Текст книги "Таня Гроттер и колодец Посейдона"

Автор книги: Дмитрий Емец

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Зачем?

Глеб откинул со лба волосы.

– Перекусим где-нибудь. А еще мне хотелось бы порисовать. Говорят, там есть живописные улочки.

– Ага… Крайне живописные. Если оборотни не разорвут холст, а мертвяки не подгрызут ножки мольберта, – сказала Таня.

– Не подгрызут, – небрежно уронил Бейбарсов, и Таня вновь ощутила исходившую от него силу.

Такого и томный бледный вампир обойдет стороной, и рыхлый мертвяк, булькая, заберется в гроб прежде, чем наступит рассвет.

– Летим? – нетерпеливо повторил Бейбарсов.

Таня еще прикидывала, соображая, успеют ли они вернуться к рассвету, как вдруг что-то изменилось. Оба – и она, и Глеб – испытали мгновенную интуитивную тревогу, знакомую всем магам и даже части лопухоидов. Они замолчали и тревожно стали озираться.

– Это там, с той стороны Грааль Гардарики ! – негромко сказал Бейбарсов.

Защитный купол стал наливаться снаружи плотным розовым светом. Казалось, некая сила давит извне, стремясь проникнуть внутрь. Некоторое время розовое свечение становилось насыщенней, приобретая зловеще-пурпурный оттенок. Вскоре на него невозможно стало смотреть – только сквозь прищуренные веки. Таня ощущала холод магического огня. И еще одна странность – новое пламя, охватившее извне защиту Тибидохса, ОСЛЕПЛЯЛО, но НЕ ОСВЕЩАЛО. Силуэт Бейбарсова, смычок в Таниной руке и ее собственные колени, обхватывавшие контрабас, оставались такими же темными и нечеткими.

– Полет на Лысую Гору отменяется. Пожалуй, нам лучше вернуться. Сейчас, – твердо сказал Бейбарсов.

– Не волнуйся! Гардарика не пропустит ничего лишнего! Это невозможно! – уверенно произнесла Таня, вспоминая утверждения Поклепа и Сарданапала, но в этот миг… нет, это был не треск и не всполох. Это было нечто, для чего ни древний язык магов, ни куда менее совершенный язык лопухоидов не отыскал пока названия.

Розовое сияние упруго толкнуло их ослепляющей ладонью. Семь защитных радуг Тибидохса попытались отсечь вторжение, но все, что они смогли, это подхватить Таню и Бейбарсова, и, не церемонясь, отбросить их внутрь купола, туда, где странное сияние слабело.

Таню швырнуло на гриф контрабаса. Пытаясь обхватить его, чтобы удержаться, она сделала неловкое движение смычком, и ее несколько раз провернуло вместе с контрабасом в воздушном потоке. Это был не полет и не маневр, а унизительное падение. Таня не пыталась уже понять, где небо, а где земля – в этом мельтешении это было уже бесполезно. Глаз не успевал отмечать происходящее. Она вцепилась в гриф контрабаса левой рукой, правой вытянув вперед смычок. Это был единственный способ перевести падение в минимально достойный полет, но не раньше, чем завершится этот безумный кавардак.

Где-то – внизу, вверху? – все смешалось в этом несущемся на громыхающей колеснице мире – скорбным огрызком карандаша мелькнула Большая Башня. Затем на еще более краткий миг Таня увидела бледное лицо Бейбарсова и метелку в его руке, жестко прижатую к ступе. В отличие от Тани его падение было контролируемым – ступу не кувыркало, хотя и несло к земле со стремительностью выпущенного из катапульты камня.

Таня внезапно осознала, что если сила, несущая их вниз, не вернет их инструментам способность к полету, то не спасут уже ни Ойойойс шмякис брякис, ни Чебурыхнус парашютис форте. Против стихийной неведомой магии бесполезны и смешны все нелепые заморочки магов и чародеев, балующихся на досуге драконболом и летающих на семейных диванах оторваться на Лысую Гору.

Таня закрыла глаза. Даже учитывая, что их швырнуло от самой Гардарики , из высшей точки купола, падение не могло занять больше двадцати – двадцати пяти секунд.

«Вот и все – смерть! О чем думают перед смертью?.. Как же я не приготовила последней фразы? Папа, сделай что-нибудь!.. Дед! Да что же это?» – Мысли то путались, то становились предельно ясными. Она открыла глаза. Все происходило так стремительно, что Таня не успевала испугаться.

Внезапно совсем рядом вырос потрескавшийся зубец стены Тибидохса, залитый холодным розовым сиянием.

«Почему так быстро?» – с обидой подумала Таня. Она отчетливо поняла, что сейчас ее еще раз провернет и ударит о стену спиной и головой. Что ж… все произойдет мгновенно. Она снова закрыла глаза и покорно стала ждать удара.

Это будет сейчас… нет, сейчас… Раз… два… три… Странно… ну когда же… А вдруг все произошло так быстро, что она не успела ничего ощутить? Да, сомнений нет – она уже ТАМ. А не открыть ли глаза? Нет, если она уже там, то вокруг наверняка что-то иное. Что-то такое, к чему нужно морально приготовиться. Вдруг она сейчас во тьме – и открывай, не открывай глаза – ничего не изменится? Для начала стоит проверить, есть ли вокруг хоть что-то?

Таня попыталась шевельнуть рукой. Зачерпнула пальцами воздух, пошарила… Нет, рука у нее есть, несомненно. Камни, а тут… гладкое, деревянное… Пальцы зацепили звякнувшую струну… контрабас! Просто подарок для Потустороннего Мира, если это, конечно, не какое-нибудь его отражение!

Таня открыла глаза. Она увидела сероватое, уже светлеющее утреннее небо и зубчатую стену, шероховатые камни, которыми была выложена стена сверху. Щекой она ощущала неровности камня и мелкий песок. Рукой она сжимала гриф контрабаса, однако не видела его глазами, поскольку голова ее смотрела в другую сторону.

Она лежала на Тибидохской стене где-то у Башни Привидений. Привидений? А вдруг и она теперь призрак… Заманчивая перспектива, нечего сказать. С поручиком Ржевским и Недолеченной Дамой они составят прекрасное трио. Интересно, что будут говорить в Тибидохсе? О, призрак Безумной Гроттерши опять шляется ночами! Дрыгус-брыгус тебя, Гротти! Топай отсюда – надоела, постылая!

Внезапно в поле ее видимости возникла нога. Некоторое время Таня созерцала туго зашнурованный высокий ботинок военного образца, размышляя, кого могло потянуть на такую брутальную обувь. Что там зеркало души – обувь или глаза? Ох-ох-ох! Туговато стало с цитатами. А если и то, и другое? И даже вместе? Нет, глаза на обуви выглядели бы совсем печально. «Это было бы верным призраком того, что она пришла. Моя шиза… „Тук-тук, я останусь до понедельника?“ – спрашивает она. „Да нет проблем!“ – подумала Таня.

– Тебе помочь? – спросил у нее голос.

Таня скосила глаза. Ага, Глеб Бейбарсов, мальчик-вуду! Вот она, приставочка к высоким ботинкам!

– Не знаю. А я себе ничего не сломала?

– Не-а.

– Даже контрабас?

– Похоже на то.

– Странно. Неужели все-таки ойойойс помог?

– Не думаю, что ойойойс … Нас что-то подхватило. Уже у самой стены. Что-то другое…

Таня осторожно встала. Все кости были целы. Контрабас тоже не пострадал. Разве что парочка царапин, которые потом можно будет вновь покрыть лаком.

– Хотел бы я знать, что это была за розовая вспышка? Розовый туман просочился сквозь Гардарику, и ничто не смогло ему помешать. Это из-за него мы чуть не разбились, – задумчиво сказал Бейбарсов.

На дне сознания Тани шевельнулась тревога, всплыло на миг что-то, стойко связанное со словом «розовый». Облако? Свет? Дым?

– А я ничего не хочу знать. Во всяком случае сегодня! Сейчас я хочу просто спать… А думать… думать буду завтра… Или не думать совсем… – устало произнесла Таня.

Она взяла контрабас, который показался ей очень тяжелым, и пошла по стене, вдоль серых зубцов, нечетких в этот предрассветный час. Башня Привидений и стоявший возле нее Бейбарсов медленно уплывали, пока их не скрыл молочный туман.

Глава 7
МЕЧТА, ЛУЧШАЯ ПОДРУГА КОШМАРА

Пробираясь в Большую Башню по бесконечным лестничным переходам, Таня то и дело останавливалась и прислушивалась. Риск, что она напорется на защитное заклинание, а то и на самого Поклепа, любившего ночами устраивать ученикам засады, был не мал. К тому же – хочешь не хочешь, а ей вновь придется подняться по лестнице, чтобы забрать с крыши Большой Башни футляр от контрабаса. И зачем она его там оставила? А с другой стороны, кто мог предположить, что обратно с небес им придется возвращаться кувырком?

«А что, если это Великая Зуби или Медузия в такой милой форме попросили нас снизиться и не летать по ночам?» – задумалась Таня. Это было вполне в духе непредсказуемых тибидохских дам. Особенно в духе Зуби, которая порой начинала мудрить, если у нее не ладилось с вязанием или она ссорилась с Готфридом. Причем повод мог быть самый надуманный. Все зависело от внутренних течений в душе Зуби.

«Эй, муж наелся груш! Вот ты якобы аристократ и фамилия у тебя Бульонский! И ты еще будешь говорить, что Генка Бульонов не твой родственник?» – доставала его она.

Вспыльчивый Готфрид начинал топать ногами, переходил на старофранцузский, хватал копье и бежал в подвалы Тибидохса гонять неугомонную нежить.

Но чудо! Дважды – вверх и вниз – пройдя лестницу Большой Башни, Таня не встретила ни одного преподавателя. Не встретила она их и на Жилом Этаже, когда с футляром прокралась к двери своей комнаты.

Выспаться Тане снова не удалось. Пипа и Гробыня играли в карты. Сдвинув вместе кровати, они расстелили на стыке одеяло, кинули пару подушек и азартно резались в дурака пара на пару. Компанию им составляли малютка Клоппик и Кузя Тузиков. Кроме того, в углу комнаты маячил долговязый Генка Бульонов, который стоял рядом со скелетом Дырь Тонианно с таким удрученным видом, словно знал неугомонного гасконца при жизни.

Пипа играла на пару с Клоппиком, а Гробыня с Тузиковым. Карты были черномагические, из личной коллекции профессора Клоппа. Если король убивал даму, то делал это совсем даже не условно. С физиономией, перекошенной, как у ревнивого мавра, он прыгал на соседнюю карту и душил даму подушкой. Точно так же неусловно козырная шестерка коварно всаживала кинжал в спину важного пикового туза в парике и судейской мантии.

Играла эта четверка, видно, уже давно и потому без особенного рвения. Даже карты приканчивали друг друга все с меньшей охотой. Нередко случалось, что валет, вместо того, чтобы разрубать девятку саблей, как это полагалось по карточной магии, просто сгонял ее пинком.

– Бульон, возьми у Пажа шляпу с плюмажем! Я хочу посмотреть, на кого ты будешь похож! Только не коснись шпаги. Проткнет насквозь – Склеп ее заговорил! – сказала Пипа.

– Пипенция, сколько раз напоминать: не говори обо мне в мужском роде. Еще одна такая оговорка, и я буду говорить о тебе в среднем: Пипо приехало, Пипо сказало… – процедила Гробыня.

Пипа хмыкнула.

– Начинай прямо сейчас. Тогда уж так: «Я хамило, хамило, а Пипо не дало мне рыться в чемоданах со своими шмотками!»

– Ты этим Гроттершу пугай. У нее один приличный свитер, и тот я когда-то явно на Ягуне видела… И вообще, Пипенция: твоя маман уже неделю ничего стоящего не присылала. Никак не пойму: либо это наглость, либо кризис жанра! – сказала Склепова.

Пипа кивнула.

– Я в курсе. Я сегодня маме никак не могла дозвониться. Все каналы зудильника точно насморком забило. Даже Лысую Гору не ловит.

Убедившись, что никто не собирается отбиваться от его парных восьмерок и вообще не следит за игрой, малютка Клоппик сурово собрал карты.

– Посли, Тузиков, сиклопов поисем и их обзулим! С этими девсенками каси не свалис! – сказал он и гордо удалился.

Кузя, с недавних пор тоже ставший заядлым картежником, затрусил за ним мелкой рысцой.

– Залко Рзевского не видно! Вот кто зулик! – донесся из коридора голос Клоппика.

Сообразив, что остался один в женском обществе, Генка Бульонов помялся и тоже бочком выскользнул из комнаты, сделав вид, что хочет сказать что-то Тузикову и Клоппику.

– Это он от застенчивости! Сам по себе никак не научится в гости приходить. Обязательно притащит с собой какого-нибудь глупого и болтливого приятеля, на которого мне уже через три минуты хочется сбросить ядерную бомбу, – с досадой сказала Пипа.

Гробыня пожала плечами. Она повернулась и уставилась на Таньку. Гроттер вытащила из футляра контрабас и внимательно разглядывала гриф при свете лампы, проверяя, нет ли где скрытых трещин.

– Хаю хай, Гротти! Ну и где была? – спросила она.

– Воздухом дышала.

– Да-а-а? Ну и что твой Бейбарсов? Много барсов убил? – ехидно поинтересовалась Склепова.

– Бейбарсов не мой. Он свой собственный, – проворчала Таня, удивляясь осведомленности Гробыни.

– И о чем вы беседовали с Бейсусликовым? Небось Колотибарсов рассказывал тебе что-нибудь душещипательное про свое бедолажное детство у злой бяки-ведьмы? – проницательно взглянув на нее, спросила Гробыня.

– Откуда ты все знаешь, Склепова? Прослушивающее заклинание на контрабас поставила? – не выдержала Таня.

– Стану я время терять! Достаточно сходить на дюжину свиданий, чтобы узнать о мужчинах все. Их приемы подкатов стары как мир. И никакой Пинайхомячков меня не разубедит! Так и передай своему Лягайлошадкину!

– Склепова, кончай! У него на самом деле было такое детство! – сказала Таня, обижаясь за Бейбарсова.

Гробыня презрительно скривила губы.

– Да уж, да уж! Больше верь мужикам – вместо волос лапша будет расти! Одного послушаешь, так он крут до чрезвычайности. Типа завтра продам золотые прииски, из копилки денег добавлю и куплю себе убитый мопед! Другой – талантив до жути, просто гений. Коробочки лучше всех склеивает, а никто его, бедного, не понимает. Третий – несчастный-разнесчастный. Прям сиротка в квадрате! Пригреешь его, а он завоняется, как протухшая рыба, и права начнет качать… А что в результате?.. С кем на Лысую Гору ни полети – каждый закажет себе пива, а тебе какие-нибудь недосушенные суши и немедленно откроет свой заводик по производству лапши для ушей.

– Глеб не такой… И Ванька не такой, – спохватившись, добавила Таня.

– Да уж, да уж… А ты как думаешь, Пипенция? – спросила Склепова.

Пипа не слышала. Она стояла у окна и трясла зудильник, в сотый раз пытаясь связаться с Москвой. Пипа была так занята, что ухитрялась астрально отсутствовать в комнате, присутствуя в ней физически.

Отчаявшись получить ответ, Гробыня легла животом на кровать и посмотрела на Таню правым наивным глазом. Левый, хитрый и асимметричный глаз, утонул в подушке.

– Гроттерша, кончай злиться! Не хватало только, чтобы мы из-за Давитараканова поссорились! Ложись рядом, потрепемся! – пригласила Склепова.

Таня, уступив, легла на придвинутую кровать Пипы. Ее собственная кровать была завалена всяким барахлом, которое Пипа и Гробыня свалили на нее, разгребая комнату перед тем, как играть в карты.

– Давно хотела спросить: ты своего Ваньку-то и вправду любишь? – промурлыкала в подушку Гробыня.

Тане подобное сомнение показалось кощунственным. От возмущения она даже села на кровати.

– Я не люблю Валялкина?

– Зайдем с другого бока, – примирительно сказала Склепова. – Любишь и люби. А почему ты его любишь?

– Он мне жизнь сколько раз спасал! В Дубодам из-за меня попал.

– В Дубодам он, положим, попал из-за Пуппера. А что жизнь тебе спас… Получается, что ты ему обязана и любишь его по обязанности. Он тебя своим великодушием мертвой хваткой держит. Ты его даже бросить не можешь, – заметила Склепова.

Таня слушала и удивлялась, зачем вообще слушает.

– Вот тупой пример, – продолжала Гробыня. – Вообрази, завтра на тебя нападет спятивший циклоп. А Душимышкин твой окажется рядом и спасет тебя, но циклоп его ранит. Не смертельно, но тяжело. Слезы, кровь ручьем. По твоей логике, тебе придется немедленно влюбляться в Дубасьжирафова? Из благодарности… Сидеть рядом с его кроватью, протирать тряпочкой потный лобик…

– Чушь! – сказала Таня, невольно ловя себя на том, что рука ее тянется смачивать тряпку и опускать ее на лоб Глеба. Будь оно неладно, это слишком живое воображение!

Гробыня тоже все заметила и, расхохотавшись, бросила в Таньку подушкой.

– А, замечталась! Знаю, что замечталась! Вот он, ключик к сердцу любой Гроттерши!.. Дай только посострадать, помучиться и чего-нибудь за кого-нибудь додумать! – воскликнула она, очень довольная.

Таня закрыла глаза. Голос Склеповой, продолжавшей что-то доказывать, мотонно гудел, постепенно отдаляясь. Вскоре Тане казалось, что это шумит океан. Чешется волнами о гальку, как лохматый пес о дерево.

Подбрасывая зудильник, подошла Пипа.

– Эй! Ты видела? Она нагло дрыхнет на моей кровати!

Склепова недоверчиво повернулась к Таньке.

– Ну да, спит!.. А я-то умиляюсь, что Гроттерша в кои веки не перебивает, когда я на нее бочки качу. Пипенция! Давай кровать поближе к окну переставим! Пускай Черные Шторы сны Гроттерши подзеркалят!.. Охота мне посмотреть, как Пуппер с Ванькой в ладушки играют и Бейбарсов бамбуковой тростью кильку ловит. А где-то за заднем плане Ург тащит украденный контрабас.

* * *

Гробыня смотрела на Черные Шторы, нетерпеливо покусывая длинные ногти. Она караулила уже второй час, а Таньке упорно не снилось ничего интересного. На Шторах мелькали какие-то крылатые собачки, карта созвездий, высокие ботинки, ораторствующий Сарданапал, с усами, которые, как стрелки, показывают полдвенадцатого. Никакого компромата. Здесь и Фрейду не к чему было бы прицепиться.

Пипа, некоторое время из любопытства торчавшая рядом с Гробыней, недавно уснула, растянувшись на животе поперек кровати. Ее ноги свешивались на пол. Черные Шторы немедленно бросили подзеркаливать Гроттершу с ее заурядными снами и занялись Пипой.

Пипе снился Генка Бульонов в очочках, как у Пуппера, в его модном плащике и с метлой. Образы Пуппера и Бульонова смешивались, перетекали, и невозможно было определить, где заканчивается Пуппер и где начинается Бульонов. Мечты о Пуппере плавно переходили в бытовые думы о Бульонове.

– Опс! А Пипенции тоже не чужды фантазии! – прокомментировала Гробыня.

Внезапно дверь, которую они с вечера так и не заговорили, распахнулась, и в комнату влетел малютка Клоппик. За Клоппиком мчался Кузя Тузиков. На заднем плане, как башенный кран, маячил Бульонов.

– Вы еще ничего не знаете? – задыхаясь, крикнул Тузиков.

– Преподы… все… – выдохнул Бульонов и замолчал, изумленно разглядывая свое отражение на Шторах. – Ой, а чего это там такое?

– Отвлекись от Штор, дружок! Там нет ничего интересного! Обычная выставка дураков в женских снах. Что «преподы все»? Финала жажду! – с терпением психиатра сказала Склепова.

– Плеподы иссезли! С консами! – жизнерадостно добавил малютка Клоппик.

– Конкретно, майор! С какими концами? Что вы лопочете? – не поняла Склепова.

– Мы обосли весь Тибидохс. Все пловелили. Все плеподы иссезли. Все взлослые. В Тибидохсе остались одни усеники, – пояснил Клоппик.

– Бред какой-то! Может, они на совещании на Лысой Горе? И вообще, с какой это радости вы стали обшаривать Тибидохс? – не поняла Гробыня.

– Мы шли к циклопам играть в карты, – стал рассказывать Тузиков. – Заглядываем в караулку – никого. Спускаемся к Жутким Воротам – тоже никого. Никакой стражи. Обратно пробираемся по коридору мимо кабинета Сарданапала, хотим поскорее проскочить, и вдруг видим – на дверях НЕТ СФИНКСА. Как вам такое? Клоппик зачем-то толкает дверь. Он уверен, что она заговорена, но она почему-то сразу открывается. Мы ждем, видим, что ничего не происходит, и осторожно заглядываем.

– В кабинет Сарданапала? Без приглашения? – не поверила Гробыня.

– Некому приглашать. Никаких охранных заклинаний. Все нараспашку. Смотрим в кабинете. На столе горит свеча, рядом с ней открытая книга – и никого… Такое чувство, что Сарданапал только что вышел. Мы кидаемся к Великой Зуби, к Медузии, наконец, к Поклепу, и везде то же самое! Нигде и никого! Говорю вам: все преподы и циклопы пропали! В Тибидохсе одни ученики! – крикнул Тузиков.

– Вы полезли даже к Медузии? Ночью? Совсем без башни народ пошел. А если они полетели куда-то? Скажем, случилось что-то экстренное: ну там, лешаки с водяными сцепились. Преподы взяли с собой толпу циклопов и помчались разнимать! – предположила Гробыня.

– Н-никуда они не помчались. Они просто исчезли – каждый на том месте, где был. Сарданапал за столом. Медузия и Зуби в кроватях. Поклеп – в засаде на лестнице, ведущей от коридора третьего курса в Зал Двух Стихий. Если предположить, что часы Поклепа упали и остановились тогда же, когда все произошло, было без десяти четыре утра, – сказал Бульонов, задумчиво поглядывая то на спящую Пипу, то на Черные Шторы.

– Но откуда такая уверенность, что они исчезли, а не ушли? И как у вас вообще хватило наглости полезть к Поклепу и Зуби? – не унималась Склепова.

– Я нашел вот это! Первый, между прочим! Другие не заметили! – с гордостью сообщил Генка.

На его большой ладони, там, где галочкой смыкались линии жизни и ума, лежали золотые зажимы с усов Сарданапала и его перстень повелителя духов. Представить, что академик расстался с перстнем по доброй воле, было так же невозможно, как, обнаружив у лисьей норы птичьи крылья, решить, что сама птица не съедена, а отлучилась по делам.

– А вот исе три кольса: Суби, Мезузии и Поклепа. По ним мы и уснали, кто где быль, когда все случилось, – добавил малютка Клоппик, гремя чем-то в кармане.

* * *

Полностью размер катастрофы стал ясен во время завтрака, когда в Зале Двух Стихий собралось несколько сотен учеников. Все толпились у пустых столов, не понимая, почему не несут скатерти-самобранки и почему нет преподавателей. Несколько минут было тихо – все ждали, что вот-вот в зал ворвется коротконогий гневный Поклеп, но время шло, а он все не объявлялся.

А потом в зал вошла Верка Попугаева, шепнула одному, шепнула другому, по-кошачьи повела маленькой головой, по-вороньи взмахнула длинными темными рукавами, и за несколько минут, точно вирус, по залу распространилось известие, что все преподаватели пропали. То, что было предположением, стало явью.

Лиза Зализина тонко улыбнулась и, вскинув кликушеские глаза к потолку, пылавшему звездным небом, сказала вкрадчиво и неопределенно:

– Я всегда знала, что этим все закончится… А все кто?.. Все она, сладкая наша! Ути-пусеньки!

– Зализина, отстань от Гроттер! Только твоих истерик тут не хватало! – поморщилась Рита Шито-Крыто.

– О, ты даже знаешь, о ком я? Я же ее имени даже не произносила! Все дороги ведут к Гроттер и заводят в тупик! Где она, наша светленькая? Я хочу просто посмотреть ей в глаза! Понять, есть ли у нее хоть капля совести! – сказала Зализина кротким голосом.

Это был верный признак того, что по залу сейчас начнет летать сгоряча проклятая мебель, а сама Лиза будет рыдать в голос, кусая себе руки. Причем сколько-нибудь значительных ран она себе не нанесет.

Гробыня посмотрела на Гуню Гломова. Тот подошел к Зализиной сзади, мягко взял ее за локти, приподнял и вынес из зала. В руках у Гломова Лиза вела себя тихо и смирно, сохраняя на лице выражение оскорбленной праведности.

Через пару минут, спустившись по Лестнице Атлантов, в зале появились Таня, Ягун и Ванька Валялкин. С Ванькой они встретились только что – там, где лестница стыковалась с галереей, ведущей к берлоге Тарараха.

– Ну как? – спросил у Ваньки Ягун.

– Тарараха в берлоге нет. Зверье взбудоражено. Медведь рычит. Финист в стекло бьется. Я попытался их накормить, но они не едят…

– Проклятье… И Тарарах тоже! Я этого боялся. Значит, это распространилось не только на магов, но и на всех взрослых на Буяне. Клоппик был прав, – озабоченно сказал Ягун.

– А твоя бабуся? Она тоже? – спросил Ванька.

Ягун отвернулся, точно не расслышав, и зачем-то с необыкновенной внимательностью стал разглядывать ногу атланта. Ванька хотел повторить вопрос. Таня быстро оглянулась на него и сердито округлила глаза.

– Ягун, выбрось все эти мысли! Мы не вправе думать, что кто-то погиб… Пока мы знаем одно: ОНИ ИСЧЕЗЛИ. Мы найдем способ их вернуть, – сказала она, невольно вспоминая пылающие глазницы Безглазого Ужаса, вещавшего ночью о гибели Тибидохса.

«Тибидохс опустеет. Навеки… Мертвый, разброшенный Тибидохс… Стены, комнаты, забытая трубка сторожа. Картины, латы, книги в библиотеке, скатерти-самобранки, пылесосы… Ничего не тронуто, только людей нет. Пустота и ужас… так было в Скаредо», – вновь услышала она его голос.

– Безглазый Ужас говорил, что видел розовый дым… А мы видели розовую вспышку. Свечение, которое прошило Гардарику насквозь, – сказала Таня.

– Как ты могла видеть? Ты летала ночью? – спросил Ванька.

– Да, летала.

– Одна?

– Какая разница? Да, одна, – нетерпеливо произнесла Таня.

– А почему ты сказала: «мы видели»? Оговорилась?

– Не придирайся к словам, – разозлилась Таня.

Она сама не поняла, почему солгала. Все вышло само собой, на автомате. Ванька с его чуткостью и способностью улавливать внутреннее состояние по мельчайшим внешним проявлениям быстро и с обидой посмотрел на Таню.

Ягун, остановившийся на нижней ступеньке Лестницы Атлантов, осмотрелся. Мелочь с первого, второго и третьего курсов носилась по залу взбудораженными табунами. Гул стоял страшенный. Кто-то уже дрался, кто-то ныл, кто-то жаловался на голод. Ученическая вольница постепенно набирала силу.

Двое шустрых второкурсников, поймав за уши Конька-Горбунка, дали своему приятелю возможность на него забраться. Горбунок терпеливо позволил ему сесть на себя, а затем резко ударил задом. Вопль катапультированного второкурсника долго разносился по Залу Двух Стихий.

Кто-то догадался сбегать за молодцами из ларца, и те с обычной лихостью расстелили скатерти. Но вместо привычного порядка все рванулись теперь к шоколадным и пончиковым скатертям, устроив страшную давку.

Недавно привезенные в школу малыши, которые еще даже к первому курсу не были приписаны, сбились в кучу. Настроения среди них царили панические. Кое-кто уже начинал похныкивать, что в ближайшие минуты было чревато стихийно отрежиссированной коллективной истерикой.

«Малышню можно понять, – подумала Таня, вспоминая свои первые ощущения в Тибидохсе. – Притащили их в школу. Страшно тут, заклинаний они не знают… К магии способности есть, но реально ничего не могут. А призраки по ночам летают, Инвалидная Коляска скрипит, хмыри с нежитью шастают. А им ни дрыгнуть никого, ни Мотис-ботис-обормотисом хмырей шугануть. Раньше-то они с перепугу все вокруг Зуби кучковались, темные коридоры перебежками проскакивали, а теперь – раз! – и взрослых нет, и по родителям скучают. Я-то еще ладно, не по Дурневым же мне было тосковать…»

Таня хотела было направиться к малышне, но к ним уже решительно подошла Катя Лоткова. Вся мелочь с надеждой сбилась вокруг нее, воспринимая ее не то чтобы как взрослую, но почти как взрослую. Все-таки между шестнадцатью годами и десятью разница не в шесть лет, а в целых шестьдесят.

– Эй ты, коллективная мамочка, к тебе в садик можно записаться? – крикнул Демьян Горьянов.

Лоткова, окруженная детьми, не услышала. Зато к Горьянову подошел Баб-Ягун и, положив руку ему на плечо, вежливо попросил повторить реплику. Горьянов реплику повторять не стал, зато так скривился, что свежие, только что приготовленные скатертью блины мигом покрылись зеленой склизкой плесенью.

– Как я понимаю, вяканий из суфлерской будки больше не будет, а дело ограничится простой порчей продуктов, – сказал Ягун.

* * *

Вскоре после завтрака, оставив малышню с Лотковой и отослав тех, кого было возможно, на драконбольное поле вместе с Недолеченной Дамой и поручиком Ржевским, пятикурсники собрались в кабинете Сарданапала на совет.

Баб-Ягун опустился в кресло Сарданапала и, закинув ноги на стол, важно раскурил найденную в верхнем ящике сигару. Ванька кормил мелко нарезанным мясом уцелевшие черномагические книги академика, шипевшие на него из клеток.

Склепова полулежала на кожаном диване, томно раскинувшись, как царица Клеопатра. Она одна занимала столько же места, сколько приютившиеся на том же диване Кузя Тузиков, Бульонов и Семь-Пень-Дыр. Малютка Клоппик метал в дверь булатные кинжалы из коллекции Сарданапала. Заговоренные кинжалы вонзались так глубоко, что бедному Клоппику приходилось долго пыхтеть, чтобы их выдернуть.

Глеб, стоя у стены, разглядывал старинный щит и висевшие рядом с ним пустые ножны. Разглядывал, но, зная крутой нрав магических предметов, не спешил дотрагиваться. Всякий артефакт имеет память и нрав, как дикий зверь. В мире магов прикосновение часто означает приручение. Если же предмет уже кем-то приручен, запросто можно поплатиться рукой, а то и жизнью.

– Чье это? – спросил он.

– Древнира. Хочешь, я расскажу тебе о Древнире? Он был такой изящный… такой теплый… такой высокий… как ты… положи мне руку на плечо! – подходя и мятно дыша на Глеба, отвечала Шито-Крыто.

У Тани появилось нестерпимое желание задушить Ритку. И чтобы как-то оправдать свое раздражение, она сама себе объяснила, что Ритка уж больно нагло охотилась. Не просто клеила Бейбарсова, а буквально приваривала его электросваркой.

– О Древнире я кое-что знаю. Наша ведьма так часто его ругала, что из ее ругани составился портрет… Он был хорошим магом… Ножны тоже его? А почему пустые? – спокойно спросил Глеб, отворачиваясь от Шито-Крыто.

– Они всегда были пустые. Меч небось уже ржавчина съела, – обиженно пожала плечами Ритка.

Бейбарсов прищурился на ножны. Затем, быстро протянув руку, коснулся их и сразу отдернул пальцы, прислушиваясь к ощущениям. И, наконец, снял ножны со стены. Тане почудилось, что ладони Глеба стали прозрачными, слились с ножнами единой цепью сосудов. Она быстро моргнула, внушая себе, что ей это померещилось. Бейбарсов спокойно повесил ножны на стену, звякнув щитом.

– Меч существует. Он прошел массу перерождений, пока недавно вновь не стал мечом. Только теперь это скорее темный меч, чем светлый. Более того, это меч, который уже нашел своего хозяина.

– Кто его хозяин? – спросил Ягун.

– Пока не знаю. Это кто-то из мира лопухоидов, но кто-то не лопухоид и не маг… Страж? Я сейчас понял, что меч, ножны и щит еще встретятся. Только вместе все три артефакта обретут полную силу. Магия абсолютной защиты, магия атаки и охранная магия обретения мощи.

Ягун по неопытности слишком глубоко затянулся сигарой. С большим трудом он сдержал кашель, но на глазах у него все равно навернулись слезы. Закружилась голова.

– Итак, мамочки мои бабуси! Самое… ик… время определиться, что мы будем делать… Только вначале неплохо бы понять, с чем мы, собственно, столкнулись, – сипло заметил Ягун.

Он поднес сигару к мраморной жабе-пепельнице. Жаба, распахнув каменный рот, послушно стала докуривать, хладнокровно сжирая пепел.

И тут всех очень удивил Жора Жикин. Проведя указательным пальцем по переносице, точно желая поправить очки, которых никогда не носил, Жикин кашлянул и твердо сказал:

– Дамы и господа! Минуту внимания! Если возражений нет, я кратко обрисую проблему. Преподаватели исчезли. Связи с внешним миром нет. Искать сторонней помощи бессмысленно и нецелесообразно. Лучше, если мы справимся сами.

Лена Свеколт и Аббатикова переглянулись.

Баб-Ягун удивленно взглянул на Жикина. Прежде Жикин был прозрачен, как стекло, и подзеркалить его можно было на раз-два-три. Теперь же Жора вдруг стал непроницаем. Заглянуть в его мысли оказалось так же нереально, как просветить взглядом толщу скал до Тартара.