриловну.

Елисеев потупился и стал ковырять носком башмака землю. Мне стало ясно без слов.

– Нечего её жалеть, Иван. Не заслужила она такого обхождения. Знала, на что идёт. А если умная, так сама отопрется.

– Злой ты.

– Я – не злой, я – практичный. С твоего разрешения пойду с Гаврилой ещё побеседую. А ты тут побудь, полицейских встретишь.

Выйдя к Гавриле, я сходу попёр на таран. Взял его под локоток и отвёл в сторонку, чтобы нас не подслушали любопытные товарищи, которые нам вовсе не товарищи. А страждущие до последних новостей нет-нет, да появлялись. То девка какая неторопливо пройдёт в подозрительной близости, то знакомый уже мальчуган-казачок затеет рядышком игру.

Я таинственно понизил голос:

– Вот что я хочу узнать от тебя, приятель мой ситный: скажи, есть ли среди твоих тот, кто глаз на Варю мог положить и кому б барские заигрывания с ней не понравились?

Дворецкий нахмурился.

– Понимаю, к чему клонишь, сударь. Камердинер барина Антон давно к Варюшке дышал неровно.

– Антон, говоришь. Пойдём-ка, посмотрим на твоего камердинера. Заодно потолкуем немного.

Раздался приглушённый женский крик, послышалось чьё-то падение. Я мгновенно определил источник шума: что-то происходило в дровянике. Мы кинулись к нему и наткнулись на совершенно потерянного Ивана, который огорошил нас странной просьбой:

– Воды.

– Что?! Какой воды?

– Барыня внутрь зашла на Варю посмотреть. Увидела труп, дурно себя почувствовала, даже упала. Воды принести просила.

Что-то мне эта сценка при всей её реалистичности напоминала, но я пока не мог вспомнить, что именно. В тот самый миг. Когда в голове прокручивались возможные варианты, из дровяника, покачиваясь, вышла виновница последнего переполоха.

Княгиня выглядела бледной, едва не падала.

– Вам худо? – взволнованно крикнул дворецкий.

– Со мной всё хорошо. Благодарю вас, сударь, – обратилась она к Ивану. – Я справилась. Воды мне не надо.

Сказав это, она попыталась пройти вперёд, но пошатнулась.

– Охти ж мне! – воскликнул Гаврила и подхватил барыню. – Пойдёмте, Анастасия Гавриловна, я вас до опочивальни доведу, да девок кликну. Потом дохтура позову. Пусть для успокоения чего-нибудь даст.

От нашей помощи он отказался:

– Не надо. Сам справлюсь.

Прежде чем уйти в сопровождении дворецкого, княгиня повернулась к нам и заплетающимся языком попросила:

– Найдите душегуба, господа сысчики.

– Найдём, Анастасия Гавриловна. Всенепременно найдём, – заверил Иван.

Княгиня кивнула, и на какую-то долю секунды в глазах её появилось странное выражение, облегчённое и немного насмешливое, хотя никаких поводов для веселья я не видел.

– Ну-ка, зайдём, – я практически затолкнул Ивана в дровяник и снова склонился над убитой.

Сунул руку в этот, как там его… гаман и обнаружил, что ничего, кроме медной мелочи в нём нет.

– Вань, признавайся: записку на место вернул?

– Я сделал всё, как ты просил.

– Понятно. – Я нервно усмехнулся. – Провела тебя Анастасия Гавриловна, а ты её ещё пожалел.

– Загадками говоришь.

– Да какие загадки! Записки нет.

– То есть как – нет?! – захлопал глазами Иван.

– Да вот так! Нет и всё. Скажи спасибо, Анастасии Гавриловне. Разыграла комедию, будто в обморок грохнулась. Ты за водой метнулся, а она не постеснялась карманы у трупа обшарить, компромат убрала. Вот и верь ей после такого.

– Ну и стерва же она, – мрачно произнёс Елисеев. – А ты как догадался?

– В книжке одной читал. Про сыщика Шерлока Холмса. История была… ну точь в точь как наша. Таким же макаром одна барышня полицейского провела. В обморок при нём хлопнулась. Пока тот суетился, взяла, что ей было нужно и вуаля. Такие дела, братец.

– Женщины, – подавлено произнёс Иван, а я мысленно с ним согласился.