332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Дмитрий Добродеев » Большая svoboda Ивана Д. » Текст книги (страница 3)
Большая svoboda Ивана Д.
  • Текст добавлен: 30 октября 2016, 23:46

Текст книги "Большая svoboda Ивана Д."


Автор книги: Дмитрий Добродеев






сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Поиски истины

Ноябрь 1989-го. Иван два месяца в Вене. Снимает комнату у эмигрантов из СССР и постепенно проедает две тысячи долларов, прихваченные из Будапешта. Ждет жену с дочкой. Направил им через знакомого австрийца приглашение и ждет. Он ищет работу, рассылает десятки резюме.

Время тянется невыносимо долго. Он бредет по Рингу. Подмигивают огоньки пип-шоу и секс-шопов. Без женщины уже давно. В дверном проеме бардачка стоит турчанка, насурьмленные глаза, сигаретка во рту. Она высовывает кончик языка, зазывно шевелит. Иван возбужден. В тревожном состоянии возвращается домой.

Вена – веселый город. Но не для тех, кто ограничен в средствах. Ивану скучно. Может быть, поможет эзотерика? Сколько раз, ненастными московскими вечерами он зачитывался бессмертными трудами классиков научного ясновидения.

Иван вспоминает: зимний вечер, читальня в центре Москвы. Он сидит над статьей – о социально-экономическом развитии какой-то там далекой азиатской страны… ему очень, очень неинтересно, не хочется листать ооновскую статистику. Он достает из портфеля перепечатку на ксероксе: опус Гурджиева. Начинает читать. Идея его захватывает.

В другой раз он достает перепечатку Штейнера. Все эти книги за небольшие деньги ксерятся в Библиотеке иностранной литературы. Любители эзотерических наук спечатывают там страницы, тома. Иван – не исключение. Мир новых понятий завораживает его. Теория перевоплощений, судеб народов, влияния Луны на Землю. И в этом темном, отгороженном советском существовании он очень, очень надеется на чудо.

Иван помнит чувство восхищения и ужаса, когда поздним декабрьским вечером 1980 года в Библиотеке иностранной литературы он читает «Четвертый путь» Успенского и доходит до места, где говорится честно и откровенно: после смерти все души отлетают на Луну и там служат пищей для растущей прожорливой планеты. Ему страшно от этой мысли, он выходит на Котельническую набережную: мерцает огнями сталинская высотка, хрустит снежок, а он ищет три копейки на трамвай и затем – пятак на метро. Всю дорогу до дома думает о ненасытной, прожорливой Луне.

Этот момент поиска важен, очень важен. Жизнь в Совке не дает никакого метафизического выхода. Мертвящая пропаганда – в официальной сфере. А в частной – бесконечные интеллигентские беседы на кухнях, с куревом и водкой. Пустая болтовня, которая кончается в основном одним – манией величия или белой горячкой.

Он поддается на эти метафизические приманки, уходит в поиск. И обсуждает тему бессмертия в пьяных беседах на дачах и на кухнях, в пригородных электричках.

Сосед Павел, известный оккультист, все время бубнит об «эгрегоре» и коллективной карме. Павел считает, что Сталин был связан с группами Гурджиева и потому был безошибочен в отборе средств борьбы.

Павел: «Кто лучше Сталина понимал практическую эзотерику? Мы – ученики Гурджиевых-Успенских. Мы – твердые последователи Штейнеров и Блаватских, мы ищем нового Сталина, потому что вопрос учителя – это вопрос жизнеустройства».

Еще Иван помнит старуху в коммуналке, 1969 год. Она спросила: «Вы случайно не штейнерианец?» Этот вопрос поразил его больше, чем давняя беседа о Шопенгуаре в квартире Марины Ладыниной. Странные московские совпадения. Значит, такие люди есть. Притом что официально последнюю группу штейнерианцев ГПУ ликвидировало в 1934 году.

Его увлечение теорией Гурджиева длится два года, учением Штейнера – столько же. В курилке Исторической библиотеки он может поспорить на эту тему с безумным аспирантом Шляпентохом. Который позже уехал в Америку и там стал профессором социологии.

В Вене мечта Ивана реализуется. Он сам выходит на встречу с группой Гурджиева и антропософами. В телефонной книге находит номер общества Гурджиева-Успенского, звонит. Трубку берет Джон Б. – руководитель венской группы. Они назначают встречу на вечер – у Штефансдома. Должно быть, Джону Б. интересен этот странный заезжий русский. Иначе, зачем?

Шесть вечера. Навстречу Ивану выходит долговязый рыжий американец в плаще, с ним рядом – полутораметровый израильтянин в джинсах – гость венской группы Гурджиева-Успенского.

Они садятся в итальянском кафе в проулке у самого собора. Джон Б. коротко рассказывает: «После смерти Гурджиева, Успенского и полковника Беннета только мы, американцы, в состоянии обеспечить экспансию учения. Головная организация называется «Ренессанс», она находится в Калифорнии».

«Ренессанс» построен по сетевому признаку. Мы имеем структуры в основных странах Европы, а теперь и в СССР. Да, мы развиваем нашу деятельность на территории России, – говорит Джон Б. – Особенно тянется к нам молодежь.

Мы уже открыли много филиалов у вас в стране. Перестройка дала нам огромные возможности действия, мы опутаем Россию сетью своих организаций. Мы откроем людям глаза. После семидесяти лет коммунизма они поймут, что такое правда.

Теперь конкретно о вас. Мы можем решить ваши проблемы, сломать вашу привычную механику. Короче, мы вас спасем, но на жестких финансовых условиях. Мы будем брать десять процентов со всех видов вашего дохода. Согласны?»

Иван судорожно застывает в кресле, некое подобие ответа вращается в его механическом сознании. Зрачки расширяются: он не верит, что это окупится.

– Мы обеспечим вашу трансформацию. Вам есть за что бороться!

Но он, как настоящий советский человек, не хочет бороться. И тем более ни за что не хочет платить. Иван жует пиццу, тянет с ответом. Джон читает его мысли. И теряет интерес к странному москвичу.

– Кстати, мой друг, достал ли ты билет в Венскую оперу? – демонстративно обращается американец к маленькому израильтянину.

– О да, недорогой билет, за тридцать долларов, я выстоял всю очередь, зато пойду сегодня с Ингой.

Остаток обеда Джон и израильтянин говорят только друг с другом, Иван чувствует себя покинутым.

Ему этот разговор в принципе не нравится: экспансия, сетевой принцип… Что за деловые соглашения? Где гарантии, что они – помогут?

Позднее он прочел про этот кружок – Robert Burton's Fellowship of Friends (Renaissance): про него пишут разное даже американцы. В основном, хреновое мнение. Мол, их, учеников, хотят поработить, ими манипулируют. Они бунтуют и даже восстают с оружием против учителей.

Иван думает: «Всего, к чему я стремлюсь, я хочу добиться сам. Я не могу подчиняться никакой групповой дисциплине. Ни в СССР, ни на Западе. Я не могу находиться под контролем учителей. Для меня главное – свобода. Быть может, эту свободу дадут мне антропософы?»

Антропософы находятся по адресу: Зибенштернгассе, 27. Совсем недалеко от «Вестбанхофа». Его встречает маленький сухой старичок – профессор Краних. Поднимаются без лифта на второй этаж – профессор отпирает пыльный кабинет начала века. Полки книг, гербы тайных обществ, бюст Штейнера.

– Я так рад, так рад, – кудахтает Краних. – Давно, уже с начала 30-х годов к нам не захаживал русский антропософ. По этому торжественному случаю мы проведем сегодня лекцию. Вы не откажетесь?

Иван прокашливается. Перед ним, в маленьком зале, два десятка человек, в основном старики, один скрюченный полиомиелитом бородатый юноша, и – она, прекрасная сорокалетняя Розмари.

– Мы, в Советском Союзе, высоко ценим и любим идеи Рудольфа Штейнера, – начинает он приветствие. – Знаменитые художники, писатели и музыканты отдали долг жизнеутверждающей теории вечного перевоплощения. Среди них – Максимилиан Волошин, Андрей Белый, Василий Кандинский и многие другие.

Они сидят, затаив дыхание. Розмари улыбается ему. Он чувствует эротическое возбуждение: «Сейчас, после десятилетий коммунистических репрессий и гонений, это учение снова выходит на поверхность. Учение Штейнера живо, потому что оно верно!»

Раздаются аплодисменты.

«Мы, штейнерианцы Советского Союза, хотим установить связи с братьями по убеждениям на Западе, и в первую очередь в Австрии, где Штейнер сформировался как мыслитель».

– А дадут ли нам, русским антропософам, денег? – неуверенно интересуется он потом.

На этот вопрос профессор Краних отвечает: «Мы никому не даем денег! Мы очень бедны. После войны политическую арену Австрии делят две партии – социалисты и консерваторы. Они не дают никому развернуться, они монополизировали все сферы, в том числе духовную. Мы боремся отчаянно за гранты, за лицензии, но они душат нас. Посмотрите на состав гостей – преобладают старики, вошедшие в штейнеровское движение еще до войны. Это вы, русские, должны нам помочь!»

Иван убеждается: увы, и эта группа не то, чего он ожидал… Он надеялся на постижение тайн и финансовую помощь, а сталкивается с голой борьбой за существование и отсутствием тайны… ему, советскому идеалисту, это очень горько видеть, но такова ситуация со всеми такими группами на Западе. Лекция закончена. На предложение прочесть еще одну лекцию антропософам он отвечает мягким, но решительным отказом.

Старик Краних говорит о связях венской группы с Дорнахом и Гетеанумом, о том, что там завелся некий очень активный русский, и в заключение дает ему книгу: Сергей Прокофьев – о духовной судьбе России и Европы.

На улице Ивана поджидает прекрасная Розмари. Она без ума от его лекции. Они заходят в кафе, где Розмари рассказывает про свою любовь к антропософии и астрологии. Этим она напоминает ему московских дамочек, с которыми он общался в 70-х. Они все спрашивали про зодиак и асцендент, и, если знак подходил, охотно ложились в постель. Однако Розмари – другая, в ней есть фатальная обреченность и честность, которая осталась у женщин на Западе. В России – все больше блажь. Чем больше ужаса в жизни, тем больше фантазий в башке.

Он узнает, что муж отнял у нее ребенка по суду. Она плохая мать. Последние годы провела в Испании, в какой-то секте. Ненасытный гуру выкачал все ее сбережения, немалые деньги, и муж установил над ней опеку. Но она все равно хочет жить и умереть свободной.

Они поднимаются в ее маленькую двухкомнатную квартирку. Иван шарит по карманам: презерватива нет. Он гладит ее рукой, избегает соития. Боится заразиться перед приездом жены. Розмари все равно индифферентна к ласкам: как будто угасли половые функции. В ванной он видит седые волосинки на полу: ему брезгливо и страшно. Одевается и уходит – такой секс и такое общение его не привлекают.

Дома он читает книгу Сергея Прокофьева на немецком языке – о мистическом предназначении русского народа: «Духовные судьбы России и грядущие мистерии Святого Грааля».

Это напыщенное, высокопарное, выспреннее… Ему хочется сказать: «Будьте проще, и народ потянется к вам!» Тем не менее из любопытства он пишет Прокофьеву в Цюрих, просит совета, что можно сделать для России.

Прокофьев отвечает ему: «Милостивый государь, не задавайте глупых вопросов, а лучше почитайте внимательно, что я пишу».

Это очень оскорбительно, он ненавидит Прокофьева.

Расстроенный, идет на рождественский базар у венской Ратуши. Съедает бутерброд с гусиным смальцем, и ему становится дурно. Печень не переваривает гусиный жир, его рвет. Он лежит один в квартирке, и ему очень плохо.

Он узнает: подонок С. Прокофьев – внук композитора, обосновался в Дорнахе, вошел в правление Всемирного антропософского общества. Теперь он там, в Дорнахе, дерется за лидерство на российском направлении. Все оккультисты есть борцы за власть. Кто преданнее делу Маркса-Энгельса? Большевики или меньшевики? Большевики побеждали во всех организациях всегда.

Позже он читает заметку про очередной съезд русских антропософов в Дорнахе, где Прокофьев вел борьбу за власть большевистскими приемами. Ситуация эта долго не устаканивалась.

На этом его приключения с антропософами не кончаются. Год спустя, уже в Мюнхене, Иван вспоминает о далеких родственниках в Германии, об усадьбе в местечке Кенген, где жила дальняя родственница, еще до войны вышедшая замуж за немецкого поэта Отто Ренефельда. Она пережила мужа и умерла лет десять тому назад, оставив усадьбу и состояние антропософам. Иван решил узнать, не стоит ли его имя в завещании. Хоть что-то, хоть какие-то мелочи. Для советского человека – и сто марок деньги. Он едет в Кенген. Это невзрачный городишко, недалеко от Штутгарта. Сразу подался в мэрию. Нет, документов нет, и его имя не упомянуто.

Иван идет к усадьбе, узнает дом, который раньше видел только на фотографиях. Во дворе – могила Отто Ренефельда. С орлом на пьедестале. Он входит в большую гостиную с камином, теперь библиотеку, говорит библиотекарше: «Я – родственник покойной фрау Ренефельд. Скажите, меня тут примут?»

Девица уходит к начальству. Приходит с ответом, что господин Зельцбахер, глава кружка, не может его принять. Мол, очень занят и едет на встречу. В окно Иван видит: из дома выходит тучный Зельцбахер с двумя помощниками, они садятся в черный «Мерседес» и уезжают на всех парах. Он говорит себе: «Вот так-то, сынок!» Системный протест в нем только обостряется.

Ночью ему снится далекий Дорнах. Там, в глубине швейцарских гор, сидят, подобно гномам, последователи Штейнера и строят недосягаемый Гетеанум. Оттуда же управляют они всемирными антропософскими сетями, вальдорфскими школами, эвритмическими танцами, лечебной фармакологией и прочими делами… Он вспоминает советского философа, который сказал: «Добра от этого учения не будет, сколько эвритмических танцев ни пляши. Ведь даже супертеррористка из «Красных бригад» – Ульрике Майнхоф – она окончила Вальдорфскую школу!»

Форум свободы

Январь 1990-го, Иван все еще в Вене. Жене не дают австрийскую визу в ОВИРе, и он болтается здесь совсем один, не зная, как быть дальше. Чтобы подработать, нанимается стрингером в мелкое агентство новостей Eastcom. Хозяин Eastcom – Вилли Брайтмозер. Он сколотил большие деньги в Москве, продавая Советам детское питание, компьютеры и фармацевтику. Это двухметровый рыжий австриец, он любит Россию и русских женщин. Дружит с советскими министрами, партийцами и журналистами. Но товарно-сырьевой бизнес становится ему неинтересен. Брайтмозер организует Eastcom, чтобы освещать события в России и Восточной Европе.

Первое задание Ивану – взять интервью у русских диссидентов на «Форуме свободы». Агентству Eastcom нужна сенсация. Перестройка входит в крутой вираж, все летит вразнос, интерес к России огромен. Уже рухнула Берлинская стена, пали режимы Восточной Европы, все готовятся к распаду СССР.

Именно в этот момент престарелый Отто фон Габсбург созывает в Вену правозащитников на «Форум свободы». Наверное, думает Иван, будет публика второй категории: под главных героев перестройки делаются индивидуальные мероприятия. Но этот «второй эшелон» Ивану даже более интересен. Он хочет получить от них живое свидетельство перемен.

Вы слышали про Отто фон Габсбурга? На фотографии времен Первой мировой он стоит в платьице с прадедушкой – императором Францем-Иосифом. Отто – последний наследник дома Габсбургов. Лишенный всех прав наследия в Австрии, заделавшийся в рыцари «холодной войны». Иван видит в нем инстинкты глубинной, животной русофобии. Не он ли, фон Габсбург организовал пикник в Шопроне в августе 1989-го? С которого сотни гэдээровцев рванули на Запад. Тот самый Отто, с которым он еще увидится в Вильдбад-Кройте.

Звездная зимняя ночь, берег Дуная. Иван поднимается на борт прогулочного корабля «МС Моцарт». Ночной фейерверк над островом Донау-инзель. Льются звуки венского вальса, на палубе пьют и гуляют. Горят разноцветные лампочки, неестественно карнавальная атмосфера.

Он пропускает для куража два бокала вина, ищет русских гостей. По списку узнает – их здесь пара десятков из Союза – активистов перестройки. Однако подходящих для интервью реально трое: В. Богородников, А. Мурашов и П. Мовчан. Неведомые прежде персонажи, до поры до времени прозябавшие под слоем советской плесени и пыли. На дачах, в НИИ, в подвалах, в зонах.

Каждый окучивает свою делянку. Богородников – сиделец, правозащитник, ныне возглавил Христианско-демократический союз. Мурашов – активист Межрегиональной группы депутатов, представляет младоельцинистов. Мовчан – щирый хохол, один из активистов «Руха». Они все рвут зубами распадающуюся плоть империи.

Иван не любит советскую власть. За то, что сгубила его молодость, десять лет держала невыездным. Не дала раскрыть таланты, обрекла на нищету и прозябание. Но то, что он видит и еще увидит, – хуже советской власти. Это растаптывание исторической России.

Подходит к Мурашову, тот как мантру повторяет: «Моя Межрегиональная депутатская группа, моя команда, она еще заявит о себе. Мы – это Евстафьев, Савостьянов, Гаврила Попов!»

Они сидят за стойкой бара «Дон Джованни». Иван включает диктофон, пьет пиво и слушает, что Мурашов несет ему про Межрегиональную группу.

Про борьбу с ретроградами, про Первый съезд народных депутатов СССР, про акции протеста. Он видит простецкую скуластую рожу Мурашова, его ощетинившиеся усики, раскосые монгольские глаза.

В какой-то момент Мурашов срывается на визгливые нотки и прямо говорит о захвате власти демократами. «Наши» готовы взять на себя ответственность. «Наши» – это группа младших научных сотрудников, журналистов, экономистов… они составляют основу команды младоельцинистов.

Вопрос Мурашову: «Что дальше?»

Ответ: «Мы – костяк Межрегиональной группы, мы близки к тому, чтобы возглавить Съезд народных депутатов СССР. В Верховном Совете мы получим большинство, затем в Москве и наконец – в Союзе. Мы поведем беспощадную борьбу с КПСС и надеемся к марту принять закон об отмене ее руководящей роли».

– А если распад Союза?

– Мы приветствуем распад СССР.

Мурашов напоминает братишку-матроса после взятия Зимнего.

Но он уже неплохо осведомлен – по части добротных машин и звездочных отелей. Так же неожиданно начинает хаять отель, в котором их разместил фон Габсбург: «Клоповник трехзвездочный! А я ведь член Межрегиональной группы!» Мурашов не любит дешевку, турецкий ширпотреб и китайские рестораны. Все должно быть на уровне! Его слова подтверждает жена – намазанная яркая дама, она покровительственно похлопывает его по плечу. «Вот где неисчерпаемый заряд буржуазности», – думает Иван. И ему снова становится страшно за Россию.

Долго ждать не приходится: пару лет спустя Аркадий Мурашов, неудавшийся научный сотрудник какого-то НИИ, за преданность Ельцину назначен начальником Главного управления внутренних дел Москвы в ранге первого заместителя министра МВД.

Второй, у кого он берет интервью, – украинский правозащитник Павло Мовчан. Тот проще, лихо выпивает с Иваном по сто грамм водки и начинает нести программный бред сепаратизма. Мовчан – неудавшийся сценарист, интеллигент-расстрига, пьянствовал после Литинститута Горького на подмосковных дачах, дружил с кацапами-интернационалистами. Перестройка дала ему возможность отличиться.

– Как вас зовут? – спрашивает Мовчан.

– Иван С.

– Так вы украинец? – спросил он с какой-то детской радостью.

– Нет-нет, я русский.

Лицо Мовчана потускнело, но тут же обрело привычное благодушие. Он говорит Ивану: «Мы хотим, чтобы на наших киевских прилавках было столько же колбасы, как и здесь, в Вене. Вот отделимся от Москвы, заведем гривну, и настанет изобилие на наших прилавках. Все у нас наладится!

Но главное – родная мова. И полная, тотальная украинизация». – Когда он вспоминает, что сотворили клятые москали с его ненькой Украиной, дыхание его становится прерывистым. Он покусывает длинный ус, глаза его увлажняются. «Налицо чисто малороссийская эмоциональность», – думает Иван.

О, эта подавленная национальная идея! Откуда она произрастает? Наивные большевики, куда они смотрели все годы и с чем они боролись? Чем занимался международный отдел ЦК? Их погубил марксистский бездумный догматизм. Еще в 70-е им надо было продумать идеи модернизации России, сменить дискурс.

Иван относится к украинскому языку снисходительно. Как и к другим региональным языкам – будь то баварская, провансальская или каталанская мова.

Любой народный язык вульгарен и комичен, приближен к жизни, к поту, земле, природе… египетский диалект, украинская мова, швиц дойч и прочие региональные наречия… Все возвышенное и серьезное становится комично, нелепо и доступно.

Иван признает лишь высокие культуры, культуры империй. А сами украинцы? Когда в брежневские годы он задавал вопрос об их национальных чувствах, они испуганно махали руками: «Да что ты, какая к ляху самостийность!» И вот теперь – такое.

Мовчан: «Если вы – украйинец (так он произносит), то ваш артикулярный аппарат сформирован еще в утробе матери. Вы – носитель заданной программы, которая передается на уровне генетическом, на уровне молекулярном, на уровне ДНК».

Он обобщает программу «Руха»: переход на гривну, украинский язык, свободная торговля, контакты с Западом, и через совсем немного лет Украина будет процветать. Мовчан упорно повторяет: «На прилавках будет тот же ассортимент колбас, что и в Вене!»

Иван записывает, поддакивает, развивает тему. За интервью с Мовчаном венский «Курир» заплатит ему пятьсот шиллингов. Они, австрийцы, очень любят украинскую тему. Черновиц, Мукачево, Лемберг – это их бывшие земли. Они неравнодушны к Украине.

На очереди – христианский диссидент Владимир Богородников. Он ходит по палубе в смокинге, с бокалом шампанского, улыбается. Густая борода, похож то ли на социал-демократа, то ли на попа. Волосы схвачены в косичку. Это широкобедрый детина, ходит вразвалку, как будто к чреслам подвешены гири. На него заглядываются старушки, видят в нем нечто распутинское.

Они садятся на верхней палубе, в кафе «Амадеус». Богородников говорит про тюрьму, про сокамерников, про силу своей воли. Но Ивану чудится за этим какое-то лукавство. Злые языки говорят, что Богородников сел не за убеждения, а за совращение малолетки. И поэтому на зоне его тягали как «петуха». Этот человек, в отличие от Мурашова и Мовчана, сразу проникается симпатией к Ивану. Берет его под руку и начинает вкрадчиво увещевать. Наверное, он чувствует, что Иван ему может пригодиться. На прощание они по-русски обнимаются. Третье интервью на тему «Россия как будущее христианской демократии» готово!

К концу «Форума свободы» Иван совершенно пьян. Он курит сигариллы над водой и бормочет: «МС Моцарт» – корабль-монстр, корабль-призрак». За ним с бокалами толкутся фон Габсбург, Мовчан, Богородников, Мурашов. Эта ночь вампиров будет иметь продолжение. Они будут танцевать степ на обломках гибнущего Союза.

Взрываются залпы фейерверков над Донау-инзелем. Озаряют счастливые лица. Демократов, борцов за свободу. Близится конец ненавистной империи. Иван это ощущает всем нутром.

Что делать, блин? Он не знает, он не верит, он чувствует: «Вот оно, приспело!» Потом плевок в Дунай и жест: «Следите за моей рукой!» Вернее, следите за траекторией плевка. Так складывается геометрический образ перестройки-ускорения-гласности. В пространстве исторического времени.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю