Текст книги "Здравствуй, нежность"

Автор книги: Дэни Вестхофф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Несмотря на то что изъясняться они могли лишь кое-как, общность взглядов и сердечные порывы сделали свое дело. Шарль и Паола уже давно покинули особняк, а совместные поездки Боба и Франсуазы по-прежнему продолжались. Мать даже предложила отцу остаться жить вместе с ней. И вот, в один прекрасный день, извилистые улочки Онфлёра привели их к гостинице «Пенндепи», где все и случилось. Как-то раз, когда мы с отцом проезжали поблизости, он не без гордости сообщил мне, что именно здесь я и был сотворен.

По мере того как я вызываю у себя в памяти эти воспоминания, придаю им форму и представляю на суд читателя, мне кажется все более очевидным факт, что мои родители были настолько похожи, что просто не могли не ужиться друг с другом. Они избрали тот образ жизни, который позволял им обоим оставаться свободными, что бы ни случилось. Хотя у матери, следует заметить, была профессия и финансовая независимость. Этот образ жизни позволял располагать тем временем и пространством, в котором они нуждались (мать всегда любила просторные квартиры, поскольку там у нее была возможность уединиться на пару часов в день, что было крайне важно для ее духовного равновесия). Эти два момента – пространство и время – мать считала истинной роскошью. В остальном же они любили быть вдвоем, делать друг другу сюрпризы, смеяться. Они бежали от скуки, как от чумы, и не придавали особого значения деньгам, как, впрочем, делали многие в то время. Легкая, веселая, беззаботная жизнь, которую мои родители прожили в период супружества – с 1960 по 1969 год, – сегодня может показаться вызывающей и даже шокирующей. В одном из интервью мать сама призналась: «Я родилась в благословенное время, когда все было возможно: и любовь, и фантазии; подобных тридцати лет за все двадцать столетий больше не отыскать! Теперь я даже не найду в себе смелости рассказать вам, что я делала в то время: это может вызвать зависть и неодобрение».

Я вдруг понял, что промежуток времени между знакомством родителей и моим зачатием был достаточно коротким. Медовый месяц Шарля и Паолы пришелся на сентябрь 1961 года, а родился я (пускай даже преждевременно) 27 июня года следующего, то есть на «работу» над моим зачатием ушло от силы несколько недель… Забеременев в конце 1961 года и с трудом представляя себе участь матери-одиночки, мать сразу же вышла замуж за Боба. Свадьбу сыграли в январе 1962 года, в километре от Брея, в мэрии Барневиль-ля-Бертран – неказистой деревеньки, где одна лишь ратуша имела хоть какую-то привлекательность. Мать в свое время сильно обожглась на своем прежнем браке с Гаем Шуэллером, но все ее возможные колебания растворились во всепоглощающей страсти, которую она испытывала в начале их жизни к моему отцу. К тому же, любя и почитая своих родителей, она не могла оставить своего будущего ребенка сиротой. «Во второй раз я вышла замуж по любви, в соответствии с собственным вкусом и из чувства ответственности по отношению к моему сыну. Я ждала ребенка, Боб был в восторге от этого, а моя мама не хотела видеть дочь матерью-одиночкой».

За несколько недель до Рождества мать представила своего будущего мужа родителям. Судя по рассказам, которые мне довелось услышать, мой дед воспринял появление зятя с некоторым недоверием, хоть и был с матерью в отличных отношениях. Боб был для них американцем из неизвестной семьи, едва владевшим французским языком, не говоря уж о том, что и знакомство с их дочерью, и зачатие ребенка случились слишком быстро. Но мой отец обладал тем особенным очарованием и естественной непринужденностью, что позволяли ему располагать к себе всех, кого бы он ни встретил на своем пути. Именно поэтому априорные рассуждения Пьера и Мари Куаре довольно быстро рассеялись. Несомненно, мою бабушку прельстили тонкий ум и утонченные манеры отца. Проникнувшись к нему некоторой симпатией, она стала расспрашивать его о его профессии скульптора. Моя бабушка интересовалась всем, в том числе и искусством, поэтому она попросила его продемонстрировать одно из своих произведений и была готова даже отправиться в отцовскую мастерскую на Монмартре. У Боба и в мыслях не было отказать пожилой женщине, так что он пообещал ей привезти что-нибудь на следующую же встречу. Не знаю точно, сколько времени прошло до момента их второй встречи, но факт остается фактом: отец усердно придумывал, лепил, формовал и отливал для будущей тещи свой шедевр. И вот наконец за обедом, в доме на бульваре Мальзерб, он явил всем присутствовавшим… простецкую чашу, скромных размеров и форм. Зная бабушку, подозреваю, что ее благовоспитанность и чувство такта не позволили ей «по достоинству» оценить плод трудов Боба. Очевидно, она поздравила его, проявляя всяческое восхищение чудесной скульптурой и удивительным талантом зятя. Но самое смешное приключилось несколько недель спустя. Во время своего очередного визита отец случайно заглянул на кухню и обнаружил у порога кладовой свою «чудо-чашу», до краев наполненную водой. Оказалось, моя рассеянная бабушка отдала скульптуру гувернантке, а та налила в нее воды и поставила в угол, к вящему удовольствию дедушкиной таксы. Над этой историей смеялась вся семья, а в особенности отец, которого никак нельзя было упрекнуть в отсутствии чувства юмора.

Несмотря на скорую церемонию бракосочетания, прошедшую в узком кругу самых близких людей (на ней присутствовали моя тетушка Сюзанна и свидетели – Паола с Шарлем), новость мгновенно была подхвачена французскими журналистами, потом облетела всю Европу и наконец в виде небольшого телерепортажа докатилась до Америки.

Похоже, сама судьба препятствовала окончательному разделению отца с родной семьей, потому что в тот январский вечер 1962 года сестра Боба Мэри Джо увидела брата по телевизору. Тот был во фраке, с галстуком-бабочкой и держал под руку мою мать. Именно этот репортаж позволил отцу возобновить отношения с семьей после более чем двух лет молчания.

Как бы это ни было странно, но всех своих родных он безумно любил. Каждый приезд Боба в Миннеаполис (и до свадьбы, и после нее) сопровождался настоящими празднествами, бурей эмоций и чувств, излияниями нежности и долгожданными единениями братьев и сестер, в ходе которых они непременно пели. Я присутствовал на нескольких таких встречах и до сих пор помню этот дружный хор голосов, служивший редким образчиком семейного единства в целом и общей сплоченности клана Уэстхофф в частности.

А моя мать так ни разу и не побывала в Миннесоте. По ее мнению (она сама мне часто об этом говорила), Уэстхоффы были квакерами, то есть традиционалистами, практикующими строгий католицизм. Но хотя семья моего отца действительно причисляла себя к католикам, их никак нельзя было назвать излишне скорбящими или суровыми. Напротив – они были ласковыми, добрыми и легкими на подъем. Умышленно ли отец позволил матери увериться в своем мнении, чтобы предотвратить возможный разлад в семье? Сама ли мать придумала этот ход, чтобы показать мне семейство Уэстхоффов в не слишком выгодном свете? Когда мне было двенадцать или тринадцать лет, я все же узнал правду: мать боялась, что отец насильно заберет меня у нее и увезет в США. Однако это не было похоже ни на отца, которого, даже при всем желании, невозможно было назвать похитителем, ни на мать, которая по непонятной причине позволяла себе подобные суждения о горячо любимом муже. Признаться, мне до сих пор не очень ясны причины такого поведения моей матери.

После свадьбы отец покинул мастерскую на Монмартре (где до этого он каждый день исправно трудился) и переехал к матери, в дом № 28 на бульваре Инвалидов, в VII округе Парижа, а после моего рождения они оба перебрались в квартиру на улице Мартиньяк.

Мой отец мгновенно приобрел репутацию человека свойского и стал вхож практически в любую компанию. По знаку зодиака он был настоящей «Рыбой» (отец родился 3 марта): он был буквально создан для бесед, переговоров, соглашений и сделок, к тому же Боб с легкостью общался абсолютно со всеми знакомыми, хорошими и не очень. Я ни разу не слышал от него жалоб на холод, дождь, ресторан или фильм. Однажды я привел его на полуторачасовой показ мультфильма «Хитрый Койот и Дорожный Бегун», проходивший неподалеку от знаменитого театра «Одеон» – так во время сеанса отец смеялся даже больше, чем я.

Мать с отцом не расставались ни днем, ни ночью и частенько засиживались до рассвета у Регины в клубе «Нью-Джиммиз», что в районе Монпарнас. Это местечко отличалось одним неоспоримым преимуществом: клуб был не слишком большим, так что можно было как преспокойно уединиться внутри, так и отдохнуть от изнурительных джерка или ча-ча-ча снаружи – на большой скамье. В современных ночных клубах мою мать огорчали две вещи: во-первых, танцы не парами, а поодиночке (она находила этот факт весьма удручающим и была отчасти права), а во-вторых, настолько громкая музыка, что она перекрывает собой любую беседу (здесь с ней, пожалуй, тоже можно согласиться). Ночь благоприятствует свободному общению, ведь тогда люди не стеснены своими дневными обязанностями, расписанием и прочими хлопотами. Ночь позволяет слушать и слышать друг друга. Как говорила мать: «Полуночники в тот или иной момент становятся разговорчивее, начинают общаться… Нет ничего зазорного в том, чтобы задавать вопросы: они говорят обо всем, им важно выразить себя, излить душу, а иногда – просто повеселиться. Ночь населена незнакомцами, которые говорят со мной, но при этом со мной даже не знакомы. Вы можете любить ее или ненавидеть, но ночь всегда подкинет вам пару сюрпризов». Ночь также покровительствует воображению, ведь зачастую мы выдумываем свои образы именно ночью.

Моей матери нравились ночные фантазеры. То были по большей части весьма обаятельные люди, говорила она, поскольку они обладали поэтическим складом ума и умели приврать. Мать не имела ничего против лжи, если только та делала своего носителя интереснее, величественнее или романтичнее. По ее мнению, такая ложь требовала хоть какой-то фантазии, а люди с фантазией ей нравились. И потом, такие люди врут, чтобы понравиться окружающим, а в этом всегда есть свое очарование. Мать скорее бы предпочла, чтобы ей рассказали невероятную выдумку, чем банальную правду. Она любила мечтательную ложь. С другой стороны, она ненавидела подлую ложь, которой люди обычно пользуются, чтобы обидеть.

По словам родителей, вход в «Нью-Джиммиз» выглядел необычайно оживленным. Было забавно смотреть на снующих туда-сюда посетителей, наблюдать за тем, как сходятся и расстаются молодые пары, а иногда разгораются целые драмы, конфликты и даже потасовки. В начале 1960-х годов рукоприкладство среди мужчин было делом нередким, особенно если причиной конфликта являлась женщина. Они дрались на кулаках, и я живо представлял себе, как заодно они швыряют стулья и бьют посуду. Мать рассказывала мне, что Боб умел драться, что в моем представлении неизменно должно было происходить в салунах, а участники драки обязательно должны были щеголять в широкополых шляпах. У отца действительно была какая-то особая ковбойская выправка, придававшая модному парижскому клубу неуловимый оттенок Дикого Запада. Должно быть, мои родители проводили вместе оживленные и довольно веселые вечера. Я полагаю, наряду с танцами, разговорами, горячими обсуждениями и совместным времяпрепровождением они точно так же любили делить на двоих редкие мгновения беззаботной свободы и легкости.

Поздний период беременности давался моей матери с большим трудом. Врачи сказали ей, что она должна отказаться от активного образа жизни и бесконечных празднеств, а последние три месяца провести в постели.

Ввиду необходимости должного ухода после родов мать на несколько недель переехала к родителям, в дом № 167 на бульваре Мальзерб. Моя бабушка души не чаяла в детях, особенно в младенцах, поэтому она была рада возможности меня понянчить.

Пока она меня ласкала, кормила и укачивала, родители (которым было лишь по тридцать лет) продолжали кутить у Регины. Однажды ночью отец вернулся с огромным синяком. Он дико хотел спать (возможно, в этот вечер он выпил лишнего), поэтому довольно скоро напрочь позабыл о своем расписном глазе. Утром следующего дня Джулия, бабушкина горничная, которая как раз принесла завтрак в комнату родителей, обнаружила там отца и при одном взгляде на него упала в обморок. Поднос выскользнул из ее рук, и все его содержимое (кофе, сок, бутерброды) разлетелось по комнате. Без сомнения, для Джулии, родившейся в маленькой деревушке, затерянной в известняковых плато Ло, утренний вид Боба с его черным глазом лишь подтвердил ее представление о том, что этот большой американец действительно прибыл с Дикого Запада.

Разумеется, сам я не помню ни тот синяк отца, ни вообще какой бы то ни было. Думаю, в тот день он принял решение серьезнее относиться к профессии модели и с тех пор избегал прямых ударов в лицо. Как бы я ни копался в памяти в поисках самых давних отголосков воспоминаний, отец всегда представляется мне внимательным и заботливым. Для меня он навсегда останется человеком спокойным и веселым, любящим музыку и путешествия. Человеком, которого не интересовали ни деньги, ни власть, ни работа. К деньгам он был абсолютно равнодушен и никогда не искал личной выгоды. Лишь много позже я обнаружил, что под этой маской привлекательности и очарования отец долгое время скрывал свое пристрастие к алкоголю. Поначалу я не придавал этому особого значения (в конце концов, это был его собственный выбор, да и лечиться от своей зависимости он отказывался ни один раз), но как-то раз я застал его по-настоящему пьяным. Его шатало из стороны в сторону, он был слаб и казался таким беспомощным, что мне вдруг стало его очень жалко. Я внезапно осознал, что причиной его болезненного состояния были увеселительные мероприятия и вечера, а следовательно, не я один видел его в таком состоянии. И мне была невыносима сама мысль о том, что слабость отца могла не только сделать его объектом для насмешек со стороны окружающих, но и подвергнуть куда более серьезной опасности.

В 1963 году, вскоре после моего рождения, отцу вновь предложили работу фотомодели. Он и еще одна молоденькая девушка должны были позировать для фотографий новой коллекции одежды – все это посреди Атлантического океана, на борту теплохода «Франция». Во время трехдневного плавания корабль попал в шторм, так что почти все пассажиры (а по словам моего отца – даже большая часть экипажа) были вынуждены укрыться в каютах или, по вполне понятным причинам, в отхожих местах. Боб никогда не страдал морской болезнью, поэтому остался на палубе один, став этаким властителем всего гигантского судна. Мне не довелось увидеть фотографии с тех съемок, но, по рассказам очевидцев, у партнерши моего отца – русской фотомодели по имени Кира – тоже незадолго до этого родился сын, которого она назвала Жаном-Батистом. Несколько лет спустя, когда мне было восемь или девять лет, я совершенно случайно с ним пересекся. Мы познакомились с Жаном-Батистом в двуязычной школе и с тех самых пор стали лучшими друзьями.

Глава 9

Если добавить к моим собственным воспоминаниям рассказы друзей и близких, получится, что период нашей семейной жизни втроем относился ко времени проживания на авеню Сюффрен. Как ни странно, решение жить вместе было принято моими родителями уже после развода. Переезд на авеню Сюффрен в 1966 году был связан с тем, что мать хотела большей размеренности, большего порядка, ведь подле нее уже рос маленький ребенок, которому нужны были комната, игрушки – короче говоря, все то, что необходимо для успешного роста и развития малыша. Примерно тогда же мать наняла двух бразильянок – Оливию (кухарку) и Терезу (горничную), а также аргентинца Оскара в качестве шофера. К тому же помимо большого рыжего кота Милу в доме появился Вертер, щенок немецкой овчарки, которого мать взяла, поддавшись уговорам своей подруги Эльке, памятуя о своей любимице – пропавшей Юки.

Окружив себя прислугой, мать могла отныне пить свой полуденный чай и не нервничать по поводу того, пообедало ли ее драгоценное чадо (кстати, обедал я чаще всего с отцом). Квартира прекрасно подходила моим родителям: комфортная, чистая, светлая. В разных ее углах всегда стояли разноцветные букеты цветов. Тереза и Оскар быстро зарекомендовали себя как приятные, преданные, внимательные слуги. Когда я был еще совсем маленьким, Оливия впервые дала мне попробовать feijoada [24]24
  Фейжоада – традиционное для португалоязычных стран блюдо из фасоли, мясных продуктов и маниоковой муки.


[Закрыть]и другое национальное бразильское блюдо farofa– приправу из жареной маниоковой муки с кусочками сосисок, вареными яйцами и пряностями. Тереза убирала в моей комнате, а Оскар отвозил меня в школу, когда отец был занят. И хотя в шесть лет понятие «идеальный» представлялось мне довольно смутно, сегодня я с уверенностью могу сказать, что это слово как нельзя лучше характеризует мое детство.

Я вспоминаю ту дождливую ночь, когда мы с отцом, погрузив чемоданы и Вертера в машину, покинули Экемовиль. Мы ехали в Париж на маленькой «Феррари Калифорнии» (я пишу «маленькая», поскольку это была двухместная модель «SW» с откидным верхом и укороченной базой, и места в ней было так мало, что мне приходилось брать Вертера к себе на колени). Машины этой серии даже спустя пятьдесят лет остаются в отличном состоянии и вызывают настоящий фурор на выставках и салонах антикварных автомобилей. Даже бывшая «Феррари» моей матери, находившаяся в крайне плачевном виде (поскольку принадлежала потом некоему режиссеру, который совершенно о ней не заботился), была отреставрирована и продана с молотка в 1990 году, в Женеве, как «наследие Саган». И тем не менее ее замечательный двигатель V12 был хрупким и до неприличия капризным. В пробках мотор перегревался, а в холод или дождь и вовсе отказывался заводиться. Мать купила «Феррари» в 1965 или 1966 году (до этого она ездила на сером «Ягуаре-и-тайп»), после чего у нее с машиной установились оживленные – порой даже слишком – отношения. Новая «Феррари» была настолько маневренной, что мать, опьяненная быстрой ездой, представляла порой, что машина ездит сама по себе и самостоятельно отвозит вас туда, куда вы ей скажете. Люди из этого автомобиля всегда выходили слегка растрепанными, но зато жутко довольными. Но единственным недостатком этой машины был капот. Порой он часами отказывался закрываться, что приводило мою мать в бешенство. Этот досадный дефект раздражал ее так сильно, что однажды, утомившись после очередных экзерсисов с капотом, мать просто отдала машину своим друзьям. Несколько лет спустя я увидел маленькую «Калифорнию» в Париже. На ней был свежий слой черной краски (успевший уже слегка запылиться), но я все равно ее узнал – по чистому, глубокому реву двигателя, коим так славятся итальянские машины.

Итак, шел проливной дождь, а мы с отцом ехали по национальной трассе № 13 в Париж. Бедняжка «Феррари» без конца окуналась в лужи, а дождь с ветром в конце концов настолько доконали ее, что она начала ворчать, сипеть, а потом неподалеку от Эврё и вовсе заглохла. А дождь все лил как из ведра и, по-моему, даже усилился. Мы были одни в кромешной темноте посреди какой-то нормандской деревушки. Мой отец кое-как вытолкал машину на обочину, взял собаку в одну руку, меня с багажом – в другую и каким-то чудом умудрился выторговать нам номер в ближайшей гостинице, где мы проспали, как убитые, до самого утра. Это спасение от водной стихии стало одним из тех событий, что я помню ярко и отчетливо даже сейчас.

В шесть лет я был весьма далек от того, чтобы заметить трещину, появившуюся между отцом и матерью. Мои родители вели разгульный образ жизни, поздно ложились и поздно вставали. При этом жизнь моей матери наполняли ее книги, многочисленные проекты, публикации: не проходило и дня, чтобы она не встречалась с агентом, не беседовала с издателем, не обсуждала вопрос об экранизации очередного произведения или не давала интервью. Мой отец разделял ее любовь к праздникам, однако скульптура больше не вызывала в нем такого энтузиазма, как раньше, когда он жил один. Поэтому очень скоро ваяние отошло на второй план, уступив место беспечному увеселению. С тех пор как Боб встретил мою мать, он все более отдалялся от своего занятия, пока не позабыл его совсем. Решив жить с матерью, он тем самым был вынужден отказаться от своей мастерской на Монмартре.

Вероятно, именно эта отцовская инертность, несостоятельность и безответственность (которые, впрочем, шли рука об руку с его неотразимым шармом и независимостью от мирских благ) вкупе с алкогольной зависимостью начали раздражать мою мать. Она стала внимательнее приглядываться к Бобу, а тот, как оно обычно бывает, стал совершать ошибку за ошибкой, оплошность за оплошностью. Как-то раз, на выходные, они взяли автомобиль напрокат (их собственный был в ремонте). Мать попросила отца вернуть машину в агентство по найму в понедельник утром, но тот находил тысячу причин, чтобы не делать этого. В результате сумма за аренду машины выросла до колоссальных размеров. Мать была настолько раздражена, что не заметить это было невозможно.

Я полагаю, что именно тогда отец (уже отлично владевший французским языком) решил заняться литературным переводом. Ведь он делил жизнь с женщиной, чьи романы переводились на восемнадцать языков мира, в том числе и на его родной – английский. Американский издательский дом «Пенгуин Букс» заказал ему перевод книги «Сигнал к капитуляции», которая была опубликована в США в 1966 году, а также «Ангела-хранителя», изданного в 1968-м. Обе книги, вышедшие на английском языке, были отмечены за потрясающую переводческую работу, несмотря на то что отец впервые пробовал свои силы на новом поприще. Несколько лет спустя ему предложил работу Жан Дюбюффе, [25]25
  Жан-Филипп-Артюр Дюбюффе (1901–1985) – известный французский художник и скульптор.


[Закрыть]друг Франсуа Жибо. [26]26
  Франсуа Жибо – адвокат, специалист по творчеству Селина, президент Фонда Жана Дюбюффе. С 2010 г. член жюри литературной премии «Франсуаза Саган».


[Закрыть]Предметом работы стал труд самого художника, перевод которого вызвал у отца огромные сложности. Мы с отцом уехали на пасхальные каникулы в Нормандию. Там я катался на велосипеде, играл в мяч с собакой, и все это время отец, выражаясь фигурально, рвал на себе волосы, склонившись над своим «Ремингтоном».

Мне тогда было всего четырнадцать лет, но я до сих пор вижу перед собой эту картину: за большим столом сидит отец, обхватив голову руками, а на лице его написано глубочайшее отчаяние и безысходность. По его словам, это объемное произведение стало для него сущим кошмаром, полным запутанных абстрактных теорий и непонятных технических терминов, в которых не разбирался решительным образом никто.

Мать тоже делала все возможное, чтобы помочь отцу работать. Она сама на протяжении почти семи лет обеспечивала ему счастливое, беззаботное существование и знала, что хотя отец и обладал неплохой работоспособностью, раскачаться после затяжного безделья ему было тяжело. Тем не менее она нашла для него должность креативного редактора в большом рекламном агентстве «Публисис», расположенном на Елисейских Полях. Эта работа как нельзя лучше подходила моему отцу: он не был лишен чувства юмора, обожал французский язык и его тонкости и ко всему прочему обладал нескончаемым запасом всевозможных оригинальных идей.

В ходе одного из совещаний, когда все мучились, подбирая слово, которое вызывало бы ассоциацию со свежестью и новизной (речь шла о новом йогурте), мой отец вдруг воскликнул: «Yoplait!» [27]27
  «Yoplait» – так теперь называется франко-американское предприятие, производящее молочные продукты. 51 % в нем принадлежит американской группе «General Mills», а 49 % – францускому объединению сельскохозяйственных кооперативов «Sodiaal». Оборот предприятия составляет более 3 млрд евро.


[Закрыть]Я всегда думал и по-прежнему в этом убежден, что именно он придумал это слово, ставшее сегодня таким известным. Он также подсказал некоторое время спустя идею создания целого спектра перевязочных материалов темных оттенков, которые не так бросались бы в глаза у людей с другим цветом кожи. Впрочем, эта идея так и не имела продолжения – к его великому сожалению.

Недели шли за неделями, и отец стал появляться в офисе «Публисис» все реже. Гораздо больший интерес у него вызвало кафе на первом этаже здания, где он ежедневно заводил новые знакомства, будучи при этом вдали от корпоративной иерархии, нудных отчетов и бесконечных хлопот. Его пристрастие к алкоголю начало постепенно тревожить мою мать. Зеленого змия она считала не столько причиной глупых, пьяных выходок Боба, сколько проблемой, способной окончательно поставить крест на его образованной, элегантной, умной личности. Будучи бессильной что-либо сделать, она наблюдала за тем, как Боб, мужчина, с которым она провела восемь лет своей жизни, отец ее ребенка, стремительно разрушает себя у нее на глазах. В какой-то момент ей удалось до него достучаться, и ценой больших усилий и не меньших финансовых затрат отцу установили в желудке специальный имплант. Это было своего рода вечное лекарство: имплант провоцировал головокружение и тошноту всякий раз, когда пациент брал в рот хоть каплю алкоголя. Доказательство действенности операции последовало незамедлительно. Спустя всего несколько дней отец вернулся в клинику и потребовал у врача, чтобы из его желудка извлекли это инородное тело, которое лишь портит ему жизнь. Разумеется, противиться воле отца никто не стал. Имплант вынули, а смятение моей матери лишь усугубилось, тем более что предыдущие попытки лечения не принесли никаких результатов.

По-настоящему серьезно к проблеме отца мы с матерью стали относиться лишь намного позже. К тому времени уже все знали о его пагубном пристрастии к алкоголю, но вынуждены были признать свое полнейшее бессилие в попытках уговорить Боба лечиться. Когда речь заходила о его личной свободе и праве выбора, отец проявлял поистине поразительное упрямство и выдержку. При этом он вежливо мог послать ко всем чертям как незнакомых моралистов, так и вполне дружелюбных близких, например, своего друга Франсуа Жибо или даже мою мать. Так или иначе, после нескольких бесплодных попыток переубедить отца все в итоге умывали руки.

Мои родители всегда ненавидели конфликты, так что когда напряжение между ними становилось совсем уж невыносимым, они предпочитали скорее избегать друг друга, чем выяснять отношения. Обычно мой отец собирал вещи и уходил к Франсуа Жибо, проживавшему на улице Месье. Его уходы никогда не были слишком уж длительными и мучительными, как думали многие. Я вспоминаю, что отец, называвший меня «сынком», всегда был очень привязан ко мне. Моим воспитанием занимался именно папа, озабоченный ролью отца и наставника. Его теплая любовь к французскому языку побудили меня в пять или шесть лет начать заниматься письмом, грамматикой и орфографией. Мой отец с особой терпеливостью проявлял образцовую строгость во всем, что касалось выполнения домашних заданий. Он также привил мне любовь к классической музыке. Впрочем, ему и невдомек было, что в какой-то момент меня обуяла паника. Дело было так. Отец хотел научить меня различать звучание инструментов в симфоническом оркестре и делал это на примере прокофьевского «Пети и волка». Раз за разом он заставлял меня переслушивать партитуры, в которых каждому персонажу соответствовал свой характер и музыкальный инструмент: легкая, быстрая птичка ассоциировалась с флейтой, проказливая кошка – с кларнетом и так далее. Помимо медленных, торжественных духовых партий и напряженной перкуссии в конце симфонической сказки, когда появляются охотники, больше всего меня пугал момент, где волк целиком проглатывал утку. Дело в том, что у меня уже был печальный опыт знакомства с волком, когда я жил у дедушки с бабушкой, а Джулия читала мне перед сном книжку «Коза господина Сегена». [28]28
  Рассказ Альфонса Доде (1840–1897). ( Прим. ред.)


[Закрыть]В общем, мое музыкальное воспитание было неразрывно связано со страхом: страхом перед волком, когда рядом со мной находился отец, и страхом перед моим учителем сольфеджио, когда рядом со мной была мама (вместе с ней мы одно время брали уроки фортепиано, но они были настолько скучными, что мы забросили занятия, не успев толком ничему научиться).

В 1969 году мы с матерью покинули дом на авеню Сюффрен и переехали в XVI округ, на улицу Генриха Гейне, где обосновались в большом особняке с садом. Мои родители тогда переживали второе расставание. После развода в 1962 году они больше не жили под одной крышей, однако не прерывали свою любовную связь. По их собственному признанию, они еще долгое время были любовниками, даже после этого второго разрыва.

Для наших встреч с отцом мы выбрали особые дни. Мы сразу же составили себе расписание: в то время школьники были свободны по четвергам, поэтому с отцом мы виделись в среду вечером или в четверг днем, иногда он приезжал на выходные. Каждая встреча с отцом была прямо-таки пропитана духом приключений. Мы всегда брали машину (я любил ездить в такси), а обедали в отличных ресторанах. К примеру, мы частенько бывали в «Вестерне», ресторане американской и техасской кухни, расположенном в здании отеля «Хилтон» на авеню Сюффрен. Там мы могли отведать всевозможные говяжьи стейки, потрясающий чили из красной фасоли и мой любимый домашний хлеб с немного сладковатым привкусом. Еще нам с отцом очень нравился японский ресторан на бульваре Сен-Жак. Там можно было наблюдать за тем, как шеф-повар обжаривает креветки вместе с кусочками говядины и курицы на специальной металлической подставке, а затем – с пылу с жару – еду относят посетителям. Под конец мы обычно ходили в кино, причем фильм выбирали с особой тщательностью, и я не помню, чтобы хоть раз заскучал на сеансе. Наши регулярные встречи сделались мне по-настоящему дороги. Я рос, менялся, становился взрослым человеком. Незаметно наступил тот период, когда я перестал называть его «папочкой» и перешел на «папу», что куда больше подходило юноше моих лет.

Мы редко говорили по-английски. Отец не просил об этом, и так было даже лучше, потому что я мог говорить лишь на том английском, который изучал в школе, а он не имел ничего общего с английским из фильмов или нью-йоркским диалектом. Складывалось такое ощущение, что отцу было просто тяжело изъясняться на родном языке. Когда они с матерью были в Манхэттене, Боб не проронил ни слова по-английски. Матери пришлось говорить за обоих, кое-как, коверкая слова, заказывать завтрак в номер и объяснять таксисту маршрут. Кому-то эта история может показаться забавной, но моя мать с тех пор поклялась никогда больше не ездить в Америку.

По-мужски мы впервые побеседовали с отцом, когда мне было лет двенадцать. В то время у матери на улице Гинемер гостила восхитительная юная особа южноафриканского происхождения по имени Франсуаза Жанмэр. Чувственная, полная очарования и веселой естественности Франсуаза привлекала многих молодых людей, в числе коих были и мамины знакомые, такие как Бернар Франк или Жак Делайе. [29]29
  Жак-Шарль Делайе (1928–2010) – французский скульптор.


[Закрыть]Таким образом, у Франсуазы Жанмэр была своя коллекция любовных авантюр, однако все ее «дружки» (исключая, разумеется, Бернара Франка) были по большей части ее не достойны.