Текст книги "Цветы для Элджернона"

Автор книги: Дэниел Киз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

8 июня.

Что гонит меня из дома и заставляет в одиночестве бродить по городу? Это не легкая прогулка в летний вечер, а вечная спешка, чтобы попасть… куда? Я шагаю по бульварам, заглядываю в подворотни, в освещенные окна, ищу, с кем бы поговорить, и боюсь этого. По одной улице, по другой, сквозь бесконечный их лабиринт, всюду натыкаясь на слепящие неоновые прутья клетки, в которую превратился город.

Я ищу… что?

В Центральном парке я встретил женщину. Она сидела на скамейке у озера, и несмотря на жару, пальто ее было застегнуто на все пуговицы. Она улыбнулась и жестом пригласила меня сесть рядом. Мы смотрели на ярко освещенные громады зданий, выделяющиеся на фоне черного неба, и мне хотелось вобрать в себя все огни сразу.

Да, я из Нью-Йорка. Нет, я никогда не бывал в Ньюпорт-Ньюс, Вирджиния. Она оказалась оттуда родом, там она вышла замуж за моряка. Он сейчас в море, она не видела его два с половиной года. Она теребила в руках носовой платок, время от времени вытирая им со лба капельки пота. Даже в слабом, отраженном от поверхности озера свете было видно, сколько на ней косметики, но выглядела она привлекательно, если не считать припухшего лица, словно она только что проснулась. Ей хотелось поговорить о себе, а я был не прочь послушать.

Отец дал ей все, что богатый судовладелец мог дать единственной дочери – хороший дом, образование… все, кроме прощения. Он проклял ее, когда она завела роман с простым матросом.

Она взяла меня за руку и положила голову мне на плечо.

– В ту ночь, когда мы с Гарри поженились, – прошептала она, – я была пугливой девственницей. А он сошел с ума. Сначала избил меня, а потом изнасиловал безо всякой любви. Это был первый и последний раз, когда мы были вместе, больше я не позволяла ему прикасаться к себе.

Вероятно, по дрожанию моей руки она поняла, как я потрясен. Да, такие разговоры были для меня в новинку… Она вцепилась в меня еще сильнее, словно боясь, что я убегу прежде, чем она закончит рассказ. Казалось, это очень важно для нее, и я сидел тихо-тихо, как человек, кормящий с ладони птицу.

– Не то что я ненавижу мужчин, – успокоила она меня с подкупающим простодушием. – У меня были другие. Много, но он – ни разу. Обычно мужчины нежные, они сначала ласкают и целуют. – Она многозначительно посмотрела на меня.

Это было то, о чем я слышал, читал, мечтал. Я не знал, как ее зовут, а она не спросила моего имени. Она просто хотела побыть со мной наедине. Что подумала бы Алиса?

Я так неуклюже погладил ее плечо и так неумело поцеловал, что она с тревогой спросила:

– В чем дело? О чем ты думаешь?

– О тебе.

– У тебя есть место, куда можно пойти?

Осторожнее, осторожнее, Чарли… В какой именно момент земля разверзнется под ногами и ввергнет тебя в пучину?

– Если нет, то в одном отеле на Пятьдесят третьей берут недорого. А если заплатить вперед, они не станут спрашивать, где багаж.

– У меня есть комната…

Она посмотрела на меня с новым уважением:

– Что ж, прекрасно.

Все еще ничего. Любопытно, как далеко могу я зайти, не впадая в панику? Когда начнутся неприятности? Когда мы окажемся одни в комнате? Когда я увижу ее тело?

Внезапно самым важным в жизни для меня стал вопрос, могу ли я быть похожим на других мужчин? Имею ли я право просить женщину разделить мою судьбу? Ума и знаний тут недостаточно… Вместе с чувством раскованности и свободы во мне росло убеждение, что на этот раз все получится как надо. Эта женщина – не Алиса. Она многое повидала.

Ее голос изменился, в нем появилась неуверенность:

– Пока мы не ушли… я хочу сказать… – Она встала, шагнула ко мне, расстегнула пальто, и я увидел, что очертания ее тела совсем не те, какими я представлял их, сидя рядом с ней на скамейке. – Только пятый месяц, – сказала она. – Но ведь это все равно, правда?

Стоя в раскрытом пальто, она почти точно наложилась на картину женщины, распахнувшей для лучшего обозрения халат перед Чарли. А я ждал, как святотатец ждет удара молнии. Я отвернулся. Этого я ожидал меньше всего, хотя застегнутое в теплый летний вечер пальто должно было предупредить меня, что тут что-то неладно.

– Это не от мужа. Я не обманула тебя, мы не виделись с ним уже много лет. Восемь месяцев назад я встретила одного торгового агента и жила с ним. Его я больше не увижу, но ребенка хочу сохранить. Просто нам нужно быть поосторожнее, не толкаться и вообще… Тебе ни о чем не надо беспокоиться…

Она посмотрела мне в глаза, и то, что она в них увидела, заставило ее замолчать.

– Это непристойно! – крикнул я. – Как тебе не стыдно!

Она отступила и быстро запахнула пальто, защищая то, что находилось внутри.

Этот жест… Опять двойной образ: мама, беременная сестрой, в те дни, когда она меньше прижимала меня к себе, меньше согревала, меньше защищала от тех, кто говорил, что я не совсем нормален.

Кажется, я схватил ее за плечо, я не уверен, но она закричала. Ее вопли быстро вернули меня к действительности. Мне захотелось сказать ей, что не надо бояться, я никогда никому не сделал ничего плохого.

Но она не умолкала, и я услышал, как по темной тропинке кто-то бежит к нам. Никто не сможет понять меня правильно. Я бросился в темноту, к выходу из парка, сначала по одной дорожке, потом по другой. Я не знал, куда бежать, внезапно врезался во что-то и отлетел назад. Проволочная сетка – тупик! Тут я разглядел какие-то качели и понял, что это детская площадка, закрытая на ночь. Спотыкаясь о корни, я побежал вдоль забора. У полукруглого озерца, окружавшего площадку, я повернул назад, нашел еще одну тропинку, миновал маленький мостик, потом другой. Выхода не было.

– Что случилось, леди?

– Маньяк?

– Что он с вами сделал?

– Куда он убежал?

Итак, я вернулся на старое место. Спрятавшись за огромный валун в кустах, я растянулся на земле.

– Зовите полицейского! Никогда их не бывает там, где надо!

– Что случилось?

– Какой-то дегенерат хотел изнасиловать ее.

– Там кто-то бежит! Вот он!

– Надо поймать его, пока он в парке!

– Осторожно! У него нож и пистолет!

Очевидно, шум заставил всех ночных пташек выползти из своих темных углов, потому что раздался еще один вопль «Вот он!» и, выглянув из своего укрытия, я увидел, как кто-то мчится по освещенной тропинке, а за ним гонятся. Секундой позже передо мной промелькнула еще одна тень, нырнувшая в темноту. Я представил, как толпа ловит меня, бьет, рвет на куски… Я заслужил это. Мне почти хотелось этого!

Я встал, стряхнул с себя прилипший мусор и не торопясь пошел по дорожке, ожидая, что в следующее мгновение меня схватят и швырнут на землю, в грязь. Но скоро впереди показались огни Пятьдесят девятой улицы и Пятой авеню, и я вышел из парка.

Обдумав случившееся в безопасности моей комнаты, я был потрясен его откровенной жестокостью. Воспоминания о том, как выглядела мама перед тем, как родила Норму, пугают меня. Но еще страшнее то, что мне хотелось быть пойманным и избитым. Тени прошлого цепляются за ноги и тянут меня вниз. Я открываю рот, чтобы закричать, но нет голоса. Руки дрожат, мне холодно. Шум в ушах.

Отчет №13

10 июня.

Мы в реактивном самолете. Скоро он взлетит и направится к Чикаго. Этот отчет обязан своим существованием Барту, которому пришло в голову, что я могу продиктовать его на магнитофон. В Чикаго его перепечатают. Немуру это понравилось. Он даже настаивает на том, чтобы я диктовал до последней возможности: такая запись только украсит его доклад.

Итак, я сижу в отдельной кабинке самолета, направляющегося в Чикаго, стараюсь научиться думать вслух и привыкаю к звуку собственного голоса. Надеюсь, машинистка не станет переносить на бумагу все эти «хм», «это самое» и «ах» и сделает отчет удобочитаемым. Мысль о том, что сотни людей будут слушать мои излияния, парализует меня.

Голова совсем пуста, но сейчас важнее чувства, а не мысли.

Идея полета в воздухе ужасна сама по себе. До терапии я не сознавал, что такое самолет, не мог связать виденное в кино и по телевизору с грохочущими серебристыми птицами, проносящимися над головой. Сейчас же меня мучает одно: а что, если мы разобьемся? От этого у меня мурашки по коже и мысли о том, что я не хочу умирать. Почему-то вспоминаются споры о Боге.

В последнее время я часто думал о смерти, но не о Боге. Мама иногда брала меня с собой в церковь, но я не видел никакой связи между церковью и богом. Она часто говорила о нем и заставляла меня молиться по вечерам, но все это мало меня трогало. Бог представлялся мне дальним родственником с длинной бородой, сидящим на троне (как Санта Клаус в универмаге, который сажает тебя к себе на колени и спрашивает, хороший ли ты мальчик и что тебе подарить).

Мама, хоть и боялась его, все равно просила о милостях. Папа никогда не упоминал о нем, словно он был дядюшкой Розы, с которым он не желал иметь ничего общего.

– Скоро взлет, сэр. Позвольте помочь вам застегнуть ремни.

– Это обязательно? Я не хочу пристегиваться.

– Пока не наберем высоту, сэр.

– Я предпочел бы не делать этого. Знаете, я боюсь, когда меня привязывают. Мне станет плохо.

– Таковы правила, сэр. Я помогу вам.

– Не надо! Я сам…

– Не так… вот это надо сюда…

– Минутку… готово!

Любопытно. Ничего страшного. Ремень совсем не тугой. Чего я так испугался? Этого и того, как трясется самолет, отрываясь от земли. Степень волнения не соответствует серьезности ситуации… Что-то тут есть… что? Летим вверх в черные облака… Пристегните ремни… Ты привязан… напрягаешься… запах кожи… дрожь и рев в ушах.

Сквозь круглое окошко в облаках я вижу Чарли. Трудно сказать, сколько ему лет. Пять? Еще до Нормы…

– Ну что, готовы? – отец подходит к двери, громоздкий и тяжелый. У него усталый вид. – Я спрашиваю, готовы?

– Сейчас, – отвечает Роза, – Одеваю шляпку. Застегни ему рубашку и завяжи шнурки.

– Давай быстрее. Покончим с этим.

– Куда? – спрашивает Чарли. – Куда Чарли идет?

Отец хмурится. Матту Гордону всегда трудно было отвечать на вопросы сына. Поправляя вуаль на шляпке, из спальни выходит Роза. Она чем-то похожа на птицу, и ее порхающие над головой руки напоминают крылья.

– Мы пойдем к доктору, который поможет тебе стать умным.

Она смотрит на сына из-под вуали, словно из-за проволочного забора. Ему всегда страшно, когда родители наряжаются перед выходом – значит, им придется говорить с другими людьми и мама обязательно расстроится и рассердится. Ему хочется убежать, но некуда.

– Зачем ты говоришь ему это? – спрашивает Матт.

– Потому что это правда. Доктор Гуарино может вылечить его.

Матт шагает взад и вперед с видом человека, давно потерявшего надежду и верящего только в чудо.

– Откуда ты это взяла? Что ты знаешь о нем? Если бы можно было что-то сделать, врачи давно сказали бы нам.

– Не смей так говорить! – кричит она. – Он будет нормальным, сколько бы это ни стоило!

– Ум за деньги не купишь…

– Ведь это же Чарли, твой сын, твой единственный ребенок! – У Розы начинается истерика. – Я не хочу тебя слушать! Врачи просто ничего не понимают и поэтому твердят одно и то же. Доктор Гуарино все мне объяснил. Он сказал, что никто не поддерживает его метод, потому что тогда все узнают, что врачи не правы! С другими учеными тоже так было. И Пастера, и Дженнингса сначала тоже никто не признавал. Доктор Гуарино сказал, что врачи боятся прогресса.

Отбиваясь таким образом от Матта, Роза успокаивается и снова обретает уверенность в себе. Она отпускает Чарли, и тот, дрожа от страха, забивается в угол.

– Гляди, – говорит она, – ты опять напугал его!

– Я?

– Ты всегда заводишь при нем такие разговоры.

– Боже мой! Пойдем, пойдем скорее!

Всю дорогу к доктору они молчат. Тишина в автобусе, тишина, пока они идут три квартала до кабинета… Минут через пятнадцать доктор Гуарино выходит в приемную и здоровается с ними. Он толстый и лысый, и у него такой вид, будто он вот-вот выпрыгнет из своего белого халата. Чарли восхищен его густыми седыми бровями и шевелящимися седыми усами. Иногда сначала подергиваются усы, а потом поднимаются брови, но иногда первыми взлетают вверх брови, а усы дергаются вослед им.

Большая белая комната, куда Гуарино вводит их, пахнет свежей краской и почти пуста. Два стола у одной стены, у другой – огромная машина с рядами циферблатов и четырьмя длинными рычагами, как у бормашины. Рядом с ней черная кожаная кушетка с ремнями для пристегивания пациентов.

– Чудненько, чудненько, – рокочет Гуарино, поднимая брови. – Так вот ты какой, Чарли, – он крепко хватает мальчика за плечо. – Мы с тобой обязательно станем друзьями!

– Вы и в самом деле можете сделать что-нибудь для него? – спрашивает Матт. – У вас уже были похожие случаи? Знаете, мы не очень богаты.

Гуарино хмурится, брови стремительно падают вниз.

– Мистер Гордон, разве я обещал что-нибудь? Разве не нужно первым делом осмотреть мальчика? Может, я смогу что-то сделать, а может, и не смогу. Сначала нужны физические и умственные тесты, чтобы выяснить причины патологии. Потом у нас будет время поговорить о прогнозах. Скажу вам откровенно, в настоящее время я весьма занят и согласился заняться вашим ребенком только потому, что интересуюсь именно такими случаями задержки развития. Так что если у вас есть сомнения…

Он с печальным видом замолкает и отворачивается, но Роза локтем толкает Матта в бок.

– Мой муж просто неудачно выразился, доктор. Он часто говорит невпопад. – Взглядом она умоляет Матта извиниться.

Матт вздыхает.

– Если существует способ помочь Чарли, мы сделаем все, что от нас требуется. Но дела идут плохо. Я торгую парикмахерскими принадлежностями и буду рад…

– Хочу сразу предупредить вас вот о чем, – доктор Гуарино складывает губы трубочкой, словно принимая важное решение. – Начав курс лечения, мы не должны прерывать его. Улучшение может наступить внезапно, после долгих месяцев безрезультатных на первый взгляд усилий. Я не обещаю непременного успеха, избави Боже. Ничего не гарантирую. Но вы должны слушаться меня во всем, иначе не стоит и начинать.

Он внимательно смотрит на родителей, давая им время осознать важность разговора. Его брови кажутся белыми абажурами, под которыми горят две яркие голубые лампочки.

– Прошу вас выйти. Я осмотрю мальчика.

Матту не хочется оставлять Чарли наедине с ним, но Гуарино неумолим.

– Так будет лучше, – говорит он, выталкивая их в приемную. – Психосубстанционные тесты дают наиболее достоверные результаты, когда я один на один с пациентом. Внешние раздражения вызывают массу побочных эффектов.

Роза торжествующе улыбается мужу, и Матт покорно выходит вслед за ней. Доктор Гуарино гладит Чарли по голове. У него добрая улыбка.

– Все в порядке, мальчик. Ложись на кушетку.

Чарли не двигается с места. Тогда доктор осторожно поднимает его, кладет и пристегивает тяжелыми ремнями. Кушетка пахнет кожей и потом.

– Мама-а-а!

– Она за дверью. Не бойся, Чарли, тебе совсем не будет больно.

– Хочу маму! – Чарли смущен тем, что ему нельзя двигаться. Он не понимает происходящего, но уже встречался с врачами, которые не были так добры, выпроводив родителей из кабинета.

Гуарино пробует удержать его:

– Успокойся, мой хороший. Видишь эту большую машину? Знаешь, что я хочу сделать?

Чарли вспоминает слова матери:

– Сделать меня умным.

– Правильно. По крайней мере ты знаешь, зачем пришел сюда. Закрой глаза и лежи тихо, пока я включу ее. Она зашумит, как самолет, но тебе ни капельки не будет больно. И, может быть, она сделает тебя чуть-чуть умнее.

Гуарино щелкает переключателями, большая машина начинает гудеть, красные и голубые огни зажигаются и гаснут. Чарли в ужасе. Его трясет, он вырывается из стягивающих ремней. Он начинает кричать, но Гуарино быстро заталкивает ему в рот комок марли.

– Ну, ну, Чарли. Хватит. Ты же хороший мальчик. Тебе не будет больно.

Чарли снова пытается закричать, но изо рта доносится только сдавленный стон, от звука которого его начинает тошнить. Он чувствует, как по ногам расползается сырость, а запах говорит, что мама снова отшлепает его и поставит в угол. Контролировать некоторые функции организма ему не под силу. При малейшем волнении он пачкает себя. Он задыхается… ему плохо… тошнит… кабинет проваливается в темноту…

Чарли не знает, сколько прошло времени, но когда он открывает глаза, марли во рту уже нет, ремни расстегнуты. Доктор Гуарино усиленно делает вид, что в кабинете ничем не пахнет.

– Ну что, было больно?

– Н-н-нет…

– Тогда почему ты так дрожишь? Машина всего лишь сделала тебя умнее. Как ты считаешь, стать умнее – это хорошо?

Забыв свои страхи, Чарли широко раскрытыми глазами смотрит на машину.

– А я стал умнее?

– Конечно! Встань сюда. Что ты чувствуешь?

– Мне мокро. Я наделал в штанишки.

– Да, хм, что же… В следующий раз ты так не сделаешь, правда? Ты уже узнал, что это не больно, и не будешь бояться. А теперь скажи маме, что ты стал умнее. Она два раза в неделю будет приводить тебя сюда, и мы займемся энцефалорекондиционированием. Ты будешь становиться все умнее, умнее и умнее.

Чарли улыбается.

– А я могу ходить спиной вперед!

– Правда? Давай-ка посмотрим, – тщательно изображая изумление, произносит Гуарино.

Медленно, с огромным старанием, Чарли делает несколько шагов назад и натыкается на кушетку. Гуарино удовлетворенно кивает головой:

– Здорово! Но ты только подожди! Когда мы закончим курс, ты будешь самым умным мальчиком в своем квартале!

Чарли краснеет от удовольствия. Люди не часто улыбаются ему и говорят, что он молодец. Даже ужас перед машиной и ремнями куда-то уходит.

– Во всем квартале? – От этой мысли у него спирает грудь. – Умнее, чем Хайми?

Гуарино снова улыбается:

– Умнее, чем Хайми.

Чарли глядит на машину с новым интересом и уважением – она сделает его умнее Хайми, который живет через два дома от них, умеет читать и писать и уже принят в бойскауты.

– Это ваша машина?

– Пока нет. Она принадлежит банку, но скоро станет моей, и я смогу многих ребят сделать умными. – Он гладит Чарли по голове и продолжает: – Иметь с тобой дело куда приятнее, чем с теми нормальными детьми, которых матери приводят ко мне в надежде, что я превращу их в гениев. А ты, Чарли… оставайся самим собой – хорошим маленьким мальчиком.

Доктор открывает дверь и выводит Чарли к родителям.

– Вот он. Ничего страшного не случилось. Замечательный мальчишка. Мы с ним будем друзьями. А, Чарли?

Чарли согласно кивает. Он хочет понравиться доктору Гуарино, но вот он встречает взгляд матери и ужас возвращается.

– Чарли! Что ты натворил!

– Случайность, миссис Гордон. Не наказывайте его. Посещение врача не должно ассоциироваться с наказанием.

Но Роза Гордон сгорает от стыда.

– Отвратительно! Доктор, я просто не знаю, что делать. Он и дома забывает… при гостях… Мне так стыдно за него!

На лице матери написано неприкрытое презрение, и Чарли начинает бить дрожь. На мгновение ему посчастливилось забыть, какой он плохой и как заставляет страдать маму и папу. Он не знает почему, но ему страшно, когда мама говорит, что он заставляет их страдать, и когда она плачет и кричит на него, он отворачивается к стенке и тихо стонет.

– Не пугайте его, миссис Гордон, и успокойтесь. Приводите его ко мне по вторникам и четвергам в это же время.

– Так поможет ему это или нет? – спрашивает Матт. – Десять долларов очень…

– Матт!!! – Роза хватает его за рукав. – Ну как ты можешь! Твоя плоть и кровь! Может быть, доктор Гуарино с божьей помощью вылечит его, и он станет похож на других, а ты твердишь про деньги!

Матт Гордон хочет что-то сказать, передумывает и вытаскивает бумажник.

– Ну что вы… – вздыхает Гуарино, изображая смущение при виде денег. – Финансовые вопросы решает мой ассистент… Благодарю вас. – Он слегка кланяется Розе, пожимает руку Матту, хлопает Чарли по спине. – Прекрасный мальчик, прекрасный, – и, не переставая улыбаться, исчезает в кабинете.

Всю дорогу домой они спорят. Матт жалуется, что в парикмахерском деле застой, а сбережения их тают. Роза с жаром возражает, что нет ничего важнее благополучия их единственного сына.

Чарли испуганно хнычет. Ему больно от злобы в голосах родителей. Как только они входят в дом, он стремглав мчится на кухню и становится там в угол за дверью, прижавшись лбом к стене и тихо плача. Родители не обращают на него внимания. Они забыли, что его нужно вымыть и сменить штанишки.

– Я не истеричка! Просто меня мутит от того, что когда я хочу что-то сделать для твоего сына, ты начинаешь ныть. Тебе все равно, каким он вырастет! Тебе плевать на него!

– Мне не все равно! Просто я давно понял, что никто ему не поможет. Такой ребенок – крест, и нам остается только нести его и любить. С этим я согласен, но не собираюсь потакать твоим дурацким затеям. Все наши сбережения ушли шарлатанам, а на эти деньги я давно мог открыть свое дело. Да-да! Не гляди на меня так! На деньги, которые ты швырнула на ветер, я мог бы завести свою парикмахерскую, а не выбиваться из сил за прилавком! Мое дело, где люди работали бы на меня!

– Не кричи так. Ему страшно.

– Иди к черту! Теперь я знаю, кто осел в этом доме – я! Потому что не остановил тебя вовремя!

Он выскакивает на улицу и с треском хлопает дверью.

– Прошу прощения, сэр, но мы уже заходим на посадку. Застегните… О, вы так и просидели с ними от самого Нью-Йорка! Почти два часа…

– Я совсем забыл о нем. Расстегну, когда приземлимся. Мне больше не страшно.

Теперь я понимаю, от кого передалось мне это так поразившее всех желание стать умным. Роза вставала и засыпала с ним. Ее ужас, вина, стыд. Чарли – слабоумный! Ее мечта, что все можно исправить. И вечный вопрос – кто виноват? Матт или она? Только когда Норма доказала, что она способна иметь здоровых детей и что я просто-напросто урод, Роза оставила попытки переделать меня. Но сам я никогда не оставлял надежды превратиться в нормального человека… Чтобы она полюбила меня.

Вот что еще любопытно. Мне следовало бы затаить на Гуарино обиду за то, что он обманул меня, Розу и Матта. Но я вспоминаю его с благодарностью. Он всегда был добр ко мне. Улыбка, дружеское похлопывание по спине, ободряющее слово – все то, что доставалось мне так редко. Он обращался со мной, даже тогда, как с разумным существом.

Может, это попахивает неблагодарностью, но что действительно злит меня – отношение ко мне как к подопытному животному. Постоянные напоминания Немура, что он сделал меня тем, кто я есть, или что в один прекрасный день тысячи кретинов станут настоящими людьми.

Как заставить его понять, что не он создал меня? Немур совершает ту же ошибку, что и люди, потешающиеся над слаборазвитым человеком, не понимая при этом, что он испытывает те же самые чувства, что и они. Он и не догадывается, что задолго до встречи с ним я уже был личностью.

Я учусь сдерживать обиду, быть терпеливее, ждать. Я расту. Каждый день я узнаю о себе что-то новое, и воспоминания, начавшиеся с небольшой ряби, захлестывают меня десятибалльным штормом.