Текст книги "Без памяти твоя (СИ)"

Автор книги: Диана Ставрогина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 12 страниц)

Глава 23

Едва завершается видеозвонок, я с чувством морального удовлетворения хлопаю крышкой ноутбука и встаю из-за стола. И тут же расплачиваюсь за свою порывистость мощным, но на удачу недолгим приступом головокружения. Случаются они все реже, но тем не менее резкая смена позы не лучшее мое решение, о чем организм с завидной настойчивостью меня уведомляет.

Проморгавшись, я разминаю затекшие шею и плечи и допиваю полуостывший кофе, прежде чем отправиться из гостиной на кухню. Мысли возвращаются к прошедшему только что онлайн-собеседованию в одно из местных изданий. Я взволнованно гадаю, предложат ли мне работу или даже не перезвонят?

Начинать все заново – интересно и больно одновременно. В перезапуске карьеры в совершенно иных условиях есть свои плюсы и минусы, есть вызов, который хочется принять, дабы однажды превзойти саму себя, но есть и то, что ужасно мешает двигаться вперед – отчасти тщеславный страх провала. В разы ощутимее и значительнее того, что я испытывала в молодости, когда делала первые шаги в журналистике и ничего толком об этом маленьком мире в мире огромном не знала.

Теперь у меня есть опыт и знания, вот только былая уверенность в собственной профессиональной ценности словно впала в анабиоз, оставив меня наедине со страхом. Другая страна, другой язык и культура, другие реалии журналистики – все это выбивает из колеи. Как и неизбежная необходимость стартовать с низших позиций, когда последние лет пять ты жила и верила, что уже построила фундамент и возвела на нем пару этажей своей карьеры.

Несмотря на то, что со своим родным изданием я не расстаюсь, мне необходима работа и в Штатах тоже. Принимая решение остаться здесь, я понимала, что должна ассимилироваться как можно скорее: найти источник постоянного дохода, снять жилье, обрести круг общения. О первых днях после возвращения памяти – зыбких и неопределенных, – я до сих пор думаю с содроганием. Однако именно они помогли многое осознать.

В подростковом возрасте потеря родителей повлияла на меня кардинальным образом. Научила автономии и самостоятельности, но прежде всего, как я теперь понимала: недоверию к людям. Опыт жизни в детдоме, случившийся из-за безразличия единственного близкого родственника – дяди по маминой линии, не пожелавшего обременять себя ни попечительством, ни любым другим видом беспокойства о моей судьбе, и вовсе превратил это недоверие в неприятие.

Я сторонилась людей. В школе: разочаровавшись в отдалившихся друзьях. В университете, где я уже сама не стремилась сближаться с другими студентами. Наверное, не случись со мной настолько сильного чувства, как влюбленность в Глеба, в моей жизни вообще не было бы близких.

Я всегда находила дела, более предпочтительные, чем социализация: учеба, работа, досуг – мне было легко и комфортно наедине с собой. Даже с коллегами за все эти годы я установила пусть и теплые, но лишь приятельские отношения. О чем по-настоящему жалела в первые дни после вскрывшегося обмана Влада.

Тогда обратиться за помощью и поддержкой к едва-едва очнувшемуся от комы Глебу, конечно, было невозможно. А больше, казалось, было не к кому.

Мне потребовалось два дня, чтобы отойти от первого шока, восстановить доступ к личным соцсетям и электронной почте, а затем связаться с коллегами из издания. Павлов, наш главред, несмотря на не столь уж значительную разницу в возрасте, был мне скорее наставником, чем другом, и его спокойная, разумная поддержка послужила трамплином, помогла мне окончательно прийти в себя и понять, что у меня еще есть работа и средства к существованию.

В течение одного дня мне выплатили больничный и выдали аванс, свели со знакомыми знакомых, занимающимися недвижимостью в ЛА, и помогли снять небольшую квартиру в приличном районе города. Еще через сутки я съехала от Влада, на корню зарубив его попытки этому воспрепятствовать.

Его поведение в те дни не укладывалось в голове. Так и не объяснивший мотивов собственного поступка, он возражал и против переезда, и против развода, запугивая меня миграционной службой. Последний аргумент и Павлову казался существенным. Настолько, что ему все-таки удалось невозможное: я решила не спешить с официальным разводом. Выдворение или уголовное преследование были мне, разумеется, ни к чему.

Протяжно вздохнув, я трясу головой. Не хочу, не хочу о нем думать. Ни минуты.

Из динамиков оставшегося в гостиной телефона раздается мелодия напоминания. Спохватившись, я принимаюсь за сборы.

Полчаса спустя такси везет меня к клинике. И я снова усиленно гоню прочь мысли о другой подобной поездке – не хотелось бы явиться на прием к доктору со слезами на глазах.

– Ну что ж, – говорит Питерсон довольным тоном, когда мой осмотр завершается. – Динамика вашего восстановления после травмы не может меня не радовать. Память вернулась в полном объеме, трудностей с запоминанием новой информации нет – это просто чудесно. Приступы головокружения стали реже, верно? – уточняет он, на миг оторвавшись от экрана компьютера.

– Да, – подтверждаю я. – На этой неделе всего четыре раза.

– Отлично, отлично, – бормочет он и снова принимается стучать по клавиатуре.

Объем моей медицинской карты в бумажном виде, наверное, пугающе велик: после аварии я прошла через такое количество обследований, что, не сомневаюсь, здоровый человек не проходит за всю жизнь.

Спустя еще десять минут, закончив опрос и скорректировав список выписанных ранее медикаментов, Питерсон меня отпускает.

Мы прощаемся.

– Кристина! – зовет он в последнюю секунду. Я оборачиваюсь. – Пожалуйста, передайте мою большую благодарность вашему мужу: его пожертвование клинике крайне ценно.

– Конечно, – лгу я, с силой сжимая дверную ручку, и сглатываю распирающий горло ком. – Передам.

– Спасибо, Кристина! До встречи.

– До встречи, доктор Питерсон.

В коридоре клиники дышать снова становится легче – словно оттого, что здесь никто не поспешит напомнить мне о существовании Влада Покровского. Я усмехаюсь про себя: да, только еще минут через десять эту же шарманку заведет и Глеб.

Именно так все и происходит. Моему лучшему другу удается поддерживать разговор на отстраненные темы не более получаса, за которые мы успеваем обсудить его здоровье, планы на выписку и свадьбу с Викой, мои карьерные успехи (особенно богатая на гипотезы область разговора) и лучшие рестораны для заказа доставки.

Увы, как бы ни пыталась я увести беседу в другое русло, Глеб возвращается к тому, что действительно его волнует. А волнуют его по непонятной причине мои отношения с Владом.

– Я уже сто раз пожалела, что рассказала тебе о его выходке, – признаюсь я раздраженно, едва Глеб успевает озвучить свой любимый в последнюю неделю вопрос: «не хочешь ли ты поговорить с Покровским как взрослая?» – И мой тебе ответ: нет, не хочу. К тому же я пыталась. Но твой распрекрасный Влад предпочитает нести всякую ахинею. Прямо объяснить, почему он так со мной поступил, видимо, не представляется возможным!

– А у тебя нет догадок? – любопытствует Глеб с каким-то научным интересом, словно ход моих мыслей в этой ситуации – неплохой предмет для исследования. – Почему он поступил именно так?

Я громко фыркаю и, поднявшись с кресла для посетителей, принимаюсь раздраженно вышагивать по палате. Мои метания вызывают у Глеба улыбку, за которую очень хочется стукнуть его по голове. Окружающая нас обстановка вовремя напоминает мне, что жизнь уже справилась с этим делом без чужой помощи.

– Почему?! – К моей досаде, восклицание получается чрезмерно громким и эмоциональным. Я пытаюсь взять себя в руки и продолжаю уже спокойнее: – Откуда мне знать, почему он вдруг решил, что дурить мне голову – неплохой способ поразвлечься. Может, ему скучно жилось все это время?

– Ты слишком плохо о нем думаешь… – Глеб со мной не согласен, что объяснимо: Покровский все-таки его лучший друг. Он не хочет в нем разочароваться.

Проблема вот в чем: я и сама не верю в то, что говорю. Тот Влад, которого я знала целый месяц, пока ничего о нем не помнила, не был похож на жестокого и беспринципного человека.

Господи, даже Влад из моих студенческих воспоминаний таковым не был. Поверхностным – да, наверное. Несерьезным – определенно. Но не цинично-злым.

Оттого принять его подлость столь трудно.

– Я думаю о нем так, как он того заслуживает, – говорю я наконец вслух.

Глеба мой ответ не устраивает.

– Боже, Крис! – восклицает он почти раздраженно. – Как при всей своей прозорливости, ты можешь быть настолько слепой?

– О чем ты?

Он весело хмыкает.

– Ну сложи ты два и два. Посмотри на всю вашу историю со стороны. Правда, думаешь, что Владу делать не хрен – только бы проводить психологические опыты на потерявших память?

– Я не понимаю, что ты пытаешься мне сказать.

Он качает головой, словно неприятно удивлен моей несообразительностью и, вздохнув, произносит:

– Вспомни универ. Как Влад всегда ходил за тобой, хотя ты не хотела с ним говорить. Как он таскался с нами в местный кинотеатр, сколько времени вы играли в аэрохоккей, как два придурка, пока я тупо стоял в сторонке в качестве местной вешалки для ваших вещей. – Все, что Глеб сейчас говорит, может намекать только на одно, крайне абсурдное предположение, верить которому я не хочу.

– Я-я думала, он просто хотел побесить меня тем, что выигрывает, – у меня вырываются нелепые, почти детские возражения. – И… я хотела общаться с тобой, очевидно, но он всегда – всегда! – мешал. Разве это не ты его приглашал везде ходить с нами, потому что он твой друг?

Глеб смеется.

– Если только поначалу, когда еще надеялся, что вы подружитесь. Всем твоим вопросам один ответ: Влад тебя любит.

– Что? – Я реагирую недоверчивым смехом. – Чушь!

– Вовсе нет.

– Это он тебе сказал?

Глеб снова смеется и качает головой.

– Нет конечно. Ты как будто и вправду совсем его не знаешь. Влад держит все в себе. Но я, в отличие от некоторых – не будем показывать пальцем, – не слепой.

Я искренне надеюсь, что посмеивающийся над моей слепотой Глеб, в отношении меня был столь же слеп, как я по отношению к Владу.

– Если ты знал, то почему не говорил?

– Это не моя тайна. – Он вздыхает. – Я даже сейчас не уверен, что поступил правильно, рассказав тебе то, что должен был сказать Влад. Но я боюсь, что сам он не признается никогда. Как ты не поняла-то? Он же сох по тебе в институте. Да так заметно, что иногда смотреть было больно. Ходил за тобой, как привязанный. Какой факультатив выберешь – и он на тот записывается. Любишь играть в аэрохоккей? Он наизнанку вывернется, только бы ты играла с ним подольше. Честно говоря, – продолжает Глеб, пока я могу только безмолвно переваривать поступающую без остановки новую информацию, – я поначалу думал, ты все видишь, просто ведешь себя как типичная девчонка: вертишь парнем, но не испытываешь ответного интереса, потому что он слишком очевидно в тебя влюблен.

– Я ничего такого не делала…

– Знаю, – он кивает. – В какой-то момент мне стала понятно, что в романтическом ключе Влада ты не воспринимаешь. Но разве опыт с амнезией не помог тебе увидеть его иначе?

Глава 24

Недавний разговор с Глебом не выходит у меня из головы. Ни через день, ни через пару недель я не могу забыть о сказанным им словах. И не могу не думать о том, что они значат.

Я погружаюсь в мысли о них, будто проваливаясь в омут, утром и вечером, в любую свободную минуту: в перерывах между собеседованиями, в рабочих паузах на кофе, в поездках в такси. Если мой мозг не занят какой-нибудь срочной задачей, то сразу возвращается к самой волнительной и неразрешимой из всех ему встречавшихся. Эта зацикленность сводит меня с ума, но и сделать с ней что-либо невозможно.

Вновь и вновь я прокручиваю в голове десятки связанных с Владом воспоминаний. Ищу в них то, о чем говорил Глеб, интерпретирую события иначе, чем привыкла. И сомневаюсь, сомневаюсь, сомневаюсь.

В своих прежних выводах. В заверениях Глеба. В чувствах Влада и их реальности.

Неужели он – он! – правда любит меня столько лет? Разве можно любить ту, с кем никогда не был близок, кто всегда относилась к тебе с раздражением и без должного внимания?

Я не знаю. И не могу понять, почему за все эти годы он ничего не сказал, не предпринял ни одного по-настоящему заметного шага и не выразил свою заинтересованность.

Действительно ли Влад был влюблен и хотел большего или Глеб просто пытается оправдать друга, натягивая сову на глобус? То бишь толкуя его мотивы совершенно безосновательным, но удобным случаю образом?

С переменным успехом я убеждаю себя именно в этой картине мира. Однако снова и снова стройный и рациональный пазл разъезжается в стороны и теряет критически важные детали против моей воли.

На каждый аргумент о равнодушии Влада находится аргумент противоположный. Там, где я раньше видела любовь, а затем – игру, я снова вижу первое.

Вспоминая о проведенных в его доме днях, о том, как он смотрел на меня, как прикасался, я не могу убедить себя в его неискренности. Хуже того: я начинаю осознавать, что, кажется, до сих пор чувствую к Владу гораздо больше, чем хотелось бы признать. Несмотря на случившийся обман и вернувшуюся память.

Самым поэтичным образом финальную точку в моих мучениях подводит очередной приступ болтливости Глеба.

До его свадьбы с Викой остается всего-навсего три недели, и половину сегодняшнего дня мы провели в их доме, редактируя и репетируя речь жениха. Оказывается, даже обычно уверенный в себе и своих ораторских способностях Глеб может разнервничаться да так, что один из самых его оточенных навыков – владение словом, – начнет сбоить.

– Ты знаешь, что у Влада больше нет бизнеса в России? – начинает он вдруг без всякой преамбулы, едва мы заканчиваем с последними правками и идем на кухню.

Вика до сих пор на репетиции свадебного образа и, судя по поступающим Глебу сообщениям, в ближайший час стилист отпускать ее не планирует. Поэтому обедать нам приходиться без нее.

– Э-м, и что? – Я хмурюсь и с удвоенным вниманием принимаюсь перемешивать добытый в холодильнике салат. – Влад продал бизнес? Устал кататься туда – сюда?

Глеб останавливает на мне снисходительный взгляд и качает головой.

– Нет. Он был вынужден договориться о продаже бизнеса незадолго до твоего вылета в Штаты.

– И как связаны два этих события?

Вздохнув, Глеб нервно проводит ладонью по непривычно коротким для него волосам и бормочет себе под нос:

– Влад меня убьет. Если он даст мне в морду, это будет на совести твоей непробиваемой толстолобости, Крис.

– Да говори ты уже! – Моя выдержка заканчивается. Глеб тянет, словно все еще раздумывает над возможными последствиями слива инсайдерской информации, а я едва остаюсь на месте. Что бы он ни хотел сказать, это определенно очень важно. Для Влада и для меня. – Говори, – повторяю я еще настойчивее. – Раз уж начал, то выкладывай.

– Он продал бизнес из-за тебя.

– Ч-что? – Я ничего не понимаю. – Зачем?

– Ты не должна была выехать из страны. Уголовку на тебя хотели завести еще до твоей командировки в Штаты, по факту – почти завели.

– Причем здесь Влад? И как он вообще обо всем этом узнал раньше меня?

– Кхм. – Глеб пристыжено отводит взгляд. – Как бы так тебе сказать, чтобы в морду не получить уже от тебя…

– Уж как есть. – Его остроумие впервые меня ничуть не веселит.

– Влад знает людей «в верхах». У него дед по матери – бывший кгбшник с кучей полезных знакомых. Учитывая риски нашей профессии… – Глеб делает выразительную паузу. – В общем, Влад присматривал за тобой. На случай, если однажды ты разозлишь кого-нибудь по-настоящему. За мной, насколько я теперь знаю, тоже. Но я уехал, а ты была там. Разумеется, как только пошло движение, ему сообщили про уголовку. И согласились помочь и затянуть процесс, но с условием. Сама понимаешь каким. Он согласился. Затем связался с твоим главредом и тот организовал тебе командировку в далекие дали.

Вцепившись в край стола обеими руками, я, не говоря ни слова, согласно киваю. Привычный мне мир переворачивается вновь, и голова идет кругом. В чувствах и мыслях – хаос и бедлам.

Я знаю правду. И знаю, что хочу также услышать ее от него.

* * *

Забыв про еду и не дождавшись возвращения Вики из салона, я вызываю такси к дому Влада. Наверное, мое решение поспешно и необдуманно, вот только справиться с охватившим меня порывом действовать немедленно, кажется, невозможно. Мы должны поговорить по-человечески. Продолжать вариться в котле, подогреваемом догадками и неизвестностью, и дальше – мазохизм.

Глеб, наткнувшись на мое отстраненное молчание, прекращает расспросы и проводит меня до порога, наградив напоследок встревоженным взглядом. Я не нахожу в себе сил ободряюще улыбнуться.

На мое счастье такси прибывает в течение нескольких минут. Рухнув на заднее сидение, всю дорогу я безотрывно смотрю в окно. Каждая попытка представить будущий разговор с Владом рассыпается в то же мгновение, как фигура из сухого песка. Мыслей, будто и нет, настолько скоро и непредсказуемо они сменяют одна другую – ни ухватиться, ни рассмотреть предметно.

Когда машина поворачивает к дому, я вдруг с испугом понимаю, что Влада там может и не быть. Сегодня, конечно, выходной день, однако с чего бы ему сидеть в четырех стенах?

Волнение обрушивается на меня тяжелыми волнами – каждая только сильнее прошлой. По телу за несколько секунд распространяется нервная дрожь. До входной двери я бреду словно целую вечность. Гул в ушах перекрывает трель звонка.

– Кристина? – На пороге возникает Влад – в спортивных шортах и футболке и с Санни на плече.

У меня подкашиваются ноги.

– Влад, – выдыхаю я и замолкаю в растерянности.

Что же сказать дальше?

«Я знаю, что ты меня любишь?» Нет уж, слишком самонадеянно.

«Глеб все мне рассказал?» А что все-то?

Господи, я схожу с ума…

Наши с Владом взгляды прикованы друг к другу. В дымчато-синих глазах напротив мне чудится отголосок тех же мыслей.

– Проходи. – Влад первым нарушает затянувшуюся паузу и приглашающе отступает вглубь дома. Он выглядит сомневающимся, будто ждет, что я развернусь и уйду. Наиболее трусливым клеткам в моем теле и в самом деле хочется сбежать, но остальные – любопытные и стремящиеся добраться до правды – несут меня вперед.

Я решительно закрываю за собой дверь. Скидываю обувь и прохожу в гостиную. Влад следует за мной.

Мы оба замираем неподалеку от дивана, словно не знаем, куда податься дальше. Санни, завозившись, спрыгивает с рук Влада на пол и, виляя хвостом, подходит к моим ногам, а затем потирается об меня боком.

Я наклоняюсь к ней в ту же секунду и с радостью обнаруживаю, что могу ее погладить, что она помнит меня и не боится. Мне хочется расплакаться.

– Ты хочешь о чем-то поговорить? – Голос Влада звучит слишком вышколенным, нарочито безэмоциональным.

Выпрямившись, я киваю. Подобрать слова все еще невозможно, как и несколько минут назад.

– Кажется, – голос меня подводит и приходится прочистить горло, а затем попробовать заново: – Кажется, я… знаю о твоих мотивах. То, что ты сам мне не сказал.

Влад бледнеет.

– О чем ты?

– О том, что ты меня любишь, – выпаливаю я на одном дыхании, навсегда рассекая реальность на «до» и «после» и трусливо зажмуриваюсь.

Если Влад сейчас рассмеется мне в лицо…

Я жалею о том, что начала с правды, а не выпытала ответы у него. Так было бы легче. Безболезненнее.

В ответ Влад и в самом деле смеется. Глухо и с горечью.

Я открываю глаза и сразу натыкаюсь на прямой и ясный дымчатый взгляд. В нем все: и уже увиденное мной раньше, в моментах, когда Влад был почти со мной честен, и то, чего я не видела в нем никогда.

Мука, тоска, признание.

– Глеб рассказал? – Его интонация почти утвердительная.

– Да, – киваю я несмело и тем не менее решаюсь следом озвучить один из главнейших теперь вопросов: – Почему ты никогда ничего мне не говорил?

Влад отводит взгляд. Несколько ударов сердца в гостиной снова стоит напряженная тишина.

– Потому что в этом не было смысла, – отвечает Влад наконец, не поворачивая ко мне головы. – Думаешь, я не видел, что ты по уши влюблена в Глеба и терпеть меня не можешь? Все мои попытки изменить твое ко мне отношение потерпели крах. Я хотел сохранить лицо.

Его объяснение отзывается во мне застарелой болью. Я не просто понимаю – я знаю, что он чувствовал. В ретроспективе анализируя свое поведение с Владом, мне хочется посыпать голову пеплом. Я поступала жестоко, сама того не ведая.

– Мне казалось, что я тоже тебя раздражаю. – Сорвавшиеся с моих губ признание привлекает его внимание. Дымчатый взгляд снова прикован ко мне. – Я и подумать не могла, что ты во мне заинтересован.

Влад усмехается, и глаза у него грустные. Больные.

– Хорошо, – я вздыхаю и обнимаю себя за плечи. Мне нехорошо. – Я понимаю, почему ты не сказал тогда. Но сейчас… Что мешало тебе сейчас? Зачем надо было врать?

– И что я должен был сказать? – Меланхоличное спокойствие, якобы исходившее от Влада до сих пор, слетает с него за секунду. Он не повышает голоса, но в каждом его слове слышится отчаяние. – Что ты ненавидишь меня без причины, наш брак фиктивен, но зато я люблю тебя с первого курса? Какой была бы твоя реакция на все эти сведения? А еще… – Он вдруг замолкает и усмехается – с вызовом и почти цинизмом, словно приглашая меня злиться на него и дальше. – Еще ты впервые посмотрела на меня с интересом, только потеряв память. И я решил, что это шанс. Мой второй шанс не провалить знакомство с тобой, заставить тебя увидеть меня реального, а не ту мою версию из недостатков, что ты себе придумала.

– Я не…

– Что? Разве нет? Я не сделал тебе ничего плохого, но ты записала меня во враги. Почему? Ты хоть теперь можешь мне сказать, что во мне было не так? Что ты даже в одном помещении со мной находиться не хотела? Может, потому что твои родители погибли по вине пьяного водителя-депутата, ты записала меня в ту же категорию людей с первого дня? Не дав мне ни одного шанса. Всегда выискивая во мне сходство с моим отцом и ему подобными? Но я им не был, Кристина. Я. Им. Не. Был. И я прошу у тебя прощения. За этот. Ужасный обман. Я никогда не планировал тебе врать. Я не имел злого умысла. – Влад замолкает и смотрит на меня в ожидании. То ли вердикта, то ли ответов.

Во мне столько слов… Возражений и сожалений, вопросов и даже извинений, упреков и признаний, что наружу не выходит не звука.

– Если бы ко мне не вернулась память… – Это еще один из самых важных для нашей дальнейшей судьбы вопросов, и, собравшись с духом, я задаю его Владу: – Ты бы рассказал мне правду?

– Да, – отвечает он незамедлительно и в два шага оказывается рядом со мной. Теперь мы стоим предельно близко друг к другу, и никто из нас не спешит ни увеличить дистанцию, ни сократить ее окончательно. Время замирает, ожидая финального решения.

– Когда? – Запрокинув голову, я снова смотрю Владу в глаза. Его дыхание опаляет кожу лица. Его взгляд путешествует по моему лицу, пару раз замирая на губах.

– Я планировал все рассказать после того, как Глеб очнулся, – признается он. – Все зашло слишком далеко.

– Потому что понимал, что иначе мне все расскажет уже Глеб? – интересуюсь я разочаровано.

Влад качает головой.

– Нет, не только и не столько поэтому. Крис… – На моих плечи несмело опускают его теплые ладони. Свои руки я опускаю, но молчу. – Прости меня. – Хватка становится почти болезненной, голос Влада наполняется сожалением, а глаза загораются решимостью: – Ты ведь пришла ко мне. Сама. Значит и тебе не все равно. Я прав?

Я хочу сбежать. Выбраться отсюда и подумать обо все в одиночестве, когда сходящие в присутствии Влада с ума гормоны и чувства утихнут и позволят мыслить здраво. Но он не пускает меня.

Его руки скользят вверх по моим плечам. Оглаживают шею, вызывая дрожь, заставляя млеть от удовольствия, едва ли приложив усилие. Теплые уверенные ладони замирают по обе стороны моего лица. Влад медленно склоняется ко мне, и я не делаю ничего, чтобы ему помешать.

Мы дрейфуем в гипнотическом мареве предвкушения и желания. Выбор еще не сделан, ничего не решено, но я чувствую, как силы к сопротивлению отступают, уходят вдаль и уже не отзываются на мой не слишком искренний зов.

– Останься, Крис, – шепчет Влад, почти дотрагиваясь до моих губ своими. – Останься со мной. Дай мне шанс. Дай нам шанс. Ты ведь не просто так сюда пришла, я знаю это. Я вижу. Прости меня. Прости. Я поступил ужасно, но я обещаю, слышишь? Обещаю, что больше никогда тебя не обману. Ты веришь?

Два Влада из двух отрезков моей жизни наконец становятся одним мужчиной – тем, что обнимает меня сейчас и предлагает собственное сердце. Тем, кого я пусть и только месяц, считала своим мужем. В кого я успела влюбиться.

И я понимаю, что больше не злюсь. И не хочу быть без него.

Я выбираю его. И, встав на носочки, прижимаюсь губами к губам, оглашая свой ответ.