355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Дэйв Дункан » Настоящее напряженное » Текст книги (страница 2)
Настоящее напряженное
  • Текст добавлен: 9 сентября 2016, 18:42

Текст книги "Настоящее напряженное"


Автор книги: Дэйв Дункан



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 29 страниц)

Часть вторая
Белые – ход конем

3

Стоило сестре повернуться спиной, как Смедли тут же выплюнул снотворную таблетку. Когда свет погасили, он аккуратно спрятал ее под подушку. Позже она еще пригодится. Он перевернулся на спину и приготовился ждать.

Правая рука болела. Пальцы плотно сжаты, ногти впились в ладонь. Все это осталось где-то в Бельгии, и все же он отчетливо ощущал, что они делают… временами боль была просто отчаянная. Наверное, это только часть тех «удовольствий», которые испытываешь, лишаясь рассудка.

Стаффлз проектировали не под больницу. В палате с ним лежали еще двое, и в ней едва хватало места, чтобы пройти между койками. Справа от него ворочался Реттрей, слева вздыхал и что-то бормотал Вилкинсон, легкие которого были разрушены газом. Очень скоро оба захрапели – эти чертовы таблетки валили с ног не хуже двенадцатидюймовых гаубиц.

Свет из коридора просачивался в палату. Больничные шумы стихли. Время от времени слегка дребезжали стекла – это за лесом проходил поезд. Из Лондона в Дувр или из Дувра в Лондон… какая разница. Сейчас везде одинаково. Канонада за проливом все не стихала.

Ему отчаянно хотелось затянуться, но перед сном сиделки отобрали все до единой сигареты. В случае пожара Стаффлз оказался бы одним огромным погребальным костром.

Он лежал и размышлял, пытаясь сопоставить то, что узнал про этого безымянного Джона Третьего из западного крыла, с тем, что услышал от Джонса, – почему он не постарел? Невероятное исчезновение и невероятное появление? Каким-то образом это не противоречило друг другу. По крайней мере для бедного полоумного с тяжелой контузией, который не может просидеть и десяти минут без припадка, в этом была какая-то логика.

«Убил бы за сигарету».

Он должен был сделать что-нибудь для Экзетера несколько дней назад, но он тогда и сам себе не верил. Потребовалась поддержка Джинджера, для того чтобы понять – он не сошел с ума. Или сошел, но не настолько.

Экзетер исчез из Мемориальной больницы Альберта в Грейфрайерз. Каким-то образом он прошел мимо дежурной медсестры и вахтера; при этом оба клялись, что он мимо них не проходил. Дежурная сестра застала его палату разгромленной, со следами крови на полу, и тем не менее никто ничего не слышал. Невероятно, но Джинджер верил в Это, хотя и признавал, что сам знает об этом понаслышке. Впрочем, слухи от миссис Боджли можно считать надежными, как Библия.

Джона Третьего вынесли с передовой без формы. Точнее, если верить слухам, вообще без одежды – черт, это показывает, до чего дошел бедолага. Ни один лазутчик в здравом уме не додумается разгуливать в чем мать родила в этом насквозь промокшем и простреленном пулями и снарядами аду. Псих.

Попасть на ничейную землю можно только с двух сторон. Или из британских окопов, или из немецких. Или он плюхнулся с аэроплана? Но почему нагишом? Грязь может засосать ботинки, брюки, но не шинель. Снаряд может вышибить мозги или легкие, а может и убить, не оставив даже мокрого места, но сорвать одежду без каких-либо видимых повреждений?

«Правую руку отдал бы за бычок. От нее все равно никакого толка».

Но почему Джон Третий? Он что, совсем не может говорить? Почему он не выдумал себе имя?

Имя, звание и личный номер.

Альтернатива – пуля.

Почему тогда Экзетера не расстреляли на месте? Почему его держат не в камере, а в почти не охраняемой палате для раненых с психическими расстройствами? Слухи ходили самые разные. Точнее, это были слухи о слухах, рассказы о людях, которые знали больше, чем могли сказать, но лишь выразительно вращали глазами.

Возможно, когда его привезли сюда, он и не притворялся. Раненые, подобранные на передовой, как правило, в чертовски плохой форме. Одного путешествия на носилках уже достаточно, чтобы повредить человеку рассудок. Так что Экзетер, когда его привезли сюда, вполне мог оказаться и неспособным говорить – это Смедли сам дошел до перевязочного пункта и пытался пожать ру… а, ладно!

Экзетера привезли в среду. Он узнал Смедли. И если Бельгия чему-то и научила Смедли – так это распознавать страх.

Экзетер даже не попросил взглядом молчать – нет. Его взгляд его означал одно: «Я – тебя – не – знаю». Это немного обижало, но если уж он не доверяет своему старому приятелю, значит, он вляпался по уши.

Сколько он еще так продержится? Врачи ведь тоже не дураки; они распознают симулянта. Они перепробуют на нем все приемы: будут рявкать команды, подкравшись сзади, задавать неожиданные вопросы, как бы случайно оставлять на видном месте газеты…

Обдумав это, Смедли вспотел. Как долго может продержаться человек, не разговаривая? Это как одиночное заключение, но в толпе. Добровольный Ковентри? Ни разу не заговорить, ни разу не дать понять, что ты понимаешь других. Час за часом. День за днем. Это уничтожит человека. Если Экзетер еще не съехал с катушек, чертово притворство доведет его до этого. Притворяясь психом, он рехнется на самом деле!

Смедли вдруг сообразил, что давно уже не плакал, даже не дергался. Он просто лежал, думал и мечтал о бычке. Загадка Экзетера дала пищу его уму, изрядно заняв его.

Он ощущал странное нервное напряжение, не такое уж неприятное. Самому ему ничего такого особенного не грозило. Черт, да он может выкрасить лицо зеленым или отплясывать на рояле, и максимум, что с ним сделают, – это допишут пару строчек в больничной карте.

Кому угрожает опасность – так это Экзетеру. Если кто-нибудь заметит, что Смедли проявляет интерес к загадочному пациенту, не так уж сложно будет сложить два и два, чтобы получить четыре. И если кто-нибудь проследит до Фэллоу, песенка спета. Возможно, именно поэтому Экзетер держит рот на замке, вместо того чтобы придумать какую-нибудь убедительную байку. Да его выдаст одно произношение. Передайте дело профессору Хиггинсу, и он по двум словам определит: «Фэллоу».

Смедли проснулся в холодном поту, с трудом подавив вскрик. Он уснул! Без таблетки! Ничего себе! В первый раз с тех пор, как… а, ладно. Справа от него храпели, слева от него храпели – прямо-таки грохотали. Значит, он все-таки не кричал вслух. Он уснул! Может, он начинает выздоравливать, хоть немного? Ну пожалуйста. Боже!

Он попробовал разглядеть циферблат часов и не смог. Впрочем, похоже, самое время идти. Он сглотнул накопившуюся во рту слюну с привкусом пепельницы и откинул одеяло.

Одеваться одной рукой было трудно даже при свете. Впредь надо будет заказывать себе костюмы с пуговицами на левую сторону. Вечером он додумался снять ботинки, не расшнуровывая, однако натянуть их обратно оказалось труднее. Какой дьявол изобрел галстуки?.. Расческа…

Единственная лампочка в коридоре отбрасывала причудливые тени. Он крался на цыпочках, думая о бедолагах там, в Бельгии, перемахивающих через бруствер. По крайней мере ему в артиллерии этого делать не приходилось. Первоочередная цель: платяной шкаф в углу. Моли Бога, чтобы он не был заперт.

Заперт. Вот дьявол!

За две недели он обшарил весь дом – верхний и нижний этажи, все палаты, куда его пустили, – полагая, что делает он это со скуки и что так лучше, чем просто сидеть сиднем, но в то же время опасаясь, что его слабый мозг начинает воображать призраков.

Резервная цель: один из докторских кабинетов.

Он нашел незапертую докторскую комнатушку, за дверью которой на гвозде висел белый халат. Какой-то добрый святой даже оставил в кармане стетоскоп. Совершенно непростительная беззаботность, можно сказать даже, халатность! Запишите-ка фамилию этого парня, сержант.

Пальцы его тряслись так сильно, что он еле застегнул пуговицы. Черта с два! Он повесил стетоскоп на шею, словно противогаз, сунул карандаш за ухо, культю в карман, папку под мышку. Потом поджал верхнюю губу и решительно зашагал в сторону западного крыла.

Полутемный дом, казалось, вымер. В нем пахло дезинфекцией и застоявшимся табачным дымом.

Теперь для него опаснее всего настоящий врач, ведь должен же дежурить где-то хоть один. Сестру скорее всего еще можно обмануть стетоскопом. Охрана…

Один часовой. Он сидел и читал газету.

– Можете не вставать! – сказал доктор и прошел мимо него, даже не взглянув.

В нормальном госпитале это не прошло бы, но Стаффлз не был нормальным госпиталем. Ночные сиделки не бодрствовали за дежурной стойкой, откуда бы просматривался весь коридор. Все, за что они отвечали в палатах, – это за свет, падающий из коридора, и, разумеется, никто из них не заметил мелькнувшую за дверью белую фигуру. Раньше в западном крыле жили слуги – низкие потолки, крашеная штукатурка на стенах. Спиной ощущая буравящий взгляд часового, Смедли нырнул в первую подвернувшуюся дверь.

В палате стояли две койки. Одна – пустая. На второй человек был забинтован до неузнаваемости и спал без задних ног.

Заметит ли часовой то, что доктор не включил свет?

Смедли выждал пару минут – около двух тысяч сердцебиений.

Потом осторожно выглянул. Часовой вернулся к своей газете. Свет в дежурной комнате горел, как прежде.

Вторая комната тоже была не та, которую он искал.

И следующая тоже.

А следующая за ней – та.

Светловолосая голова. Спит. Совсем мальчишка – лежит на спине и шумно дышит. Темная голова Экзетера на соседней подушке.

Смедли вдруг снова оказался в Париже. Тогда, три года назад, по пути на Крит, они остановились у дяди Фрэнка и жили с Экзетером в одной комнате. Его сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Черт тебя побери, парень! Как можешь ты казаться таким юным?

Дверь он оставил открытой. Закрыть ее за собой означало бы привлечь внимание первой же проходящей сестры. Он протиснулся между койкой и стеной, опустился на колени, уронив при этом папку. Он прикрыл рот Экзетера рукой…

Дикая реакция Эдварда чуть было все не испортила. Скрипнули пружины. Экзетер рванулся и с такой силой схватил Смедли за руку, что тот испугался, не треснет ли она.

– Тсс, идиот! Это я, Смедли. Джулиан!

Рык. Стон. Экзетер осел. Парень на соседней койке затих… и снова задышал. Сердце Смедли понемногу вернулось туда, где ему полагалось находиться.

Он наклонился пониже.

– Я знаю, кто ты, – прошептал он. – Я один. Никто не знает о том, что я здесь, клянусь! Я хочу помочь.

В темноте голубые глаза казались серовато-стальными.

– Джинджер Джонс заглядывал сегодня.

Экзетер сделал глубокий вдох, потом с шумом выдохнул. Напичкан снотворным и наполовину спит? Дурак, он просто старается не выказать никакой реакции.

– Я никогда не верил, что ты убийца. Смерть Волынки не твоих рук дело. Джинджер тоже не верит. Тогда ты загадочным образом исчез из больницы. Ты можешь исчезнуть отсюда?

Пауза. Потом Экзетер едва заметно мотнул головой.

Очень неубедительное движение. Ну почему он не доверяет своему старому другу?

– Ты можешь говорить?

Почти совсем незаметный кивок.

– Ты не сможешь дурить их долго, Эдвард! Тебе нужно помочь отсюда выбраться?

Кивок сильнее. Глаза заморгали так, словно не у одного Джулиана Смедли проблемы с мимикой.

– Ты можешь мне сказать, что происходит? – взмолился Смедли.

Экзетер снова чуть мотнул головой.

– Ради Бога, старина! Поверь мне! – Он почувствовал, что щека его начинает дергаться. Еще минута – и польются слезы. Какое тогда к нему доверие?

Он упрямо ждал, истекая потом и стиснув зубы, отчаянно борясь с судорогой и слезами. Он решил уже, что не дождется ответа. Но он ошибся – замогильный шепот, едва слышный и все же настолько близкий, что Смедли чувствовал на лице его дыхание.

– Ты мне не поверишь.

– Судя по слухам, которые до меня дошли, я готов поверить во что угодно.

Движение головой: нет.

– Послушай, я не могу здесь долго оставаться. Я не знаю, как вытащить тебя отсюда, я не знаю, куда отвести тебя так, чтобы ты был в безопасности. У тебя есть что-нибудь? Никаких предложений? Никого, кому я мог бы передать что-нибудь?

Экзетер протянул руку и вытащил из-за уха Смедли карандаш.

Смедли осторожно наклонился, чтобы подобрать папку. Она завалилась под койку. Он поднял ее и отдал. Экзетер перевернул первую станицу и написал что-то на обороте, потом вернул Смедли.

Смедли взял карандаш левой рукой и попытался подхватить культей папку.

– О Боже!

Экзетер произнес это вслух, почти крикнул. Паренек на соседней койке затих. Смедли пригнулся. Его трясло. Надо поскорее убираться отсюда, пока с ним не случился припадок! Спустя несколько секунд дыхание возобновилось.

Когда он выпрямился, рука Экзетера схватила его за плечо и тряхнула. Они посмотрели друг на друга.

– Эдвард…

В глубине палаты кто-то вскрикнул. Потом еще.

Смедли подавил острое желание нырнуть под кровать. Вместо этого он заставил себя встать и не спеша зашагал к двери. Протестующие, встревоженные голоса звучали громче. Еще крики… У бедняги кошмары. Навстречу ему спешила сестра, за ней другая.

Следом затопали башмаки часового. Все прошли мимо него. Отлично!

Он оглянулся. Экзетер сидел на койке – лицо бледное, глаза широко раскрыты.

– Заградительный огонь, старина! – ободряюще сказал Смедли, помахал культей и вышел.

Если кому-нибудь из сестер взбредет в голову выйти за чем-нибудь и она увидит доктора в коридоре… но этого не случилось.

Смедли вернулся на свою койку и плакал, пока не подействовала его снотворная таблетка.

В воскресенье почти весь день лил дождь. Он все утро тренировался в письме левой рукой. Вечером он сходил в деревню и отправил два письма по адресам, которые дал ему Экзетер.

4

В эти каникулы Фэллоу напоминал морг. Через неделю начнут возвращаться ученики, и начнется новый учебный год. А пока в школе оставались только полдюжины учителей и три-четыре жены. До войны ученики, родители которых находились за границей, проживали в школе круглый год. Теперь же проблемы со штатами – как преподавательскими, так и с прислугой – вынудили совет попечителей отказаться от этой практики – на неопределенное время. В это «неопределенное время» Англию могла захлестнуть революция, и только отдаленное будущее покажет, какие из этих мер действительно были временными.

Рано утром во вторник Дэвид Джонс отправился на велосипеде в Вассел, где сел на местный поезд до Грейфрайерз. Поезда ходили на этой линии из рук вон плохо, но местные автобусы были еще хуже – собственно, в Англии 1917 года они были почти так же редки, как, к примеру, дронты. Подождав на конечной станции минут двадцать, он еще раз вверил свою бессмертную душу теперь уже Западной железнодорожной компании и направился на восток, в сторону Лондона. Поезд был битком набит людьми, половину из которых составляли военные. Он решил уже, что придется простоять всю дорогу в коридоре, но молодой пехотинец встал и уступил место пожилому джентльмену, за что тот был ему весьма благодарен. А если учесть, что Джонс направлялся исполнить свой долг по отношению именно к военным, эта любезность казалась почти иронией судьбы.

Через два часа он был уже на Пэддингтоне. Оттуда он добрался на метро до Кэннон-стрит и вынырнул на поверхность в серое сырое утро, провонявшее углем и бензином. Неторопливо, не обращая внимания на толпы спешащих куда-то людей, он пересек Лондонский мост и наконец оказался около больницы Гая.

Оставшуюся часть утра он провел в беседе с Уильямом Дерби, еще одним старым выпускником Фэллоу – ну, собственно, не таким уж и старым. Вряд ли ему было больше двадцати пяти. Он ослеп и был весь переломан при Сомме, но его душевное состояние казалось еще более душераздирающим. С теми, кого достаточно просто подбодрить, в общем-то легче. Подобно Джулиану Смедли, большинство из них были счастливы уже самой возможности вырваться из боев и относились к своим увечьям почти с благодарностью. Со временем они вернутся к реальности.

К началу ленча Джонс покончил со своими делами. Он не любил Лондон. До войны он бывал здесь только проездом. Слишком уж он был большой, суетный и грязный. Война добавила городу какого-то лихорадочного, нездорового блеска, что не улучшило мнения Джонса о нем. Его новое занятие – добровольное посещение раненых – уже несколько раз за последние два месяца приводило его сюда. Первое, чему он здесь научился на собственном горьком опыте, – это привозить ленч с собой, так что он съел свои сандвичи, присев на сырую скамейку на набережной Виктории. Десять лет назад все кэбы в Лондоне приводились в движение лошадьми. Теперь поблизости не было видно ни одной лошади. Город сменил свой запах, но бензиновую вонь вряд ли можно считать приятным новшеством.

Впереди у него был целый день. Он успеет навестить многих увечных молодых людей, хотя среди них нет ни одного, у кого бы он еще ни разу не был. Однако его беспокоили проблемы того, кого он никак не мог повидать, – Эдварда Экзетера.

За более чем тридцать лет преподавания он не припоминал ни одного другого мальчика, над которым бы витало такое проклятие. Его родители были предательски убиты во время беспорядков в Кении. Сам он обвинялся в другом убийстве, причем будучи серьезно раненным. Теперь ему угрожал расстрел как шпиону. Безумие какое-то! Что такого он сделал, чем прогневил Небеса? Из сотен мальчиков, прошедших через руки Джонса за годы его педагогической карьеры, он не знал никого, кого бы ценил выше Эдварда Экзетера.

Единственное, на что он сейчас надеялся, – это найти Алису Прескотт. В последний раз он видел ее в 1914 году, когда она приезжала в Грейфрайерз навестить своего младшего кузена в больнице. Уже тогда она отличалась завидным самообладанием. Экзетер страдал довольно тяжелой формой детской любви, но ее сердце – так, во всяком случае, подозревал Джонс – принадлежало кому-то другому. Она, несомненно, была привязана к Эдварду, поскольку они вместе росли в Африке, но она явно не видела в нем будущего любовника.

После Джонс пару раз писал ей, сообщая ту скудную информацию, которую смог собрать относительно исчезновения Экзетера. Потом переписка сама собою прекратилась. Когда через два года умер ее знаменитый дядя, преподобный Роланд Экзетер, Джонс послал ей открытку со своими соболезнованиями. Открытка пришла назад за отсутствием адресата. С тех пор война разгорелась еще сильнее. С тех пор она вполне могла выйти замуж или водить санитарную машину в Палестине.

Однако он обещал Джулиану Смедли, что попытается придумать, как помочь Экзетеру, если верить в то, что загадочный Джон Третий в Стаффлз – действительно пропавший три года назад Эдвард Экзетер. За прошедшие дни Джонсу не пришло в голову ничего полезного. Он написал осторожную записку овдовевшей миссис Боджли, но от нее вряд ли стоило ожидать особой помощи юноше, которого она плохо знала, тем более подозреваемому в убийстве ее единственного сына. Нет, вся надежда была только на Алису Прескотт. Насколько ему известно, она единственная оставшаяся родственница Экзетера.

Он скормил крошки неугомонным голубям и снова направился к метро. Последний известный ему адрес мисс Прескотт находился в Челси – скромном районе, но, должно быть, удобном для ее клиентов. Она учила игре на фортепиано, а в расположенном по соседству Южном Кенсингтоне проживало достаточно богатых семейств, считающих, что их детям не повредит это искусство.

Он нашел квартиру. Дома никого не оказалось, что было неудивительно в середине дня. Он позвонил в несколько соседних дверей, переговорил с несколькими растрепанными, недоверчивыми женщинами и наконец нашел одну, помнившую мисс Прескотт. В конце концов прошло ведь целых три года. Ему пришлось выдумать историю о давно пропавшем родственнике; его выдумка, а может быть, его произношение убедили даму, что он не сборщик налогов. После долгого ожидания в темном коридоре он был наконец награжден адресом в Хэкни. Приподняв на прощание шляпу, Дэвид Джонс отправился на поиски ближайшей станции метро.

Само собой, Хэкни лежал на другом конце города. Такси он не мог себе позволить, так что оставались на выбор автобус, трамвай или метро. Последнее имело одно преимущество: на станциях висели карты. Даже такая деревенщина, как он, не заблудится в метро.

Сколько раз за три года юная дама может сменить квартиру?

Дважды.

Три раза, и каждый раз на худшую. А ведь когда-то в семье водились деньги.

Снова пошел дождь. Уже стемнело, когда он оказался в Ламбете, на южном берегу. Не так далеко от больницы Гая – места, с которого он начал сегодня свое путешествие. Чем бы ни занималась мисс Прескотт в этом угрюмом рабочем районе, она наверняка не давала уроки игры на фортепиано избалованным отпрыскам богатых дам.

День выдался утомительный, и ноги болели. Стояла кромешная темнота, ибо угроза немецких воздушных налетов заставила ввести светомаскировку. С одной стороны, он понимал, что ущерб от бомб весьма невелик, да и жертв – в сравнении с миллионами беззащитных жителей, брошенных на произвол судьбы – немного, но с другой стороны, не хотелось бы пополнить собой статистику.

Вход он нашел рядом с табачной лавкой и приятно удивился, обнаружив, что мисс Прескотт проживает не в одном из этих ужасных многоквартирных домов на задних улицах. Дом оказался угловым, трехэтажным, с гордостью демонстрирующим дату постройки – 1896. Желтый кирпич стен, конечно, потемнел от вездесущей лондонской копоти, но в целом вид у здания был вполне приличный. Он устало поднялся на два пролета крутой лестницы, вдыхая ароматы тушеной капусты и горелого жира. На верхней площадке он оказался перед дверью с четырьмя кнопками звонков и четырьмя табличками, которые он никак не мог прочесть в темноте. Он мысленно подбросил монетку и нажал наугад.

Дверь сразу же открылась, и он зажмурился – свет ударил прямо в глаза.

Он приподнял шляпу:

– Я ищу мисс Алису Прескотт.

– Это я, – произнес воспитанный, не-ламбетский голос.

Слава Богу!

– Дэвид Джонс, мисс Прескотт.

– Иисусе Христе! – сказал воспитанный голос, и дверь захлопнулась.

Джонс не помнил, чтобы женщины использовали при нем именно эти слова в качестве ругательства. Впрочем, и мужчины не злоупотребляли ими. Прежде чем он успел опомниться, звякнула цепочка и дверь снова отворилась.

– Заходите, мистер Джонс! Какой приятный сюрприз! Давайте сюда свой плащ. Я как раз заварила чай…

Очень деятельная юная леди и к тому же с неизменным самообладанием. Его препроводили из крохотной прихожей в маленькую гостиную и усадили в кресло. Он огляделся, сначала с удивлением, а потом с восхищением.

Возможно, адрес и был сомнителен, а обои на стенах достойны сожаления, но мебель – ни в коей мере. Почти все пространство маленькой комнаты занимало пианино розового дерева, два кресла и диван; они были старыми, но в хорошем состоянии. Ковер под ногами – мягкий и яркий. Бархатные занавески, дубовые журнальные столики. На полке над газовым рожком красовалось несколько фарфоровых статуэток и вставленная в серебряную рамку фотография мужчины в военной форме. Шкафчик с мраморной крышкой и двухконфорочная газовая плита с кипевшим на ней чайником служили кухней. Чашки и блюдца были от Споуда.

Осколки семейного благосостояния, нашедшие пристанище в Ламбете.

Его удивленный взгляд переместился на стены и висевшие на них акварели.

– Да, настоящий Констебль, – сухо сказала мисс Прескотт. – Вы не откажетесь от чашки чая?

Одна из неизбежных проблем преклонного возраста…

– Вы не будете возражать, если я сперва приведу себя в порядок?

– Ну конечно! Первая дверь направо. Подождите, я найду вам полотенце.

Туалет – размером с собачью конуру. Ванная напротив – чуть побольше, но все равно водопровод и канализация выделяли эту квартиру из большинства соседних. С учетом ситуации с жильем в Лондоне в военное время она жила очень даже неплохо. Простой, практичный костюм позволял предположить, что она работает в каком-то административном учреждении, а не на заводе боеприпасов, как тысячи британских женщин. Вот идиот! Какие заводы боеприпасов в центре Лондона? Вытирая руки, Джонс решил, что Алиса Прескотт работает секретарем и ходит отсюда на Уайтхолл пешком.

Он вернулся в гостиную. Она улыбнулась ему.

– Один кусок сахара или два? – Должно быть, так римские матроны взывали к своим домашним богам.

Алиса не обладала классической красотой – ее нос и зубы слишком выступали. Унаследуй она черные как смоль волосы и фантастические голубые глаза своего кузена, она производила бы потрясающее впечатление. Впрочем, даже так мисс Прескотт была симпатичной молодой женщиной.

Джонс с благодарностью принял чай, отпил глоток и почувствовал на себе пристальный взгляд.

Она не стала тратить зря слов.

– Где он, мистер Джонс?

– Я не совсем уверен в этом, я сам не видел его, но… вы помните Джулиана Смедли?

– Да.

– Он утверждает, что Экзетер лежит в Стаффлз, временном военном госпитале в Кенте.

– Под каким именем?

– Под псевдонимом, разумеется. «Джон Третий». Он притворяется, будто страдает амнезией, но Смедли уверен, что это ваш кузен.

Алиса прикусила губу. Но все, что она сказала вслух, было:

– Продолжайте.

Пока чай восхитительно горячей амброзией растекался по его жилам, Джонс повторил рассказ. Ноги в ботинках горели, колени ныли. Ему не хотелось думать о предстоящей поездке домой, но снять номер в лондонской гостинице было теперь нереально.

Она пробормотала какое-то извинение и подала ему блюдце с печеньем. Интересно, когда он входил, блюдца не было. Он ограничился одним бисквитом. Разговаривая, он исподволь оглядел комнату в поисках других изменений. Разожжен камин… передвинут столик… Ага! С полки исчезла фотография. Любопытно!

Когда он закончил рассказ, она заговорила не сразу, что немного удивило его.

– А как дела у вас в Фэллоу? – спросила она.

– Почти как всегда. Полагаю, мы меньше других испытываем нужду.

Она недоверчиво приподняла бровь.

– Ну, и каково вам воспитывать следующую порцию пушечного мяса?

– Не очень приятно.

– А каким светлым и героическим все это представлялось поначалу! – горько улыбнулась она. – Когда я видела Эдварда в последний раз, его больше беспокоило то, что его не возьмут в армию из-за сломанной ноги, чем обвинение в убийстве. Еще чаю? Но теперь-то мы знаем гораздо больше, не так ли?

Огорченный такими пораженческими замечаниями, Джонс согласился еще на чашку.

– Насколько я поняла, Эдвард обнаружился во Фландрии, – сказала она, налив чай. – Должно быть, он записался добровольцем сразу же, как только зажила нога. Это несомненно. Но для того, чтобы записаться, ему необходимы были документы. И потом, то, что его нашли без одежды…

Она снова обратила на гостя свой строгий взгляд. Сама королева Мария не устыдилась бы такого взгляда.

– Я не посещаю спиритические сеансы, мистер Джонс. Я не гадаю на спитом чае, я не обращаюсь к цыганкам на ярмарках. И все же я убеждена: в чем бы ни оказался замешан мой кузен три года назад – это носит мистический характер.

Джонс вздохнул:

– Если честно, я все время старался уйти от такого вывода, но думаю, вы правы. Слишком много запертых дверей, слишком много необъяснимого. Рациональное объяснение… его нет!

– Эдварду казалось, что он влюблен в меня.

Интересно, чем отличается кажущаяся влюбленность от настоящей?

– Он не делал из этого особого секрета.

– Я говорю это только потому, что я действительно верила в то, что он погиб. Он ни за что бы не бежал добровольно, не оставив мне по меньшей мере записки. А теперь вы говорите, что он вернулся при таких же загадочных обстоятельствах. Не следует ли из этого, что его увезли из больницы против воли, а теперь он вырвался?

– С раскаленной сковороды?

Она улыбнулась и отвернулась, глядя на горящий газ.

– Мне надо увидеть его.

– Я сказал Смедли, что навещу его еще в пятницу.

– Нет, у нас в пятницу присутственный день. – В глазах ее загорелась озорная искорка. – Главное преимущество того, что ты женщина, мистер Джонс, в том, что шеф-мужчина слишком стесняется вникать в подробности, если ты просишь отгул.

– Да. – Он осторожно кашлянул, смутившись сам.

– Так что оставайтесь-ка вы сегодня у меня.

– О, вряд ли это…

– Мои друзья говорят, что этот диван вполне удобный. Не думаю, чтобы мои соседи заметили что-нибудь, и, будем надеяться, цеппелины тоже не заметят. Хотя нет, цеппелинов сейчас почти уже нет – они перешли на эти большие бомбовозы. У меня есть треска, и картошкой снова торгуют, слава Богу. Если вы удовольствуетесь половиной трески, двумя картошинами и диваном, вы будете более чем желанным гостем.

– Вы восхитительно добры!

– Я очень благодарна вам, мистер Джонс, за ваш визит, – мрачно произнесла Алиса. – Расскажите, каким образом вам удалось выследить меня? Кстати, как вы обыкновенно организуете побеги из тюрьмы?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю