Текст книги "Простые смертные"
Автор книги: Дэвид Стивен Митчелл
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 56 страниц) [доступный отрывок для чтения: 23 страниц]
– Я совершенно уверен, – пробормотал мне на ухо Биг Мак, – что генерал Климт никогда не был матерью в Детройте.
Когда Климт согласился ответить «на несколько вопросов», в зале сразу поднялся крик. Ларри Доулу из «Associated Press» удалось захватить инициативу, и он, преодолевая всеобщий гул, спросил:
– Генерал Климт, вы можете подтвердить или опровергнуть сведения, полученные в госпитале Фаллуджи и свидетельствующие о том, что за последнюю неделю были убиты шестьсот мирных жителей и более тысячи ранены?
Этот вопрос снова вызвал взрыв шума: США не ведут и, возможно, не могут вести список иракцев, убитых в перестрелках, так что подобный вопрос сам по себе уже означал критику их действий.
– Временные власти коалиции, – Климт, по-бычьи наклонив голову, посмотрел на Доула, – это не статистическое бюро. Мы должны осуществлять борьбу с повстанцами. Но я вот что скажу: чья бы невинная кровь ни была пролита в Фаллудже, она на руках инсургентов, а не на наших руках. И если мы порой и совершаем случайную ошибку, то всегда выплачиваем компенсацию.
По поводу этих компенсаций я готовил специальный материал для «Spyglass»: эти кровавые выплаты снизились с двух с половиной тысяч до пятисот долларов за каждого убитого – меньше, чем стоимость билета на самолет для большинства жителей западных стран, – а что касалось написанных по-английски и не переведенных на арабский правил получения этой жалкой компенсации и бесконечных бланков, которые нужно было заполнить, то для подавляющего большинства иракцев эти тексты были все равно что язык марсиан.
– Генерал Климт, – спросил немецкий репортер, – у вас достаточно войск, чтобы осуществить оккупацию, или же вы будете просить министра обороны Рамсфелда[138]138
Дональд Рамсфелд – министр обороны США в 1975–1977 и 2001–2006 годах.
[Закрыть] направить сюда дополнительные батальоны для подавления обширных очагов сопротивления, которые возникают по всей территории Ирака?
Генерал отогнал от себя муху.
– Во-первых, мне не нравится слово «оккупация»: мы участвует в реконструкции. Во-вторых, где они, эти «обширные очаги сопротивления»? Вы их собственными глазами видели? Вы сами бывали в тех местах?
– Сейчас слишком опасно ездить по шоссе, генерал, – сказал немец. – Вот вы когда в последний раз ездили на машине по провинциям?
– Если бы я был журналистом, – Климт криво усмехнулся, – я бы не стал так неосторожно смешивать слухи с реальностью. На самом деле в Ираке стало значительно безопаснее. Все. Еще один последний вопрос, и я…
– Я хотел спросить, генерал, – ветеран «Washington Post» Дон Гросс успел вклиниться первым, – не считают ли CPA плодом собственного воображения оружие массового поражения, якобы имевшееся у Саддама Хусейна?
– Вы опять за свое! Пора забыть этот старый анекдот. – Климт побарабанил пальцами по краю кафедры. – Послушайте, Саддам Хусейн зверски убил десятки тысяч людей, в том числе женщин и детей. Если бы мы не уничтожили этого арабского Гитлера, погибли бы еще десятки тысяч. На мой взгляд, тут как раз виновны пацифисты, которые не хотели ничего предпринимать против этого архитектора геноцида. Он лишь должен был понести наказание за свои преступления. Мы, возможно, никогда так и не узнаем, на какой стадии находилась его программа создания оружия массового поражения. Но для простых мирных иракцев, которые хотят счастливого будущего для своих детей, этот вопрос значения не имеет. Ну, хорошо, на этом мы, пожалуй, и завершим нашу встречу… – Со всех сторон сыпались еще вопросы, но бригадный генерал Майк Климт под бурное щелканье фотовспышек направился к выходу.
– Мораль сей басни такова, – сообщил я Биг Маку, от которого просто разило шоколадным печеньем с каннабисом и виски, – если действительно хочешь получить информацию, избегай «Зеленой зоны». – Я выключил диктофон и закрыл ноутбук. – Ладно, и так сойдет.
Биг Мак фыркнул:
– Для говностатьи «С места событий: официальная версия»? А ты, значит, все-таки хочешь попробовать пробраться на запад?
– Ну да, и Насер уже приготовил корзину для пикника – имбирное пиво и все такое.
– Похоже, ваш пикник будет сопровождаться фейерверками.
– Насер знает несколько объездных дорог, по которым можно вернуться. А что мне еще остается? Перепечатать пастеризованную подачку нашего славного воина Климта, надеясь, что эту чушь примут за журналистское расследование? Или попытаться сделать так, чтобы «Spyglass» снова внесли в список одобренных изданий и официально разрешили мне часов шесть поездить вокруг да около на бронированном «Хамви» и сварганить Олив еще один материальчик типа «Ирак глазами морского пехотинца»? С такими, например, яркими пассажами: «Летит!» – заорал стрелок, снаряд из РПГ рикошетом отскочил от брони, и все вокруг разнесло вдребезги»?
– Эй, так это же моя строчка! – заорал Биг Мак. – Но ты прав, я сегодня еду вместе с нашими доблестными воинами. Когда в тебе шесть футов четыре дюйма роста, сто восемьдесят фунтов веса и глаза у тебя голубые, как у Иисуса Христа, то пробраться в Фаллуджу ты сможешь только на бронированном «Хамви».
– Ладно, тогда кто первым вернется в гостиницу, тот и платит за пиво.
Биг Мак от души хлопнул меня по плечу; ручища у него была размером с заступ.
– Ты бы все-таки поосторожней, Брубек. В этом аду сгорали люди и покрепче тебя.
– Бездарное замечание насчет ада скорей имеет отношение к контрактникам из «Блэкуотер».
Биг Мак сунул в рот пластинку жвачки, отвернулся и буркнул:
– Может, и так.
* * *
– Прежде чем Шэрон и Питер завяжут узел, я бы хотел, чтобы все мы немного подумали о той жизни, которую они собираются начать вместе… – Преподобная Одри Уиверз хитро улыбнулась. – О том, что это, в сущности, такое – брак? Можно ли объяснить его правила, скажем, иноземному антропологу? Это ведь значительно шире, чем просто набор правил совместного проживания. Это некое деяние, некое приложение усилий. А также некий обет, символ, подтверждение определенных устремлений. Это череда прожитых вместе лет и совокупный опыт. Это драгоценный сосуд интимной близости. Или, может быть, наилучшим образом брак определяет старая шутка: «Если любовь – это зачарованный сон, то брак – это будильник»? – Большинство прихожан-мужчин засмеялись, но на них тут же зашикали. – Возможно, браку так трудно дать конкретное определение, потому что существует множество его форм и размеров. Формы брака весьма различны в разных культурах, у разных племен и народов, в разные века и даже в разные десятилетия; одним поколением брак воспринимается иначе, чем другим, и – как мог бы добавить наш инопланетный исследователь – на разных планетах существует еще множество неведомых нам форм брака. Браки могут быть династическими или соответствовать обычному праву, быть тайными или вынужденными, по договоренности или по любви, как в случае наших Шэрон и Питера… – она лучезарно улыбнулась невесте в свадебном платье и жениху в строгом костюме, – когда вся дальнейшая жизнь супругов основана на взаимном уважении и нежной заботе. На пути любого брака могут – так, собственно, очень часто и бывает – встретиться и каменистые тропы, и пропасти, и мирные спокойные долины. Даже в течение одного лишь дня брак может с утра грозить штормом, а к вечеру вновь успокоиться, и небо над супругами вновь станет голубым и мирным…
Аоифе в чудесном розовом наряде подружки невесты сидела в первом ряду рядом с Холли. Ей предстояло поднести невесте и жениху поднос, где на бархате лежали два обручальных кольца, и она обеими ручонками сжимала края этого подноса. Ей-богу, стоило посмотреть на них обеих! Примерно через два месяца после нашего «нортумбрийского периода» я звонил Холли из телефонной будки в аэропорту Шарля де Голля, кидая в щель автомата еще ходившие тогда франки. Я возвращался из Конго, где делал большой материал о Господней армии сопротивления[139]139
Господня армия сопротивления (ЛРА, или LRA, Lord’s Resistance Army) – угандийская националистическая повстанческая группировка.
[Закрыть], о ее юных солдатах, почти детях, и ее сексуальных рабынях. Холли сразу взяла трубку. Я сказал: «Привет, это я», а Холли сказала: «Ага, привет, папочка». – «Я не твой папочка, я – Эд!» – «Я знаю, идиот, просто я беременна». И тогда я подумал: Нет, к такому я еще не готов, но вслух сказал: «Это просто фантастика!»
– По поводу брака, – продолжала между тем преподобная Одри Уиверз, – Иисус сделал только одно прямое замечание: «То, что соединил Господь, ни один человек разрушить не сможет». Теологи веками спорили о том, что это означает, но нам полезно учитывать и действия Иисуса, а не только его слова. Многие из нас знают историю брака в Кане; ее цитируют почти во всех христианских брачных клятвах, в том числе и в сегодняшних. Пир в Кане готов был завершиться, поскольку вино уже было выпито до капли, и Мария попросила Иисуса спасти праздник, и даже Он, Сын Божий, не смог отказать решительно настроенной матери и велел слугам наполнить винные кувшины водой. Когда же слуги наполнили кувшины, то из них стало изливаться вино, а не вода. И не какое-нибудь посредственное, а первосортное, выдержанное. И распорядитель пира сказал жениху: «Всякий человек подает сперва хорошее вино, а когда напьются, тогда худшее; а ты хорошее вино сберег доселе»[140]140
Брак в Кане Галилейской и первое чудо; Иоанн 2:1—12.
[Закрыть]. Как по-человечески поступил Сын Божий, явив свое первое чудо – он не стал демонстрировать свое умение воскрешать мертвых, или исцелять от проказы, или ходить по воде; он проявил себя как добрый сын и верный друг. – Преподобная Одри смотрела поверх наших голов, словно перед ней был экран домашнего кинотеатра, и на нем показывали видеофильм прямиком из Каны Галилейской. – Я полагаю, что, если бы Богу было не все равно, какие размеры и формы следует иметь людским бракам, Он бы оставил нам на сей счет ясные наставления в Святом Писании. А потому, мне кажется, Господь пожелал доверить нам, людям, самим разбирать то, что напечатано мелким шрифтом.
Брендан сидел рядом со мной. Почувствовав, что его телефон с выключенным звуком вибрирует, он сунул руку в карман пиджака, но его остановил яростный взгляд Кэт, сидевшей напротив.
– Шэрон и Питер, – продолжала пасторша, – сами написали свои брачные клятвы. Признаюсь, я большая поклонница обетов, которые составлены самими дающими клятву верности. Для этого им пришлось сесть рядом, и каждый высказался сам и выслушал другого; оба они услышали и то, что было сказано вслух, и то, что не было, а ведь именно в молчании зачастую и кроется истина. Отчасти им, наверное, пришлось пойти на компромисс – а это умение не только святое, но и вполне практическое. Но викарий – это отнюдь не предсказатель судьбы, – я заметил, как при слове «предсказатель» Аоифе навострила уши, – я не могу предвидеть, что принесут Шэрон и Питеру те годы, что ждут их впереди, но любой брак может и должен развиваться, эволюционировать. Не тревожьтесь понапрасну и не отталкивайте сразу возможные перемены. Будьте неизменно терпеливы и добры друг с другом. Жизнь долгая, и порой принесенная вами бутылка с горячей водой студеным зимним вечером – хотя вас об этом, возможно, и не просили – будет иметь куда большее значение, чем некий яркий и экстравагантный поступок. Не забывайте вслух выразить свою благодарность – особенно за то, что обычно воспринимается как само собой разумеющееся. Определяйте суть проблемы сразу, как только она возникла, и помните, что гнев сжигает душу. И если когда-нибудь ты, Питер, почувствуешь, что вел себя как осел, – жених застенчиво улыбнулся и потупился, – вспомни о том, что искреннее извинение никогда не унизит того, кто просит его простить. Ошибки и неправильные повороты лишь учат нас в дальнейшем правильно выбирать свой путь.
Какую оценку, думал я, получили бы мы с Холли в оценочной таблице, созданной преподобной Одри Уиверз? Тройку с плюсом? Двойку с минусом?
– А когда начнется та часть свадьбы, во время которой дядя Питер поцелует свою невесту? – послышался чей-то детский голосок.
Все рассмеялись, а преподобная Одри Уиверз воскликнула:
– Прекрасная идея! – Она и впрямь выглядела как человек, которому очень нравится его работа. – Так, может, сразу и перейдем к этой, самой лучшей, части свадебной церемонии?
* * *
Насер вел свой невероятный автомобиль – полу-«Короллу» – полу-«Фиат-5». Азиз сидел на пассажирском сиденье рядом с водителем, сунув под ноги камеру, завернутую в одеяло, а я скорчился на заднем сиденье, прячась за рекламой химчистки, готовый в любой момент нырнуть на пол под груду коробок с памперсами и детским питанием. Западным, равнинным, пригородам Багдада, казалось, не будет конца; они непрерывно тянулись вдоль четырехполосного шоссе, ведущего в Фаллуджу. Через пару миль многоквартирные дома уступили место аккуратным и богатым домам среднего класса, построенным в 1970-х: белые оштукатуренные стены, плоские крыши, высокие глухие ограды и стальные ворота. Затем мы несколько миль ехали мимо довольно убогих двухэтажных шлакоблочных строений, в нижних этажах которых были расположены магазины или мастерские, а наверху – жилые помещения. Все это напоминало повторяющиеся кадры примитивного дешевого мультфильма. Мы миновали несколько бензоколонок, возле которых выстроились длиннющие очереди из сотен автомобилей. Похоже, водителям придется ждать там весь день. Был еще только апрель, но солнце жарило куда сильней, чем самым жарким днем в наших северных широтах. Безработные мужчины всех возрастов, одетые в местные балахоны, собирались вместе, стояли, курили и неторопливо беседовали. Женщины в хиджабах или в длинных, до полу, паранджах шли мимо маленькими группками, неся пластиковые пакеты с овощами, и я вдруг подумал о том, как удивительно быстро, буквально с каждой неделей, иракцы становятся все более похожими на иранцев. Ребятишки возраста Аоифе играли в войну: повстанцы против американцев. Насер вставил в плеер кассету, из крошечных динамиков полилась какая-то арабская мелодия, и женщина запела так, что я оказался совершенно не готов отнестись к этому без душевного трепета; песня, должно быть, была классическая, потому что и Насер, и Азиз тут же принялись подпевать. Во время инструментального проигрыша я спросил у Насера – мне пришлось практически орать, чтобы перекричать рев мотора и чересчур громкую музыку, – о чем поет эта женщина.
– Об одной девушке, – проорал мне в ответ мой помощник. – Мужчина, которого она любит, уходит в Иран, сражаться на войне. Но он так долго не возвращается – а девушка очень красивая, – что другой мужчина говорит ей: «Эй, милая, у меня есть деньги, у меня есть большой дом, у меня все есть, выйдешь за меня?» Но девушка отвечает ему: «Нет, я буду тысячу лет ждать моего солдата». Конечно, эта песня очень… Как вы говорите?.. Как если бы в нее положили слишком много сахара… Я забыл слово… санти-мантл?
– Сентиментальная.
– О-очень сентиментальная! Моя жена, например, говорит, что девушка из этой песни совсем сумасшедшая! Если она не выйдет замуж, что с ней будет? Мертвые солдаты не могут присылать деньги! Она же с голоду умрет! Только мужчина может писать такие глупые песни, говорит моя жена. А я ей отвечаю: «Ах, нет…» – Насер отмахнулся. – Эта песня трогает мою душу. – Он ткнул большим пальцем себе в грудь. – Понимаешь, любовь сильней, чем смерть! – Он повернулся ко мне: – Ты об этом знаешь?
* * *
Ивано дель Пио из «Sidney Morning Herald», уезжая из Багдада, посоветовал мне взять в помощники Насера и оказался прав: Насер был одним из лучших среди тех, с кем мне когда-либо приходилось иметь дело. До вторжения он работал на радио и достиг довольно высокого руководящего поста, так что ему пришлось даже вступить в Баас[141]141
Партия арабского социалистического возрождения, создана в 1954 году, правившая при Саддаме Хусейне.
[Закрыть]. У него был хороший дом, и он вполне мог содержать свою жену и троих детей даже в обществе, которое было истощено бесконечными санкциями США и ООН. Но после вторжения Насер с трудом зарабатывал на хлеб, помогая иностранным корреспондентам. При режиме Саддама официальные посредники были командой весьма ненадежной и изворотливой; им платили за то, что они скармливали иностранцам информацию, угодную Саддаму, и сообщали секретным службам о каждом иракце, имевшем глупость рассказать хоть что-то правдивое о жизни в стране. Насер, впрочем, обладал и журналистским нюхом, и острым глазом, и я, сдавая свои лучшие материалы в «Spyglass», почти всегда настаивал, чтобы ему выплатили и аванс, и гонорар как моему соавтору. Он, правда, никогда не пользовался своим настоящим именем, опасаясь, что кто-нибудь из его врагов сообщит о нем любой из нескольких десятков групп повстанцев, объявив его коллаборационистом. Фотограф Азиз раньше был коллегой Насера, но его английский, к сожалению, был столь же плох, как и мой арабский, так что мне не удалось узнать его так же хорошо, как своего верного помощника. Азиз, впрочем, отлично знал свое ремесло и был осторожен, ловок и храбр, охотясь за удачным кадром. Фотография в Ираке – опасное хобби: полиция запросто может решить, что ты – террорист-самоубийца.
Мы проезжали мимо осыпающихся стен, разбитых витрин, разграбленных магазинов.
«Если тебе удастся его сломить, – предупреждал Буша Колин Пауэлл[142]142
Колин Пауэлл (р. 1937) – генерал Вооруженных сил США, государственный секретарь США (2001–2005).
[Закрыть] в той речи, которая стала известна как анекдот о посудной лавке, – ты станешь его хозяином…»
Целые семьи оборванных грязных людей рылись в огромных кучах мусора.
«…гордым хозяином двадцати пяти миллионов человек…»
Вдоль дороги тянулись уличные столбы с оборванными проводами; большая их часть опасно накренилась, некоторые и вовсе упали.
«…ты будешь владеть всеми их надеждами, помыслами, проблемами…»
Мы проехали мимо огороженной обломками довольно глубокой воронки – последствия атаки иракских инсургентов. И наткнулись на КПП иракской полиции. Это стоило нам сорока минут, хотя официальные полицейские вроде бы не должны были особенно трясти иностранного журналиста. И все же мы трое испытали большое облегчение, потому что они, похоже, так и не поняли, что я иностранец. Машина Насера имела совершенно жуткий вид даже по иракским меркам, но это в известной степени служило отличным камуфляжем. Как может уважающий себя иностранец, агент секретной службы или джихадист ездить на таком дерьме?
Чем дальше на запад, тем опаснее становилось наше путешествие. Эту местность Насер знал гораздо хуже, и на обочинах обоих шоссе – и Абу-Грейб-хайвэй, и N-10 – наверняка было полно взрывных устройств. Основной целью, разумеется, служили американские конвои, но и нам приходилось постоянно быть настороже, поскольку любая мертвая собака, любая картонная коробка или жестянка могли скрывать достаточно взрывчатки, чтобы даже бронированный «Хамви» взлетел на воздух. Кроме того, существовала опасность, что нас похитят и сделают заложниками. Мои темные волосы, борода и карие глаза, а также местный прикид позволяли мне на первый взгляд сойти за светлокожего иракца, но уже после пары вопросов примитивный арабский выдавал во мне иностранца. У меня, правда, имелся фальшивый боснийский паспорт – только этим я, якобы мусульманин, мог объяснять свое плохое знание арабского; однако подобные уловки были весьма рискованны и далеко не всегда сходили с рук; вряд ли шайку убийц можно убедить с помощью поддельного паспорта и довольно нелепых оправданий. А если можно, то это не шайка убийц. Вообще-то, боснийцы не являлись таким уж перспективным объектом для похищения с целью выкупа, но таковым не являлись и сотрудники японской неправительственной организации, которых похитили буквально две недели назад. Зато если бы похитителям удалось обнаружить мое журналистское удостоверение, моя цена сразу значительно возросла бы, и меня продали бы сторонникам «Аль-Каиды» как шпиона, которых деньги интересовали куда меньше, чем снятое на видео «признание» вины и последующее обезглавливание. Примерно на середине пути от Багдада до Фаллуджи находился город Абу-Грейб, известный своими, ныне практически разрушенными, предприятиями, финиковыми пальмами и огромным тюремным комплексом, где враги Саддама или те, кого он считал своими потенциальными врагами, существовали в нечеловеческих, куда хуже средневековых, условиях и подвергались чудовищным пыткам. Правда, Биг Мак не раз слышал, что и при коалиции мало что изменилось. Мы проехали мимо тюремной стены – она высилась слева от нас, высокая, хорошо укрепленная, длиной, наверное, с километр. Насер перевел мне лозунг, висевший на стене здания, практически уничтоженного бомбой: Мы будем стучаться в ворота рая черепами американцев. Вот было бы убойное начало для статьи! Или, скажем, финальная фраза. Я записал лозунг в свой ноутбук.
Напротив мечети Насер съехал на обочину, давая дорогу американскому конвою, выехавшему на шоссе. Азиз сделал несколько снимков из машины, но вылезти наружу не осмелился: нервному стрелку телеобъектив легко может показаться слишком похожим на РПГ. Я насчитал двадцать пять машин, и все они направлялись в Фаллуджу; у меня даже мелькнула мысль: а что, если Биг Мак, потея обширной задницей, сейчас трясется в одном из этих «Хамви»? Вдруг Азиз что-то тихо сказал по-арабски, и Насер предупредил меня: «Эд, беда!» Со стороны низеньких строений, стоявших рядом с мечетью, к нам решительно направлялись с полдюжины мужчин.
– Поехали быстрей! – сказал я.
Насер повернул ключ в замке зажигания.
Ни звука.
Он снова повернул ключ.
И снова ни звука.
Три секунды, чтобы решить, то ли пытаться блефовать, то ли спрятаться, то ли…
Я скользнул под упаковки памперсов и молочной смеси буквально за несколько секунд до того, как к нам подошел какой-то человек и, наклонившись к водительскому окошку, обменялся приветствиями с Насером и спросил, куда мы направляемся. Насер сказал, что они с двоюродным братом везут в Фаллуджу кое-какие припасы. Следующим вопросом было:
– А вы приверженцы сунны или ши’а?[143]143
То есть сунниты или шииты.
[Закрыть]
Опасный вопрос: до вторжения я редко его слышал.
– Пока горит Фаллуджа, все мы просто иракцы, – ответил Насер.
Я всегда говорил, что Насер – молодец! Раздался еще чей-то голос – просили сигарету.
Последовало недолгое молчание, затем тот, первый, спросил, что за припасы мы везем.
– Детское молочное питание, – сказал Азиз. – Для больниц. – А Насер рассказал, что его имам говорил, будто американские свиньи швыряли детское питание в сточные канавы, чтобы не дать иракским детям вырасти и стать джихадистами.
– У нас здесь тоже дети голодают, – намекнул первый незнакомец.
Азиз и Насер явно не нашли, что ему ответить, и он повторил:
– Я говорю, что у нас здесь тоже дети голодают.
Если бы они сейчас стали все вытаскивать из машины, меня бы мигом обнаружили – иностранца, да еще и на расстоянии плевка от знаменитой иракской тюрьмы! А то, что прятался, уже не давало мне возможности пустить в ход легенду о боснийском журналисте-мусульманине. Но тут снова заговорил Насер; голос его звучал вполне доброжелательно. Он сказал, что готов пожертвовать упаковку детского питания младенцам Абу-Грейб, а потом самым невинным тоном попросил об ответной услуге. Дело в том, объяснил он, что его развалюха не желает заводиться, и ему нужно, чтобы его толкнули.
Я не понял, что ему ответил тот тип. Когда дверца нашей полу-«Короллы» открылась, я понятия не имел, то ли они прицелились Насеру в голову, велели выйти из машины и сейчас начнут вытаскивать упаковки с детским питанием, то ли произошло нечто совсем другое. Переднее сиденье слегка сдвинули вперед, коробку, прикрывавшую мое лицо, кто-то приподнял…
… я увидел волосатую руку с китайским «Ролексом» и уплывающее вверх дно коробки. Я ждал окрика. Но тут водительское сиденье сдвинулось обратно, больше упаковок из машины не вынимали, затем послышался смех, машина просела, когда Насер плюхнулся на свое место, и все стали прощаться. Я чувствовал, как машину подталкивают сзади, как скрипят по гравию колеса, потом машина словно подпрыгнула – это заработал движок, – и Азиз, задыхаясь, пробормотал: «Я уж думал, мы покойники».
А я по-прежнему, скорчившись, лежал под коробками с детским питанием и старался не дышать.
Когда я вернусь домой, я больше никогда оттуда не уеду, думал я.
И еще: Когда я вернусь домой, мне уже никогда в жизни не почувствовать себя настолько живым.
* * *
– Итак, фокус-покус – снимаем обе семьи, – сказал лопоухий, как бигль, фотограф в гавайской рубашке. Церковное крыльцо было залито солнцем, а деревья покрыты молодой желтовато-зеленой листвой. А там, в Месопотамии, эти листья уже после одного дня выглядели бы так, словно их сунули в микроволновку; там растительность вынуждена оснащать себя броней и колючками, иначе ей не выжить. – Уэбберы налево, – суетился фотограф, – Сайксы направо, пожалуйста.
Полин Уэббер моментально, с четкой военной организованностью расставила свое семейство, как требовалось, а вот Сайксы не особенно спешили и довольно вяло собирались на ступенях крыльца. Холли озиралась в поисках Аоифе, которая как раз запасалась конфетти для грядущих сражений.
– Аоифе, пора фотографироваться, – сказала она девочке, и та мигом оказалась возле нее.
На меня ни та ни другая даже не взглянули, и я решил остаться там, где стоял, то есть за пределами кадра. Все члены семейств Сайксов и Уэбберов, интуитивно чувствуя связь между собой, мгновенно сгруппировались и встали, как от них требовалось. Но мы, будучи всего лишь родственниками по браку, прекрасно знали свое место.
– Сойдитесь поплотнее, пожалуйста, – попросил фотограф.
– Проснись, Эд! – Кэт Сайкс поманила меня к себе. – Ты тоже должен в этом участвовать.
Черт меня подтолкнул ответить:
– Похоже, у Холли на этот счет иное мнение. – И все же я подошел и встал между Кэт и Рут.
Холли, стоявшая в нижнем ряду, даже не обернулась, зато Аоифе, волосы которой были украшены цветами, посмотрела на меня и спросила:
– Пап, ты видел, как я подавала поднос с кольцами?
– По-моему, я ни разу в жизни не видел, чтобы кто-то подал поднос с кольцами так ловко и умело, как ты.
– Папочка, лесть тебе все равно не поможет! – заявила Аоифе, и все, кто это слышал, засмеялись, а она, страшно довольная, еще раз повторила ту же фразу.
Когда-то я надеялся, что если мы с Холли не поженимся официально, то нам, возможно, удастся избежать тех отвратительных сцен, которые устраивали мои мать с отцом до того, как отец получил свои двенадцать лет. Правда, мы с Холли не кричали и не швырялись предметами, но, можно сказать, почти делали это, только неким невидимым образом.
– Фокус-покус, – сказал фотограф. – Все на борту?
– А где наша прабабушка Айлиш? – спросила Аманда, старшая дочка Брендана.
– Для тебя двоюродная прапрабабушка Айлиш – чисто технически, – заметил Брендан.
– Да какая разница, пап? – Аманде было шестнадцать.
– Поскорей, пожалуйста, у нас довольно сжатый график! – объявила Полин Уэббер.
– Я видела, она беседовала с Одри, нашей викарессой!.. – И Аманда куда-то полетела.
Фотограф выпрямился, улыбка сползла с его лица. Я сказал своей так называемой невестке:
– Свадебная церемония получилась очень красивая, Шэрон.
– Спасибо, Эд. – Шэрон улыбнулась. – И с погодой тоже повезло.
– Да, и небо голубое, и солнышко светит с самого утра. Пусть у тебя всегда так будет.
Затем я повернулся к Питеру, пожал ему руку и спросил:
– Ну что, Пит, как тебе нравится быть мистером Сайксом?
Питер Уэббер улыбнулся, сочтя мой намек случайной оговоркой.
– Э-э-э… ты хочешь сказать, мистером Уэббером, Эд? И Шэрон теперь миссис Уэббер.
Выражение моего лица должно было бы подсказать ему: Ты же только что женился на одной из Сайксов, приятель, но он был слишком влюблен, чтобы что-то там читать по моему лицу. Ничего, еще поймет. В точности как понял это и я.
Холли вела себя так, словно меня вообще не было. Практиковалась, так сказать.
– Расступитесь, расступитесь, идет самая древняя представительница рода! – провозгласила Айлиш, двоюродная бабушка Холли, со своим раскатистым коркским акцентом, приближаясь к нам в сопровождении Аманды. – Одри – наша любимая викаресса – улетает на будущей неделе в Танзанию и спрашивала у меня кое-каких советов. Дай-ка, Кэт, я сюда протиснусь…
В итоге мне пришлось выйти в первый ряд, и я невольно оказался рядом с Холли, мечтая о возможности просто взять ее за руку и не чувствовать себя при этом полным, черт побери, кретином. Но я все-таки был кретином. А потому за руку ее так и не взял.
– По-моему, теперь все на месте и стоят, как вы просили, – сказала фотографу Полин Уэббер. – Наконец-то!
Какой-то ловкий роллер проскользнул мимо церкви. Боже, каким он выглядел свободным!
– Фокус-покус, сейчас вылетит птичка, – сказал фотограф. – Считаю до трех, и на счет три прошу всех сделать большую-пребольшую улыбку. Итак, один, два и… «Cheeeeeese!»
* * *
Приблизившись к разрушенной стене из шлакобетона, Азиз через отверстие в ней щелкнул какое-то семейство, спешившее через пустырь на север к поселению местной группы «Врачи за мир». Я сказал ему, что это просто готовая иллюстрация к арабским «Гроздьям гнева», и снимок, если он хорошо получится, можно было бы поместить прямо на обложку.
– Я принесу тебе завтра утром в гостиницу, когда проявлю. А если на обложку, – и Азиз выразительным жестом потер пальцы, – то мисс Олив больше заплатит?
– Если снимок возьмут, то конечно, – сказал я. – Только ты обязательно…
И тут буквально у нас над головой зарокотал вертолет, с земли взметнулись тучи песка и пыли. Мы с Азизом дружно пригнулись. «Кобра»? Странно. Из соседнего дома вынырнули ребятишки; они что-то кричали, показывая на поднятые вертолетом тучи пыли, а потом один из них символически швырнул ему вслед камень. Затем из дома выглянула женщина в хиджабе, с тревогой окликнула детей, метнула в нашу сторону враждебный взгляд и тут же исчезла за закрытой дверью. Мы уже подобрались настолько близко к Фаллудже, насколько это вообще было возможно – мы были практически на расстоянии посланного игроком в гольф мяча от «клеверного листка» на пересечении шоссе Абу-Грейб с шоссе № 10. На юг в раскаленном, как в духовке, дрожащем мареве тянулась вереница автомобилей с весьма раздраженными водителями; автомобили то и дело скапливались озерами у КПП, подъезд к которым всегда был блокирован морпехами и парочкой «Брэдли», которые практически можно было счесть мини-танками. Причем КПП, тот, что находился сразу за «клеверным листком», был с обеих сторон окружен земляным валом, созданным явно с помощью бульдозеров, поверх которого тянулась настоящая стена из земли и камня с колючей проволокой. Сегодня в Фаллуджу никого не пропускали, а оттуда выпускали только женщин и детей.
Слухи о передвижной больнице для беженцев, организованной несколькими врачами-иракцами, оказались правдой. Насер моментально оказался внутри и уже записывал интервью благодаря имевшемуся у него удостоверению журналиста «Аль-Джазиры», которое было в той же степени подлинным, что и мой боснийский паспорт. Мы с Азизом на какое-то время присоединились к нему. На сотню пациентов приходилось всего два врача и две сестры; в распоряжении у них были лишь подаренные им коробки с предметами первой медицинской помощи; кроватей не было вовсе; больные лежали на одеялах, постеленных прямо на пол в просторном помещении, некогда, видимо, являвшим собой изысканную гостиную. Карточный стол отлично сгодился в качестве операционного, но анестетиков не было и в помине. Большинство пациентов страдали от боли разной интенсивности; некоторые находились в агонии, а кое-кого из умерших даже не успели вынести. Моргом служила одна из внутренних комнат, где лежали шесть невостребованных тел. Там жужжало такое количество мух и стоял такой жуткий смрад, что даже рядом находиться было невыносимо. Несколько парней рыли в саду могилы. Медсестры пообещали распределить детское питание, а врачам больше всего были нужны болеутоляющее и бинты.
