Текст книги "Мефистон - Властелин Смерти (ЛП)"

Автор книги: Дэвид Эннендейл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

– Что прикажете делать, старший библиарий? – спрашивает Гамигин.

Я указываю на церковь: «Уничтожим эту скверну». Я стискиваю зубы: «А затем закончим нашу миссию». Я не стану отменять план Кастигона по защите статуи. Квирин нанесет ответный удар, и ересь станет неизбежной. Я слишком люблю орден, чтобы обрушить на него подобный кошмар. К тому же Освященных надо уничтожить.

Гранатами, огнём болтеров и моим разочарованием, превращенным в очистительные молнии, мы сравниваем церковь с землей. Мы очищаем землю от этих зверей. И мы всё ещё идем уготованным нам путем, всё дальше и дальше в тени, где что-то ждет нас.

И смеётся.

Глава 6
ПИРРОВА ПОБЕДА

Освященные вернулись к концу дня. Так много времени у них ушло на перегруппировку. К этому моменту мы более чем готовы на своих оборонительных рубежах. Мы подтянули к нашим позициям танки. Они окружают шпиль. Мы позаботились о том, чтобы не потревожить застывших воинов. Понятия не имею, почему мы проявляем по отношению к ним заботу, граничащую с почтением. Мы ощущаем это застывшее присутствие, но не обсуждаем их. Покров тайны, витающий над ними, соткан из священного, проклятого и знакомого. Мы не знаем, кто эти воины, но почему-то, мы не хотим нарушать их покой, словно мы находимся на кладбище Кровавых Ангелов. Мы не причиним им вреда. Но открытым остается вопрос, почему Освященные проявляют такую же заботу?

Так что, когда предатели приходят, их встречают пушки, способные накрыть верхние края амфитеатра фугасными снарядами. На нашей стороне тяжелое вооружение, господство в воздухе и численное превосходство. Мы сильно потрепали Освященных в предыдущем бою. Это будет актом безумия, или особым видом отчаяния, если они попробуют атаковать нас.

Но они поступают именно так. Они идут, не взирая ни на что. Что движет ими, задумываюсь я, пока «Флегетон» со своими братьями карает предателей. Векайра не представляет стратегической ценности, как и вся система Паллевона. Здесь нет вооружений. Есть только статуя, которая не может иметь никакого другого значения для предателей, кроме унижения Кровавых Ангелов в случае её утраты. Столь странная форма победы вряд ли компенсирует массовую гибель воинов и утрату снаряжения.

И всё же они атакуют.

На Паллевоне закат, мир утопает в крови. И без того красный оттенок дневного света становится насыщенным багровым цветом. Израненный прилив наполняет амфитеатр, отличная сцена для резни, которая вот-вот начнется. Пока танки рвут на части врагов по краям чаши, мы ждём, готовые к бою.

Артобстрел сносит несколько лачуг. Это не потеря. Необходимое очищение. Огненный шквал разбрасывает куски Освященных и каннибалов по местности, предатели, перемешанные с мерзостью. Освященные не ведут ответный огонь из своего уцелевшего тяжелого вооружения. Сохранность башни, похоже, имеет для них первостепенное значение, и теперь, когда мы знаем, что находится внутри, подобная смесь одержимости и сдержанности вызывает ещё большее удивление.

«Что они творят? – произносит Кастигон, – это безумие». Голос его звучит оскорбленно.

Мы вместе стоим рядом с «Флегетоном». Мы видим, как Освященные прорываются сквозь заградительный огонь и устремляются вниз по склону. Их накрывает огонь наших болтеров. Они не пытаются укрыться. Они стараются просто увернуться от снарядов. С полдюжины удачно выпущенных снарядов сбивают предателя с ног, воин, бегущий за ним, не колеблясь, перепрыгивает тело. Он получает попадание в плечо. Но это не заставляет его изменить направление. Он продолжает бежать, пока его тоже не превращают в решето. Такое поведение больше подходит оркам или тиранидам. Они просто мчатся к нам с максимальной скоростью. Это тактика, которая сильно напоминает ту, которой воспользовались мы, завоевывая башню, но есть два значительных отличия. Их штурмовые отряды с реактивными ранцами атакуют нас одновременно с тактическими отделениями. И они сильно уступают нам в живой силе. Они не смогут подавить нас.

Они бегут прямиком на убой. Свой собственный.

– Никогда не встречал предателей, склонных к суициду, – говорю я, – а ты?

– Нет, – его болтер посылает очередь в одиночную цель. Точность Кастигона несравненна. Пули разбивают шлем предателя, а затем и его череп.

«Тогда должно быть объяснение их действиям. Нам стоит быть осторожными с тем, что на вид кажется слишком простым». Пока я говорю, с острия моего меча слетает молния. Она глубоко вгрызается в панцирь одного из нападающих, зажаривает оба его сердца, затем перепрыгивает на его брата, стоящего позади, убивая вновь. Пальцы предателей сжимаются, и оба ещё выстреливают несколько раз, несмотря на то, что они уже покойники. Потом они падают.

– Что предлагаешь нам делать? – спрашивает меня Кастигон. – Прекратить огонь?

– Нет, конечно. Но нам стоит призадуматься о значимости того, что мы защищаем. Капитан, течения варпа в этом месте невероятно сильны. Мы стоим в самом центре вихря.

– Здесь мы и будем стоять, пока последний еретик не рухнет мёртвым. Сходи, посмотри на икону ещё раз, старший библиарий. Это поможет отбросить тебе сомнения.

Не особо оплакивая погибших, Освященные подходят ближе. Их слишком много, чтобы мы могли перебить их на дистанции. Они ведут ответный огонь, но у нас есть укрытия, а точности их выстрелов мешает скорость бега. Основная масса их сил уже рядом с нами. Я чувствую растущее предвкушение ближнего боя.

«Это не война, – ворчит Кастигон – Это глупость». Он оскорблен, как никогда. Он зол. Вся базовая эстетика ведения боя нарушена, и он не позволит подобному неуважению продолжаться. Я ощущаю ярость, набирающую силу в остальной роте. Воздух сжат надвигающимся штормом. Неистовство войны вот-вот выплеснется в мир.

Ярость – это топливо Кровавых Ангелов на войне. Она опасна для нас, но она также является источником нашего искусства убивать. Но эта ярость пришла слишком быстро, слишком просто. Мы устремляемся по предначертанному нам пути.

Шторм ударяет. Основные силы Освященных вошли в поле вечной битвы, а их передовые отряды почти достигли наших оборонительных линий. «Сангвиний!» – ревёт Кастигон, вкладывая столько эмоций в этот крик, сколько я ранее от него не слышал.

«САНГВИНИЙ!» – приходит громогласный ответ братьев. Радость и ярость наполняют его в равных мерах. Когда нам доводилось защищать что-то столь же дорогое? Когда ещё враг столь нетерпеливо добивался нашего мщения? Но эти вопросы остаются не заданными. Слишком мало времени для раздумий. Пришло время диких инстинктов войны, и Кровавые Ангелы вырываются из укрытий, чтобы размазать противника по земле.

Ярость вливается в мой клинок, и я атакую, пользуясь энергией ненависти. Предатель передо мной направляет мне в лицо болтер, но я отсекаю его руку прежде, чем он успевает выстрелить. Он делает выпад, пытаясь сбить меня с ног, но я делаю шаг назад, обрушивая «Витарус» сверху вниз мощным ударом двух рук. Я пробиваю верхушку шлема Освященного, разделяя пополам голову, шею и прорубаюсь сквозь корпус. Всё глубже, выгадывая драгоценные секунды, чтобы утолить жажду насилия. Я не останавливаюсь до тех пор, пока Освященный не падает по обе стороны от меня. На меня продолжают бежать враги, ищущие смерти от моих рук. Что-то окатывает меня справа, это кровь предателя выпотрошенного цепным топором технодесантника Фенекса. Его серворуки расчленяют тело.

Когда мы отбивали шпиль, Освященные сопротивлялись ожесточенно. Но та свирепость меркнет по сравнению с тем, что они вытворяют сейчас. Они атакуют как одержимые, их злоба почти на уровне нашего гнева. Захват башни значит для них больше, чем соображения тактики или выживания. Они готовы безрассудно погибнуть за свою цель. Никогда не видел подобного поведения среди космодесантников-предателей. Но если они так страстно этого хотят, то стоит удовлетворить их желания.

Мы врезаемся в них как латная перчатка в стекло. У нас преимущество два к одному, и мы полностью используем его. Болтерные снаряды стучат по броне, а цепные мечи с рычанием отсекают конечности. Мир стал полностью красным, до самого основания: красный от света, сталкивающейся брони, хлещущей крови и зрения, искаженным яростью. Преобладая над грохотом стрельбы и сталкивающейся стали, свирепые выкрики сражающихся сливаются в единый, общий, всеохватывающий вой битвы. Коллективное выражение ярости прекрасно. Этот звук – концерт убийства немыслимых масштабов, оркестр оружия, сопровождающий хор ненависти. Я начинаю подозревать, что происходит что-то большее. Битва является средством достижения чего-то, лежащего за пределами целей воюющих сторон.

Я не могу остановить это. Я даже не могу отстраниться от его сотворения, так как продолжаю сражаться и убивать рядом со своими братьями. Я разделяю отвращение Кастигона к Освященным. Я желаю видеть их наказанными за предательство. Я ощущаю растущую жажду их крови. Просто убить их – недостаточно. Они должны быть пожраны. Предатель делает мощный выпад, целясь цепным топором мне в шею. Я уворачиваюсь, ревущее лезвие пролетает в миллиметрах от моей глотки. Моя воля захватывает его скелет и разламывает на куски. Я прилагаю такую чудовищную силу, что осколки костей, словно шрапнель, пробивают сочленения его брони изнутри. Крик его недолгий, но вполне удовлетворительный. Но этого всё равно недостаточно. Я поворачиваюсь к следующему противнику, сияние моего меча прожигает кровавые сумерки. Я наношу диагональный удар, рассекающий Освященного от левого плеча до правого бедра. Я направляю в клинок столько разрушительной энергии варпа, что он проходит сквозь врага, словно на его пути нет ни брони, ни плоти, ни мускул с костями. Кровь окатывает меня, и её вкус, я чувствую, как старое безумие начинает шевелиться.

Нет.

Я делаю шаг от края. Если я попадусь в эту ловушку, то рота утратит последнюю надежду. Я слишком увлечен ближним боем. Мне надо видеть больше, поэтому я расправляю свои варп-крылья и взмываю вертикально вверх. С высоты пятидесяти метров я вижу общую картину нашей битвы. Рядом с башней бурлит котёл сражения Кровавых Ангелов с Освященными. И хотя мои братья всё ещё не подпускают Освященных к башне, защита строения отошла на второй план, уступив жажде тотального вырезания противника. Повсеместно сталкиваются бронированные воины, и я слышу относительно мало выстрелов. Это сражение клинков и кулаков, по колено в крови врага. В тот краткий миг, который я наблюдаю, происходит три обезглавливания. Вдали от этого безумия, я замечаю то, чего не видел ранее, хотя должен был бы искать с самого начала. Я вижу аномалию. Небольшая группа предателей осталась на краю чаши. Они не стреляют. Они заняты делом похуже.

Они колдуют.

В центре этой группы появляется свечение. Это не часть океана красного света, затопившего мир. На самом деле это и не свет как таковой. Это сгусток Имматериума в виде шара. И он растет. Цвет не принадлежит известному спектру. Красный может быть цветом ярости, но этот шар окрашен самой яростью. Его появление невозможно, но не подлежит сомнению. Его существование раскрывает тёмную логику в идиотской стратегии Освященных. Они не вели войну. Они исполняли ритуал. Их самоубийственная атака – часть обряда, как и наш ответ. Мы действовали предсказуемо, как хорошо налаженный часовой механизм. Ритуал вообще мог стать нашим, настолько нетерпеливо мы исполнили предписанную нам роль.

Но всё ещё есть вопрос: чего же хотят достичь Освященные?

С ответом придется повременить. Я устремляюсь к колдунам. Они полностью сконцентрированы на сфере. Они не видят, что я приближаюсь. Они не замечают меня до тех пор, пока я не начинаю их убивать.

Я не действую как псайкер в этот момент. Я не рискну влить ещё больше сил в сферу. Не важно. Я умею убивать и по-другому. Здесь всего четверо колдунов. Все без шлемов. А психокапюшоны – плохая защита от плазменного пистолета. Я выстреливаю, едва мои ноги касаются земли, заряд испаряет голову ближайшего предателя. Теперь их только трое. Один не реагирует. Он остается сконцентрированным на сфере, руки его простерты к ней. Лицо его, представляющее собой карту ритуальных шрамов и рун, застыло в восторженном напряжении. Двое других поворачиваются ко мне.

Они-то себя не сдерживают. Они атакуют с двух сторон зарядами тёмной энергии. Кристаллы моего психического капюшона вспыхивают, нейтрализуя заряды. Губы мои кривятся в презрительной ухмылке. Я поднимаю пистолет. Когда я спускаю курок, заряд ударяет в дуло, выбивая пистолет из рук. Двое предателей приближаются с силовыми мечами наготове. Они знают, что в колдовстве им со мной не тягаться.

Битва переходит на уровень древних поединков. Мы деремся на мечах. Они продолжают атаковать в паре. Я парирую удары, но вынужден обороняться. Уровень их мастерства высок. Они не дают мне шанса на ответную атаку. Энергии варпа окутывают их клинки. Я держу свой под контролем. Это, правда, не даёт противнику никаких преимуществ. Этот меч убивал на протяжении десятков веков, и поэтому безупречен в такой работе. Он жаждет крови предателей, но удобный случай всё не представляется. Колдуны бьются со мной с механической точностью. Я не могу отразить все их удары. Так же, как и моя броня не способна выдержать их все.

Сфера растет. Она обладает гравитационным полем. Будет довольно легко оступиться и исчезнуть в этом ужасном порождении.

Надо как-то выходить из этой патовой ситуации. Предатель слева делает выпад, я позволяю его удару пройти. Клинок пронзает стык брони под моей рукой. Лезвие погружается в мой бок. Я даю ему пройти дальше, после чего прижимаю руку к боку и блокирую меч. Колдун пытается высвободить оружие. Это ему не удается, и он наваливается на меня. У него нет времени, чтобы осознать свою ошибку. Я втыкаю ему меч в глотку, поворачиваю и погружаю ещё глубже. Освященный булькает, кровь пеной выходит из его рта и носа.

Второй атакует, думая, что я отвлекся. Он ошибается. Я использовал расправу над его братом, как приманку. Он бьёт, целясь мне в голову, но я приседаю, вытаскивая меч из мёртвого предателя, и наношу удар вправо. Лезвие клинка настолько острое, что он может пробить керамит даже без энергии варпа, если ударить достаточно сильно. Я бью двумя руками и отрубаю правую ногу предателя прямо под коленом. Он валится на землю. Теперь его легко прикончить.

Я отворачиваюсь от своей добычи к последнему колдуну Освященных. Сфера выросла ещё больше за последние несколько секунд. Я понимаю, что продолжал подкармливать её. Я старался убивать беспристрастно, но это была иллюзия. Я ненавидел воинов, которых сразил. Проливая их кровь, я испытывал удовольствие, пропитанное гневом. Я сражался и сражался, я всё еще пешка в этой игре, до конца играющая отведенную роль. Даже признав эту правду, я не перестану сопротивляться. Я цепляюсь за слабую надежду, что покончу с этой игрой, расправившись с последним колдуном. Я хочу верить, что ещё не слишком поздно.

Когда я приближаюсь, предатель прерывает свое увлечение сферой. Он поворачивает голову, чтобы взглянуть на меня. Он улыбается. Прежде чем я успеваю убить его, он погружает свою голову в шар. Ноги его дрожат, пальцы правой руки один раз дергаются. А затем его обезглавленное тело падает на землю. Сфера пульсирует и начитает расти. В отчаянии, я пытаюсь коснуться объекта своей волей. Я пытаюсь разбить его. Я сталкиваюсь с концентрацией ярости, копившейся последние пять тысяч лет. Вся история падения Паллевона может быть прочитана в ней. Ужасающее поклонение шпилю подтвердило, что ярость, высвобождавшаяся при братоубийственной резне, стекалась в это место. Наша битва с Освященными стала венцом этого тёмного дела, последний, необходимый урожай ярости.

И всё же полная картина этого замысла ускользает от меня. Значение статуи окутано мраком смерти.

Моя попытка уничтожить сферу проваливается. Слишком много силы здесь. Коллективные психические силы миллионов отбрасывают меня. Сила жестокости такова, что удар ощущается физически. Я отшатываюсь. Кровь течет из моих ушей. Я знаю, что существо в тенях смеётся надо мной. Ничего уже нельзя достигнуть поддельной сдержанностью, я кричу от бессильной злобы.

Сфера продолжает подниматься, набирая скорость и вырастая в размерах, благодаря идущей внизу бойне. Она летит в сторону верхушки шпиля. В свои последние секунды, она ускоряется, превращаясь в полосу. Сфера врезается в башню.

Закат внезапно заканчивается. Ночь приходит, но не наступает. Её источник – башня. Тьма изливается с кончика шпиля. Она ползет по небу, извивающейся, растущей веревкой тьмы, и она кричит с яростью десяти миллионов загубленных душ. На высоте облаков, она разливается во все стороны, распространяясь по всему небосводу, пока мир внизу полностью не накрывается обсидиановым куполом. На какие-то секунды власть непроглядной ночи абсолютна. Потом свет возвращается, правда, в виде подарочка Хаоса. Воздух начинает рваться. По ткани реальности ползут трещины, извергающие огонь. Но это не настоящее пламя. Это куски жестоких мыслей, которым придали мерцающую форму. Они не просто горят. Они развращают то, что пожирают, затаскивая души глубже в объятия варпа, подпитывая себя агонизирующими сознаниями.

В тот самый момент, когда появляются трещины, раздается звук удара в колокол. Его сопровождает отчетливое ощущение, беззвучное, но огромных масштабов, часов приходящих в движение, надолго остановленных, но запущенных вновь. На поле боя, после тысячелетней паузы, время продолжает свой ход.

Застывшие воины перестают быть застывшими.

Глава 7
БРАТСТВО

Щелк. Щелк. Щелк.

Ритм в моем разуме и душе. Он резонирует в земле, воздухе и моем скелете, его не ощущает никто кроме меня.

Щелк. Щелк. Щелк.

Неумолимый звук проворачивающихся шестеренок, обращающих всякую надежу в прах. Механизм работает, запущенный на «Затмении надежды» при её исчезновении пять тысячелетий назад. Механизм действует, безразличный к любым попыткам остановить его.

Щелк. Щелк. Щелк.

Это ещё и звук складывающихся фрагментов, частица к частице, мерзость к мерзости, пока не появится вся картина. Я пока не вижу её, но чувствую приближающееся откровение. Пусть приходит. Я подбираю пистолет и устремляюсь обратно в амфитеатр, очертя голову бросаясь между шестернями. Я остановлю неизбежное.

Поле битвы раньше можно было охарактеризовать как бурлящий котёл. Как бы описать его нынешнее состояние? Суматоха обезумевших и враждующих насекомых, и трагедия штормовых волн, разбивающихся о скалы. Боевые порядки были сломаны ещё в первые секунды столкновения. Сражение разбилось на личные поединки или стычки небольших групп, разделенных обездвиженными воинами. Внезапно сражающихся становится в три раза больше, и всякий порядок утрачивается вовсе.

Древние космодесантники оказываются берсеркерами, неразборчиво ревущими через динамики шлемов. Их движения размашисты, быстры, настоящие взрывы агрессии. Они не пытаются защищаться. Они атакуют всех без разбору, нападая на ближайших к ним Кровавых Ангелов или Освященных. Немногие продолжают дуэли, начатые давным-давно, но после пары ударов, разворачиваются в поисках новых целей. Их поступки кажутся неразумными, просто инстинкт и поиск добычи. Я вижу закрепленное в магнитных захватах их брони огнестрельное оружие, но они пользуются только цепными оружием ближнего боя. Мечи и топоры сеют опустошение повсюду, непонятно как, но двигатели их всё же работают после стольких веков бездействия, они издают пронзительный визг, словно бьются в истерики от длительного голода.

Я окунаюсь в гущу битвы. Рядом со мной Альбинус и брат Роновус сражаются против четверых вернувшихся воинов. Роновус выпускает целую обойму болтера в грудь одного из противников. С такой убойной дистанции болты прошивают броню насквозь, выходя из спины воина, вырывая куски мумифицированной плоти, окаменевшие кости и чёрную от старости кровь. Ранение даже не замедляет берсеркера. Словно Роновус сражался просто с пустой броней. Но затем динамики шлема взрываются ревом боли и потоками несвязных, но вполне понятных ругательств. Существо внутри брони всё ещё, каким-то образом, живо, хотя оно иссыхало десятками веков. Воин обрушивает цепной топор на Роновуса, который блокирует удар дулом своего оружия. Топор перерубает болтер пополам.

Я посылаю в руки и голову воина мерцающие заряды психической энергии. Я разрываю тварь на куски. Она бьется в агонии и погибает. Кровь стучит в моих ушах. Я ненавижу тварь, которую убил. Я бы убил её ещё раз. Я уничтожу все следы её существования.

Вокс забит проклятиями и ругательствами. Ярость расползается по полю брани как чума. Я слышу крик Альбинуса. Он следует моему убийственному примеру и выхватывает цепной меч, хотя во второй руке у него болт-пистолет. И сейчас этот пистолет целится в меня. У меня нет времени даже сформировать вопрос в голове, и он стреляет. Пули со свистом проносятся мимо моего левого уха. Я слышу отчетливые звуки попадания у себя за спиной. Я резко разворачиваюсь на месте и взмахом пылающего меча обезглавливаю подкравшегося противника. Это был один из Освященных. Я поворачиваюсь обратно, с моей брони стекает кровь предателя, в этот самый миг я вижу то, чему помешать не в силах. Альбинус сдерживает одного из воинов. Их клинки сцепились и перемалывают друг друга. Роновус вытащил свой меч, но у него за спиной появляется еще один призрак древних времен. Он сжимает свой меч обоими руками и наносит удар сверху вниз, словно забивая жертву. Зубья прогрызаются сквозь ранец Роновуса, броню и позвоночник. Берсеркер продолжает давить на меч, пока Роновус не падает замертво, а затем он выдергивает оружие.

Когда он вновь переносит своё внимание на меня, происходит ужасная вещь.

Роновус встает на ноги. Он присоединяется к воину и идёт ко мне.

Щелк. Щелк. Щелк.

Выводы связывают кусочки мозаики воедино.

– Альбинус, – кричу я. Сангвинарный жрец только что отрубил правую руку своему противнику. – Влево!

Альбинус бросается вниз в сторону, в то момент, когда я вызываю мощный энергетический взрыв. Я не целюсь непосредственно в берсеркеров. Сила, которой мы противостоим, разорвала воздух. Я проделываю то же самое с землей. Энергия, которую я выпустил, сталкивается с материей, происходит взаимное уничтожение, с температурным выбросом звезды. Камень становится жидким. Воины падают в яму, заполненную лавой. Они быстро тонут, до последнего вздоха пытаясь добраться до меня. Я наблюдаю, чувствуя очистительный жар на лице. Тварь, в которую превратился Роновус, исчезла под раскаленной поверхностью, богохульничая напоследок. Свет и жар спадают, оставляя тусклое свечение и искореженный камень на том месте, где стояли берсеркеры.

На какое-то время битва затихает вокруг нас. Альбинус стоит рядом со мной, разглядывая кусок земли, поглотивший нашего брата и берсеркеров. Мы тяжело дышим, сражаясь с «жаждой». Пришла она очень быстро, а уходит очень неохотно. Но всё же через пару секунд Альбинус вновь может говорить: «Что за чудовищное колдовство творится здесь?»

– То же самое, что когда-то заморозило битву, а теперь спустило её на нас.

– Но как такое возможно?

Я качаю головой: «Реальное значение имеет то, что это уже происходит. Мы можем поискать ответы и позднее».

– А Роновус, – говорит Альбинус, – его геносемя…

– Оно было потеряно для нас в тот момент, когда он восстал, – отвечаю я. Тьма его воскрешения отметила его прогеноидные железы порчей. Мы ничего не могли поделать с его наследием.

Альбинус кивает, а затем вихрь войны вновь захватывает нас, новые берсеркеры атакуют. Над нашими головами в воздухе появляется новая трещина, словно рана от меча. Огненные всполохи тянутся к нам, жаждущие напиться энергией боя. Это колдовство бросает вызов моим собственным умениям, и я поднимаю брошенную перчатку. Я захватываю языки пламени, подчиняю их и направляю на атакующих нас воинов. Я расширяю трещину в ткани реальности, и пламя превращается в поток. Место удара взрывается странным светом. Столб жертвенного огня поглощает наших врагов. Я отпускаю огонь, и он пляшет на останках своих жертв.

– Мефистон, – зовет Альбинус.

«Я знаю». Я вижу броню, в которую были облачены двое из числа атаковавших нас берсеркеров. Наши ряды редеют. А врагов становится всё больше. И хотя Кровавые Ангелы никогда не сдаются, эта война идет к единственно возможной развязке.

Я не допущу подобного поражения. Я выведу нас с этого пути, и делать это надо прямо сейчас, потому что, я вижу конец, и он близок, как никогда.

Башня – это ключ. Она источник всего. Я указываю на тьму, продолжающую изливаться из шпиля. «Это творение нашего примарха? – спрашиваю я Альбинуса. – Так выглядит свет Императора?»

– Нет, – признает он.

– Нет. И то, что лежит внутри – тоже нет.

– Что ты собираешься делать?

– То, что должен.

– Ты будешь действовать в одиночку.

Даже теперь, когда уже всем должно быть ясно, что башня не достойна защиты, статуя не ослабила свою хватку. Её правдивость оказывает слишком сильное воздействие, даруя ей иммунитет против сомнений моих братьев. «Да будет так».

– Не обрушь на нас проклятие, – предупреждает Альбинус.

– Посмотри, насколько мы уже близки к проклятию, – отвечаю я ему, и ухожу.

Я мог бы пролететь над полем битвы, чтобы добраться до башни. У её основания контингенты Кровавых Ангелов и Освященных продолжают борьбу, хотя война, практически, захлестнула уже все ряды амфитеатра. Я не лечу. «Ярость» и «жажда» едва появились, и они требуют жестокой кары для врагов. Так что я бегу вниз по склону чаши, выставив перед собой меч. Я – машина разрушения, сочетающая инерцию и ярость. Энергии варпа окружают меня, но они не превращаются в крылья. Я – метеор, существо, сотканное из силы и кроваво-красного огня. Я проношусь сквозь поле боя, сжигая и расчленяя всё на своем пути. Всё, что я вижу, подталкивает меня к грани пароксизма, и так просто утратить контроль, став ходячим апокалипсисом. Но моя воля – источник моей силы, моего контроля варпа, и благодаря этой воле я не переступлю грань кровавого безумия, туманящего взор.

Правда, контроль требует приложения огромных усилий. Того облегчения, которое я испытываю, сея вокруг разрушение, едва хватает, чтобы перекрыть тот ужас, который я вижу. Это не просто тёмный поворот в ходе битвы, который возмущает меня. Это не чудовищность того, что наши павшие братья воскресают, чтобы сразиться с нами. Это деталь, которая становится явной для меня сейчас, когда я несусь сквозь гущу сражения, как ветер из огня и лезвий. Истинная природа древних берсеркеров раскрывается, и я готов придушить голыми руками существо, ответственное за этот кошмар. Время и дожди смыли какие-либо отличительные знаки ордена с брони древних воинов. Но по мере того как они сражаются и убивают, происходят перемены. Словно впитывая льющуюся кровь, их броня приобретает цвет. Оттенок до боли знакомый. На их левых наплечниках проявляется герб – капля крови с крыльями. Они – Кровавые Ангелы. Я не знаю, как это может быть, но это – ужасная правда. Они – это мы, всё самое худшее из нас. Они сражаются с немыслимой свирепостью, а затем пируют на крови своих жертв. Они – это орден, каким он может стать. Возможно, в этом разгадка и тёмного воскрешения. Время и судьба прервались в этом месте, а смерть – это порог павшего будущего. Если я не остановлю это безумие прямо сейчас, то вся Четвёртая рота станет берсеркерами ещё до багрового рассвета.

Я добираюсь до башни. Экипажи наших танков на месте, но орудия молчат. Всё смешалось на поле боя, и любой выстрел тяжелого орудия может убить как кого-нибудь из врагов, так и кого-то из наших. Штурмовые болтеры расстреливают тьму, но в остальном линия обороны спокойна. Осады нет. Я сомневаюсь, что она вообще была. Нас заманили сюда, чтобы вырезать и преобразовать. Я подозреваю, что Освященных тоже водили за нос, и они были в курсе только части игры. Множество их тел валяется по амфитеатру. Ни один не восстал из мёртвых. Они сослужили свою службу, но настоящей целью были мы. Это наша трагедия.

Я вхожу в башню. Я не удивлен, обнаружив Квирина в обширном хранилище. На секунду я допускаю предположение, что он сторожил статую всю битву, но потом замечаю, что несправедлив к нему. Он был в центре сражения. Он весь покрыт кровью. Броня помята и покрыта выбоинами и ожогами. Плащ превратился в лохмотья. Печати чистоты не повреждены, но свитки настолько прокоптились и изорвались, что напоминают рваные бинты. Он стоит перед статуей в боевой стойке, держа крозиус наготове. Шлем его опущен, словно голова грокса, готовящегося к атаке. «Я видел, что ты идешь, старший библиарий», – говорит он.

Итак. Хотя бы в чём-то наши с Квирином мысли сходятся. То, что выяснится в этом огромном хранилище, гораздо важнее битвы, идущей за пределами башни. «А ты видишь, зачем я пришёл?» – спрашиваю я его. Он должен видеть. Зал наполнен ослепляющим светом, который исходит от статуи.

– Я вижу, – отвечает он благоговейным голосом.

Он видит только то, что хочет видеть. Он испытывает священный страх перед светом, исходящим от статуи. Он ослеплен. Сангвиний – сверкающий бриллиант. Тяжело смотреть на него, не щурясь. Свет этот, однако, не несет ничего святого. Он колкий, клыкастый и алчущий. Это нечистый компаньон тьмы, растущей из шпиля. Это свет сверхновой, жгучее, чудовищное сияние, смысл которого – разрушение. Все собранные энергии варпа приходят в эту точку. Это ключ к энд-шпилю, нашей очень личной судьбе, и Квирин будет до конца защищать его.

Я делаю ещё одну попытку. «Реклюзиарх, – говорю я, – вспомни обеты своего высокого ранга. Вести наш орден сквозь козни и происки архиврага».

– Я помню, – отвечает он, – я и веду.

Я делаю шаг вперед. Я не поднимаю меч, но и не убираю его в ножны. «Правда? Где же тогда твоя религиозная суровость? Ты был обманут хитроумной ловушкой. Взгляни на ужасы, окружающие это изваяние. Оно – источник этих ужасов».

Квирин медленно качает головой. «Ты обвиняешь меня в своей собственной слепоте, – жалеет он меня, – богохульства, творящиеся за пределами этих стен, порождены не иконой. Они её атакуют. И ты – часть этой атаки, и я размышляю над тем, насколько невольно ты в этом участвуешь». Шлем его не двигается. Я знаю, что он пристально смотрит на меня, ожидая атаки. Не отводя взгляда, он указывает вверх и назад, на статую. «Ты говоришь мне присмотреться, псайкер. Присмотрись сам получше. Посмотри на величие мученической смерти нашего примарха. Отыщи свою душу, Мефистон, или познай, если у тебя всё ещё она есть».

Я поступаю так, как он просит. Я буду спорить с ним пока это будет позволять благоразумие и слишком драгоценное время. Я не хочу переходить к ударам. Во мне ещё слишком много уважения к тому Кровавому Ангелу, которым он когда-то был, и которым, он думает, что до сих пор является. Так, что я перевожу свой взгляд на статую. Не спрашивая меня, она заполняет моё сознание. Её совершенство ошеломляет. В ней сочетается величие и трагедия. Это душераздирающий момент, который обратил будущее нашего ордена в пепел. Я прилагаю невообразимые усилия, чтобы не пасть на колени.