Текст книги "Стрекоза в янтаре. Книга 1. Разделенные веками"

Автор книги: Диана Гэблдон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Глава 10
ДАМА С РОСКОШНО ВЬЮЩИМИСЯ КАШТАНОВЫМИ ВОЛОСАМИ

Я выплыла из мерцающего желтоватого тумана, состоявшего из пыли, солнечного света и осколков воспоминаний, чувствуя, что совершенно потеряна во времени и пространстве.

Надо мной склонился Фрэнк, лицо его было искажено тревогой. Он держал меня за руку. Нет, это не он. Это я держалась за чью-то руку, куда более крупную, чем у Фрэнка, пальцы мои ощущали жесткие волоски на запястье. Руки у Фрэнка были гладкие, точно у девушки.

– Как ты? – Голос Фрэнка, мягкий, интеллигентный.

– Клэр! – Голос куда более грубый и низкий, он вовсе не был голосом Фрэнка. И уж совсем не интеллигентный. И еще он был полон тревоги.

– Джейми… – Наконец-то я подобрала имя, соответствующее мысленному образу, к которому стремилась всей душой. – Джейми! Не надо!.. – Я села, дико озираясь по сторонам. Меня окружали любопытные лица придворных и среди них – лицо его величества. Склонившись, он разглядывал меня с сочувствием и интересом.

Двое людей стояли рядом на коленях, в пыли. Справа Джейми – глаза испуганно расширены, лицо бледное, точно цветок боярышника над головой. А слева…

– Вы в порядке, мадам? – Светло-карие, слегка встревоженные глаза, вопросительно изогнутые над ними тонкие черные брови. Нет, конечно, это не Фрэнк. И не Джонатан Рэндолл… Этот человек моложе капитана лет на десять, он почти одного возраста со мной. Лицо бледное, гладкое. Такой же четко очерченный рот, но в линиях его не угадывается жестокости.

– Вы… – прохрипела я, отстраняясь от него как можно дальше. – Вы…

– Александр Рэндолл, эсквайр, мадам, – быстро ответил он и вскинул руку, словно хотел дотронуться до шляпы, которой на голове у него не было. – Кажется, мы с вами прежде не встречались? – В голосе его звучало сомнение.

– Я… э-э… нет, не встречались, – ответила я и откинулась на руки Джейми. Они все еще были твердыми как железо, однако рука, сжимавшая мою, слегка дрожала, и я спрятала ее в складки платья, чтоб остальные не заметили.

– Довольно необычный способ знакомства, миссис… о нет, леди Брох Туарах, не так ли? – Высокий пронзительный голос привлек мое внимание, и я, подняв голову, увидела над собой румяное и нежное, как у херувима, лицо герцога Сандрингема, он с любопытством выглядывал из-за спин графа де Савиньи и герцога Орлеанского. Затем он протолкнулся поближе и протянул мне руку – помочь подняться. Держа мою вспотевшую ладонь в своей, он кивком указал на Александра Рэндолла, эсквайра, тот, растерянно хмурясь, наблюдал за этой сценой. – Мистер Рэндолл служит у меня секретарем, леди Брох Туарах. Получить духовный сан – дело, конечно, почтенное, но слугам господним платят так скудно, не правда ли, Алекс? – Молодой человек слегка покраснел, однако вежливо кивнул, признавая правоту своего нанимателя. Только тут я заметила строгое черное платье с высоким белым воротником, что свидетельствовало о принадлежности мистера Рэндолла к низшему духовному рангу.

– Его светлость прав, миледи. А потому я с глубокой благодарностью принял его предложение. – Линия губ стала жестче, по-видимому, благодарность эта была не столь уж глубока, но говорил он вежливо. Я перевела взгляд на герцога – маленькие голубые глазки щурились от солнца, и прочитать в них что-либо было невозможно.

Эту маленькую сцену прервал король. Хлопнув в ладоши, он призвал двух лакеев, следуя его указаниям, они подхватили меня и чуть ли не силком усадили в портшез-носилки.

– Никаких возражений, мадам. – Он грациозным жестом отмел все мои протесты и благодарности. – Отправляйтесь домой и передохните, мы вовсе не желаем, чтоб вы пропустили завтрашний бал. – Большие карие глаза выразительно заглянули в мои, он поднес мою руку к губам. Затем, не отводя от меня взора, кивком попрощался с Джейми, который уже достаточно пришел в себя, чтобы рассыпаться в благодарностях и извинениях, и заметил: – Что ж, я готов принять вашу признательность, милорд, но с одним условием. Разрешите протанцевать один танец с вашей очаровательной супругой?

Губы Джейми дрогнули, однако он поклонился и ответил:

– Для жены, равно как и для меня, это огромная честь, ваше величество. – Он взглянул на меня. – Если она достаточно оправится, чтоб посетить завтрашний бал, уверен, она с нетерпением будет ожидать этого танца. – И, не дожидаясь ответа, он сделал знак носильщикам: – Домой!

Дома, после долгого путешествия по улицам, пропахшим цветами и канализацией, я стянула тяжелое платье и громоздкий и неудобный кринолин и с облегчением переоделась в шелковый халат.

Я нашла Джейми у неразожженного камина – глаза закрыты, руки бессильно лежат на коленях. Лицо было бледно и сливалось с полотняной рубашкой, отчего в этом сумрачном освещении он походил на привидение.

– Матерь Божья, – пробормотал он, качая головой, – Боже милостивый и все пресвятые угодники, я ведь был буквально на волоске от того, чтобы убить этого человека. Ты понимаешь, Клэр? И если б ты не хлопнулась в обморок… Господи… Ведь я хотел убить его! – Он вздрогнул при этом воспоминании и замолк.

– Давай положи сюда ноги. – Я пододвинула к нему тяжелый резной табурет.

– Да нет, не надо, все в порядке. – Он отмахнулся. – Выходит, этот человек… брат Джека Рэндолла, что ли?

– Похоже на то, – суховато ответила я. – Кем же еще ему быть, как не братом?

– M-м… А ты знала, что он служит у Сандрингема?

Я отрицательно покачала головой:

– Нет. Ничего про него не знала, кроме имени и того, что он викарий. Фрэнк не очень-то им интересовался, он ведь не прямой его предок. – Легкая дрожь в голосе при упоминании имени Фрэнка выдала меня.

Джейми отложил фляжку и подошел ко мне. Остановился, поднял на руки и начал баюкать, крепко прижимая к груди. От складок его рубашки остро и свежо пахло садами Версаля. Потом он поцеловал меня в макушку и понес к постели.

– Давай приклони головку, Саксоночка, – с нежностью произнес он. – День выдался такой долгий и утомительный для нас обоих.

Я опасалась, что после встречи с Александром Рэндоллом Джейми снова начнут мучить кошмары. Это случалось, хотя и не часто. Я чувствовала, как он лежит бок о бок без сна, весь напряженный и настороженный, словно перед схваткой. Потом он вставал с постели и проводил остаток ночи у окна, словно оно было единственным выходом и убежищем, отвергая все мои утешения и мольбы. А к утру Джека Рэндолла и всех остальных демонов рассвет снова загонял в шкатулку, где они сидели, запертые под стальными замками воли Джейми, и все было хорошо.

Правда, засыпал Джейми быстро, все тяготы и неурядицы тут же переставали терзать его, и лицо становилось спокойным и безмятежным. Я долго любовалась им, прежде чем задуть свечу.

Какое все же блаженство лежать вот так, неподвижно, чувствуя, как отогреваются холодные конечности, а ноющая спина, шея и колени цепенеют от сладкой дремы. Но мозг мой засыпал последним, и перед глазами в тысячный раз разворачивалась все та же сцена у дворца: мелькала темноволосая голова с высоким лбом, плотно прижатыми к черепу ушами и четко очерченным подбородком, снова и снова озаряла меня радостная вспышка узнавания и ощущение острой боли при этом. Фрэнк, подумала я тогда. Именно лицо Фрэнка стояло перед глазами, когда я наконец погружалась в сон.

Один из лекционных залов Лондонского университета, старинный деревянный потолок и современные полы, покрытые линолеумом, по которому неутомимо шаркают ноги. Старомодные голые скамьи – новых парт удостоились лишь классы для занятий точными науками. Для истории сойдет и исцарапанное шестидесятилетней давности дерево. В конце концов, ведь и предмет старый и не меняется – к чему какие-то новшества?

– Предметы искусства, – звучал голос Фрэнка, – и предметы быта… – Длинные его пальцы прикоснулись к ободку серебряного подсвечника, солнечный луч из окна сверкнул на металле, словно прикосновение было насыщено электричеством.

Предметы, позаимствованные из коллекции Британского музея, стояли выстроившись в ряд на столе. Студенты, сидящие в первом ряду, могли разглядеть крохотные трещинки на французской табакерке из желтой слоновой кости и коричневатые пятна от табака по краям белой глиняной трубки. Английский флакончик для духов в золотой оправе, бронзовая чернильница с крышкой, треснувшая ложка из рога и маленькие мраморные часы, украшенные двумя лебедями, пьющими воду. А за рядом этих предметов были разложены миниатюры, разглядеть изображенные на них лица мешал свет, отражающийся от поверхности.

Темноволосая голова Фрэнка сосредоточенно склонилась над этими вещицами. Луч солнца высветил в волосах рыжевато-каштановую прядь. Бережно, точно яичную скорлупу, взял он в руки глиняную трубку.

– О некоторых периодах истории, – начал он, – у нас есть письменные свидетельства людей, живших в ту пору. О других мы знаем лишь по предметам, рассказывающим нам, как жили эти люди.

Он поднес трубку ко рту, сложил губы колечком, надул щеки, комично приподнял брови. В аудитории послышался сдавленный смешок, Фрэнк улыбнулся и отложил трубку.

– Искусство и предметы искусства. – Он указал на ряд сверкающих миниатюр. – Их мы видим чаще всего, они всегда украшали и украшают жизнь человека. Да и почему бы нет? – Он говорил теперь, адресуясь исключительно к темноволосому юноше с умным интеллигентным лицом. Известный лекторский прием – выбирать себе в слушатели одного студента и говорить только ему, словно они наедине. Минуту спустя переключиться на другого. Тогда все будут с равным вниманием слушать. – Помимо всего прочего, это просто красивые вещи. – Палец коснулся лебедя на часах, провел по изгибу шеи. – Их стоит сохранять. Но кто станет хранить какой-нибудь старый и грязный чехол от чайника или истершуюся автомобильную шину? – На этот раз хорошенькая блондинка в очках улыбнулась и коротко кивнула в знак согласия. – Существуют предметы быта, о них, как правило, не пишут в мемуарах, их просто используют, а когда они ломаются, перестают быть нужными, так же просто, не задумываясь, выбрасывают. А ведь они могли бы рассказать нам, как жили простые люди. Вот эти трубки, к примеру, они могли бы рассказать, как часто и какой именно табак курили люди самых разных сословий, от высших, – палец похлопал по крышке эмалевой табакерки, – до низших, – палец бережно и нежно погладил длинный прямой ствол трубки.

Средних лет женщина торопливо строчила в блокноте, боясь пропустить хоть слово, а потому долго не замечала, что внимание лектора обращено на нее. Вокруг улыбчивых ореховых глаз залегли мелкие морщинки.

– Все записывать не обязательно, миссис Смит, – заметил Фрэнк. – Лекция длится целый час, вы весь карандаш испишете.

Женщина покраснела и бросила карандаш, однако все же улыбнулась в ответ на дружескую усмешку на худощавом загорелом лице Фрэнка. Теперь он уже завладел всеми ими – завороженные его мягким юмором, студенты внимали каждому слову. Они без колебаний и жалоб готовы были следовать за ним тропой неумолимой логики в самые дебри знаний. Напряжение, читавшееся в повороте темноволосой головы, спало, он чувствовал, что студенты неотрывно следят за ним и его мыслью.

– Казалось бы, лучший свидетель истории – человек. Мужчина… или женщина, – легкий кивок в сторону хорошенькой блондинки, – которые жили в ту или иную эпоху, верно? – Он улыбнулся и взял со стола треснувшую ложечку. – Что ж, может быть. В конечном счете это ведь вполне в характере человека – приукрашивать описываемые им события и предметы, если он будет знать, что писания его прочтут. Люди пытаются сконцентрироваться на вещах, которые считают важными. И довольно часто приукрашивают их для публичного, так сказать, пользования. Попробуйте отыскать летописца, который бы с равным усердием описывал королевское шествие и то, как он ночью садится на горшок.

На этот раз смеялись уже все, и он, донельзя довольный собой, облокотился о стол, помахивая ложечкой.

– Ну и по аналогии люди чаще всего сохраняли именно красивые вещи, предметы искусства. Однако ночные горшки, ложки и дешевые глиняные трубки могут поведать нам об их хозяевах куда больше. Ну и потом, сами люди… Мы почему-то считаем, что исторические личности отличаются от нас, наделяем их некой мифологической аурой. Но ведь кто-то играл в эти шахматы? – Тонкий палец постучал по шкатулке. – Какая-то дама употребляла эти духи, – он коснулся флакончика, – наносила их капли за уши, на запястья, что вы еще там душите, дамы? – Подняв голову, он улыбнулся пухленькой белокурой девушке, сидевшей в первом ряду. Та покраснела, хихикнула и коснулась V-образного выреза блузки. – Ах, ну да, конечно, здесь! И точно так же поступала владелица этого флакончика.

Все еще улыбаясь девушке, он откупорил его и поднес к носу.

– Что там, профессор? «Апреж»? – А он, оказывается, вовсе не такой уж скромник, этот студент. Темноволосый, как и Фрэнк, с дерзкими серыми глазами. Лектор закрыл глаза, глубоко втянул воздух, тонкие ноздри трепетали у горлышка флакона.

– Нет. Это «Л'Эр Бле». Мои любимые.

Он повернулся к столу, наклонился. Волосы упали на лоб, рука задумчиво застыла над рядом миниатюр.

– А это особый класс предметов. Портреты… С одной стороны, произведения искусства, с другой – на них изображены сами люди. Но насколько они для нас реальны?

Он взял крошечный овал, повернул его к аудитории, потом прочитал вслух надпись на бирке, прикрепленной к обратной стороне:

– «Дама», работы Натаниэля Плаймера, подписан инициалами, датируется тысяча семьсот восемьдесят шестым годом. Дама с вьющимися каштановыми волосами, уложенными в высокую прическу, в розовом платье с пышным воротником, на фоне облачного неба». – Он поднял лежавшую рядом миниатюру квадратной формы. – «Джентльмен», работы Горация Хоуна, подписан монограммой, датируется тысяча семьсот восьмидесятым годом. Господин с напудренными волосами, собранными в хвост, в коричневом сюртуке, синем жилете, с жабо и орденом, возможно, Почетным орденом Бата».

На миниатюре был изображен круглолицый мужчина со сложенными бантиком губами – характерная мина для портретов XVIII века.

– Художники нам известны, – продолжал он, откладывая миниатюры. – Они или подписывали свои работы, или же оставляли какой-либо ключ в манере письма, сюжете рисунка, позволяющий определить авторство. Но что мы знаем о людях, которых они писали? Да, мы видим их, и однако же ничего о них не знаем. Странные прически, чудная одежда, они не похожи на известных вам людей, верно? А стиль письма, он делал их похожими друг на друга. Поэтому что мы можем о них сказать? Иногда, правда, встречаются исключения. – Рука парила над миниатюрами, потом выбрала одну, овальную. – «Джентльмен…»

Он поднял миниатюру. С нее из-под шапки огненных волос, в кои-то веки прибранных, заплетенных в косицу и завязанных ленточкой по тогдашней моде, смотрели синие глаза Джейми. Острый как нож нос едва не касался пышных кружев высокого воротника, крупный рот приоткрыт, уголок его приподнят – того гляди заговорит.

– Но ведь то были реальные люди, – настойчиво продолжал звенеть голос Фрэнка. – Они занимались тем же, что и вы, ну разве что не ходили в кино и не носились по автострадам. – Со стороны аудитории послышался одобрительный смешок. – Они заботились о своих детях, любили своих мужей и жен… Ну, иногда они… – Громкий смех. – «Дама», – продолжил он после паузы, бережно держа последнюю миниатюру в ладони. – «С каштановыми роскошно вьющимися волосами до плеч, в жемчужном ожерелье. Даты нет. Художник неизвестен».

Это было зеркало, а не миниатюра. Щеки у меня вспыхнули, губы задрожали – пальцы Фрэнка нежно коснулись подбородка, потом – изящной линии шеи. Слезы наполнили глаза и покатились по щекам, а в ушах все звучал поучительный голос. Потом он отложил миниатюру, и глаза мои уставились в деревянный потолок.

– Без даты… Неизвестен. Но ведь когда-то… она была живая.

Нечем стало дышать, сперва мне показалось, что из-за стекла, в которое была вставлена миниатюра. Но вот к моему носу прикоснулись чем-то мягким и влажным. Я отдернула голову и проснулась, чувствуя, что подушка под щекой мокра от слез. На плече лежала большая и теплая рука Джейми, он нежно тряс меня.

– Ш-ш-ш, девочка! Ну, тихо, тихо… Тебе просто приснился сон… Я здесь.

Повернув голову, я уткнулась носом в его обнаженное плечо. Я крепко приникла к нему, а в уши медленно входили знакомые домашние шумы, вновь возвращая к жизни, которая была моей… Моей!

– Прости, – прошептала я. – Мне снилось… снилось, что…

Он похлопал меня по спине и полез под подушку за платком.

– Знаю. Ты назвала его имя. – Голос звучал печально.

Я снова уткнулась ему в плечо. От него пахло теплом, взъерошенными со сна волосами, и этот запах смешивался со слабым ароматом свежего постельного белья.

– Прости, – повторила я.

Он фыркнул, но на смех это походило мало.

– Сказать, что я ревную тебя к этому человеку, было бы ничего не сказать. Жутко ревную. Но возражать против того, чтоб он тебе снился… Или чтоб ты плакала из-за него, тут я бессилен. – Палец нежно провел по мокрому следу у меня на щеке, потом он промокнул его платком.

– Так ты не возражаешь?

Он криво улыбнулся в полумраке:

– Нет. Ты ведь его любила. Разве я могу обижаться на то, что ты его оплакиваешь? К тому же меня утешает одна мысль. – Он замолк, я протянула руку и откинула взъерошенные рыжие волосы со лба.

– Какая же?

– Что, в случае чего, ты и меня тоже будешь оплакивать, – еле слышно произнес он.

Я вжалась лицом в его грудь, слова звучали приглушенно.

– Я не буду оплакивать тебя потому, что не придется. Не собираюсь терять тебя, слышишь? – Тут меня осенила одна мысль, и я подняла на него глаза. – Ты ведь не думаешь, что я хочу вернуться, а? Не смей так думать только потому, что я иногда вспоминаю Фрэнка!

– Нет. – Он произнес это быстро и тихо и еще крепче сжал меня в объятиях. – Нет, – повторил он еще тише. – Мы принадлежим друг другу, ты и я, и ничто на свете не в силах нас разлучить. – Он погладил меня по волосам. – Помнишь, как я поклялся в день нашей свадьбы?

– Да, кажется. «Плоть от плоти моей, кровь от крови…»

– И я отдаю тебе свою плоть, чтоб мы могли стать единым целым, – закончил он. – Я собираюсь сдержать эту клятву, Саксоночка! И ты тоже. – Он бережно повернул меня к себе лицом, ладонь с нежностью опустилась на слегка округлившийся живот. – Кровь от крови, – прошептал он, – и плоть от плоти. Ты носишь меня в себе, Саксоночка, и ты не можешь, не в силах оставить меня, что бы ни случилось. Ты моя, вся и навсегда, хочешь ты того или нет, хочешь ты меня или нет! Моя, и никуда я тебя не отпущу.

Я положила руку поверх его ладони и сжала.

– Да… – тихо пробормотала я. – И ты меня не оставишь тоже.

– Нет. – Он улыбнулся. – Поскольку уж придется держать эту клятву до конца, до самого последнего ее слова. – Он обнял меня, склонил голову и прошептал в самое ухо в темноте, я ощущала на лице его теплое дыхание. – И мы будем вместе, пока не разлучит нас смерть!

Глава 11
ПОЛЕЗНЫЕ ЗАНЯТИЯ

– Кто этот странный маленький человечек? – с любопытством спросила я Джейми. Человек, о котором шла речь, медленно прокладывал себе дорогу среди гостей, собравшихся в главном зале особняка де Роханов. Останавливался на секунду-другую, окидывал группу гостей критическим взглядом, затем или пожимал худенькими плечиками и шел дальше, или подходил к мужчине или даме, что-то подносил им к лицу и выпаливал какую-то команду. Чем бы он там ни занимался, но, похоже, действия его очень веселили публику.

Прежде чем Джейми успел ответить, человечек, низенький, худенький и морщинистый, в сером саржевом костюме вдруг увидел нас, и лицо его просияло. Он накинулся на Джейми, как какая-нибудь маленькая хищная птичка кидается с высоты на крупного, но тем не менее испуганного кролика.

– Пойте! – скомандовал он.

– Что? – растерянно моргая, Джейми с удивлением глядел сверху вниз на крошечную фигурку.

– Я сказал: пойте, – терпеливо ответил человечек. И с восхищением ткнул Джейми в грудь морщинистым кулачком. – С такой грудной клеткой мы будем иметь такой резонанс! Какие объемы!..

– Да, объемы у нас имеются, – весело заметила я. – Стоит ему разозлиться, и голос слышен за три квартала.

Джейми сердито зыркнул на меня глазом, а человечек гак и кружил возле, измеряя ширину спины, похлопывая по плечам и другим частям тела, словно дятел, долбящий высокое мощное дерево.

– Но я не умею петь, – запротестовал муж.

– Ерунда, ерунда! Конечно, умеете! Приятным бархатным баритоном, – с восхищением бормотал человечек. – Великолепно! Просто превосходно! Вы как раз то, что я ищу! Вот… Сейчас я помогу вам. Попробуйте повторить эту ноту.

С этими словами он проворно выхватил из кармана маленький камертон, стукнул им о колонну и поднес к уху Джейми.

Джейми закатил глаза к потолку, затем, пожав плечами, послушно пропел ноту. Человечек отпрянул, будто его подстрелили.

– Нет… – пробормотал он, словно ушам своим не веря.

– Боюсь, что да, – с сочувствием заметила я. – Он вам не врал. Он действительно совсем не умеет петь.

Человечек обиженно покосился на Джейми, затем снова стукнул камертоном и поднес к его уху.

– Попробуйте еще раз, – крякнул он. – Просто прислушайтесь, а потом выдайте тот же звук.

Мой терпеливый муж внимательно прислушался к ля, исходившему от камертона, затем пропел, изобразив нечто среднее между ми-бемоль и ре-диез.

– Нет, это невозможно! – воскликнул уже окончательно разочарованный человечек. – Так фальшивить нельзя даже нарочно!

– Как видите, можно, – весело ответил Джейми и вежливо поклонился человечку. К этому времени вокруг нас уже собралась небольшая кучка любопытных. Луиза де ла Тур славилась как превосходная хозяйка, и ее салон привлекал сливки парижского общества.

– Он может, – уверила я нашего собеседника. – Он абсолютно лишен слуха.

– Да, вижу. – Человечек был совершенно убит этим обстоятельством. Затем глаза его оживились – он начал присматриваться ко мне.

– Нет, только не я! – со смехом воскликнула я.

– Но не можете и вы, мадам, тоже страдать отсутствием слуха! – Глаза его сверкали, как у змеи, гипнотизирующей птичку. Он приближался ко мне, держа в руке камертон, который в этот момент больше всего походил на раздвоенное жало.

– Погодите! – Я, защищаясь, вытянула руку. – Позвольте сперва узнать, кто вы.

– Это герр Иоганн Гертсман, Саксоночка. – Джейми поклонился человечку. – Учитель пения его величества. Позвольте представить вам мою жену, герр Гертсман. Леди Брох Туарах. – К этому времени Джейми знал при дворе каждого человека, даже самого ничтожного.

Иоганн Гертсман… Ну конечно! Я различала еле уловимый акцент в его беглом аристократическом французском. Немец или австриец?..

– Я организую небольшой любительский хор, – объяснил учитель пения. – Голоса не обязательно должны быть хорошо поставленными, но сильными и искренними. – Он снова бросил разочарованный взгляд на Джейми. Тот ответил ему ухмылкой. Потом взял из рук Гертсмана камертон и поднес мне.

– Ну, так и быть, – согласилась я и пропела.

То, что все услышали, похоже, настолько взбодрило rep-pa Гертсмана, что он, убрав камертон, пристально уставился мне в лицо. Парик был ему великоват и слегка съехал на ухо. Он небрежно сдвинул его назад и сказал:

– Отличное звучание, мадам! Очень, очень недурно! Возможно, вам знакома эта мелодия из «Бабочки»? – Он пропел несколько тактов.

– Ну, по крайней мере, слышала, – осторожно ответила я. – Гм, мелодию, во всяком случае. А слов я не знаю.

– О! Нет проблем, мадам! Ведь в хоре вы просто…

Тут я обнаружила, что он крепко держит меня за запястье и тащит куда-то в дальнюю комнату, откуда доносятся звуки клавесина. При этом герр Гертсман неумолчно жужжал мне что-то в ухо, словно обезумевший шмель.

Я бросала беспомощные взгляды на Джейми, но тот только усмехнулся в ответ и прощальным жестом поднес к губам бокал, а затем вступил в беседу с месье Дюверни-младшим, сыном министра финансов.

Дом де ла Туров – если слово «дом» вообще пригодно для определения этого жилища – был освещен снаружи гирляндами ламп, протянутыми в саду и обрамлявшими террасу. Пока герр Гертсман волок меня по коридорам, я видела, как снуют вокруг слуги, накрывающие стол к обеду, который должен был начаться чуть позже. В большинстве «салонов», которые мы посещали, давались весьма скромные приемы, но у щедрой по натуре Луизы де ла Тур все было на широкую ногу.

Я познакомилась с принцессой неделей раньше, на другом приеме, и, увидев ее, была удивлена. Полненькая, довольно простоватая на вид, с круглым лицом и пухлым подбородком, бледно-голубыми глазами, напрочь лишенными ресниц, и маленькой мушкой в виде звездочки, которая мало соответствовала ее внешности. И эта дама умудрилась обворожить принца Карла, заставила его пренебречь общественными и моральными приличиями, думала я, приседая в глубоком реверансе.

Однако была в ней какая-то живость, шарм, к тому же природа наделила ее совершенно прелестным розовым ротиком, самой привлекательной и яркой чертой лица.

– Я очарована! – воскликнула она тогда, хватая меня за руку. – Очень рада наконец-то с вами познакомиться. Муж и отец без конца поют милорду Брох Туараху такие дифирамбы, а о его очаровательной жене не сказали ни слова! Я совершенно счастлива видеть вас наконец, моя дорогая миледи. Должна ли я называть вас Брох Туарах или достаточно просто леди Туарах? Страшно трудно запомнить, но с одним словом как-нибудь справлюсь, даже если оно и такое странное. Кстати, это шотландская фамилия? Совершенно очаровательно!

Дословно Брох Туарах означает «башня, глядящая на север», но даже если б ей захотелось называть меня «леди, глядящая на север», я бы не возражала. Впрочем, она быстро оставила попытки запомнить это трудное для нее имя и стала называть меня просто «ma chere Клэр».

В музыкальном салоне среди певцов находилась и сама Луиза; она порхала от одного гостя к другому, болтала, смеялась. При виде меня простоватое ее личико озарилось радостью, и она побежала навстречу так быстро, насколько позволяли громоздкие юбки.

– Моя дорогая Клэр! – воскликнула она, безжалостно отрывая от меня герра Гертсмана. – Вы как нельзя более вовремя! Идемте, поможете мне говорить с этим глупеньким английским ребенком!

«Глупеньким английским ребенком» на деле оказалась молоденькая, не старше пятнадцати, девушка с темными блестящими локонами и щеками настолько раскрасневшимися от смущения, что они напомнили мне полыхающие маки. Именно по щекам я и узнала ее: это была та самая девушка, которую я заметила в дворцовом парке как раз перед столь расстроившим меня появлением Александра Рэндолла.

– Мадам Фрэзер – тоже англичанка, – объясняла Луиза девушке. – Скоро она заставит вас чувствовать себя здесь как дома. Бедняжка так стесняется, – заметила она мне, не переводя дух. – Побеседуйте с ней, уговорите спеть вместе с нами. Уверена, у нее восхитительный голосок. Ну-с, дети мои, веселитесь! – И через секунду она оказалась уже в другом конце зала, где принялась громко выражать восторг по поводу платья только что прибывшей гостьи, затем остановилась приласкать перекормленного юношу, сидевшего за клавесином, и, рассеянно наматывая его кудряшки на палец, вступила в беседу с герцогом де Кастеллоти.

– Наблюдать за ней – занятие довольно утомительное, не правда ли? – улыбнувшись, обратилась я к девушке по-английски. В ответ на ее лице возникла робкая улыбка, и она коротко кивнула, но не произнесла ни слова. Да, бедняжка совершенно растерялась, подумала я. И ничего удивительного – от этих приемов в доме Луизы у меня тоже всегда раскалывалась голова. А эта девочка-мак, она, должно быть, прямо со школьной скамьи… – Я – Клэр Фрэзер. Однако Луиза забыла назвать ваше имя. – Я сделала выжидательную паузу, но она снова не ответила, лишь еще больше покраснела и плотно поджала губы. Увидев это, я слегка встревожилась, но тут девочка наконец проявила желание заговорить. Она набрала воздуху в грудь и решительно вздернула подбородок. С таким видом, словно ей предстояло взойти на эшафот.

– М-м-меня зовут… М-м-м… – начала она, и я тут же догадалась, в чем причина ее молчания и болезненной застенчивости. Прикрыв глаза, она яростно кусала губы, затем предприняла вторую отчаянную попытку: – М-м-мэри Хоукинс, – выдавила она наконец. – И п-п-петь я не умею, – решительно добавила она.

Если до этого я глядела на нее с интересом, то теперь была совершенно заворожена. Так, значит, это и есть племянница Сайласа Хоукинса и дочь баронета, невеста виконта Мариньи! Нет, этот брак не для нее, это уж слишком! Я огляделась по сторонам, ища глазами виконта, и, к облегчению своему, убедилась, что его среди гостей нет.

– Ничего страшного, – сказала я и заслонила ее собой от толпы гостей, наполнивших залу. – Не хочется говорить – и не надо. Хотя, пожалуй, попробовать спеть что-нибудь было бы нелишне. – Тут меня осенила идея. – Я знала одного врача, он как раз специализировался по заиканию. Так вот, он уверял, что при пении заикание исчезает.

Глаза Мэри Хоукинс удивленно расширились. В этот миг я заметила поблизости альков, где за шторой виднелась уютная скамья.

– Сюда. – Я взяла ее за руку. – Можно отсидеться здесь, тут не надо будет говорить с людьми. А если захочется спеть, можете выйти и присоединиться, когда мы начнем. А нет – так сидите себе спокойно до самого конца приема. – С минуту она молча смотрела на меня, потом лицо ее озарила благодарная улыбка, и она нырнула в альков.

Я немного подежурила рядом, болтая с гостями и не давая любопытным слугам беспокоить Мэри в ее убежище.

– Вы так чудесно выглядите сегодня, ma chere! – Это была мадам де Рамаж, одна из фрейлин королевы, важная и очень достойная дама средних лет, она пару раз приходила к нам на ужин. Она тепло обняла меня, затем осмотрелась – нет ли кого поблизости. – Надеялась встретить вас здесь, дорогая, – сказала она, приблизившись почти вплотную и понизив голос. – Хотела бы дать вам один совет. Остерегайтесь графа Сент-Жермена!

Проследив за ее взглядом, я увидела, что в зал входит тот самый мужчина с худощавым лицом, которого я видела в доках Гавра. Он вел под руку спутницу – молодую элегантно одетую даму. Очевидно, он меня не заметил, и я поспешно отвела глаза.

– Что… разве он… то есть… – пробормотала я, чувствуя, что краснею.

– Да, люди слышали, что он о вас говорил, – ответила мадам де Рамаж, помогая мне преодолеть замешательство. – Я так поняла, что между вами в Гавре произошла какая-то размолвка?

– Да, что-то в этом роде, – ответила я. – Причина сводилась лишь к тому, что я обнаружила на его корабле заболевшего оспой. Правда, после этого корабль пришлось уничтожить… Ну и он был… не слишком доволен этим, – робко закончила я.