Текст книги "Ганимед"
Автор книги: Дафна дю Морье
Жанр:
Зарубежная классика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 3 страниц)
Беппо… наверное, этим крайне неподходящим ему именем зовут смуглого юношу из кафе.
– А что ты делаешь по выходным? – поинтересовался я.
– Гуляю с друзьями, – ответил он.
Я налил себе еще кофе и подумал, хватит ли у меня храбрости. Получить отпор было бы досадно и обидно.
– Если у тебя не будет ничего лучшего, – сказал я, – и в следующее воскресенье ты будешь свободен, я возьму тебя проехаться в Лидо.
– На катере? – поспешно спросил он.
Я растерялся. Я рисовал в воображении обычный vaporetto. Катер стоил бы слишком дорого.
– Это будет зависеть от обстоятельств, – уклончиво ответил я. – Я почти уверен, что на воскресенье все катера уже заказаны.
Он энергично затряс головой.
– Моя дядя знает одного человека, который дает катера напрокат, – сказал он. – Их можно нанять на целый день.
Силы небесные, да это будет стоить целое состояние! Не к чему связывать себя такими обязательствами.
– Мы посмотрим, – сказал я. – Это будет зависеть от погоды.
– Погода будет отличной, – сказал он улыбаясь. – Всю неделю продержится хорошая погода.
Его энтузиазм был заразителен. Бедный ребенок, должно быть, у него не много развлечений. Весь день и полночи на ногах, обслуживает туристов. Глоток воздуха на катере покажется ему раем.
– Ладно, хорошо. Если погода будет хорошей, мы поедем.
Я встал, смахивая крошки с халата. Он решил, что я его отпускаю, и схватил поднос.
– Могу я сделать для вас еще что-нибудь, signore? – спросил он.
– Ты можешь отослать мое письмо, – сказал я. – То, о котором я тебе говорил, моему другу директору отеля.
Он скромно потупил глаза и ждал, когда я дам ему письмо.
– Вечером я тебя увижу? – спросил я.
– Конечно, signore, – сказал он. – В обычное время я оставлю для вас столик.
Я отпустил его и пошел принять ванну. Лишь когда я лежал в горячей воде, в голову мне пришла неприятная мысль. Что, если Ганимед также приносил завтрак сэру Джонсону и ездил на катере в Лидо с Берти Пулом? Я отогнал эту мысль. Она была слишком оскорбительной…
Как он и предсказывал, всю неделю простояла хорошая погода, и с каждым днем меня все больше завораживало то, что я видел вокруг себя. В моих апартаментах ни следа чьего-либо присутствия. Моя кровать убиралась словно по волшебству. Дядя оставался perdu.[16] А утром, стоило мне прикоснуться к телефону, как я слышал голос Ганимеда и он приносил мне завтрак. В кафе меня каждый вечер ждал столик с опрокинутым на него стулом, стакан кюрасо и полбутылки эвианской воды. Пусть меня больше не посещали странные видения и сны, зато не покидало настроение радостного возбуждения, ничто в мире не заботило, и между мной и Ганимедом окрепла связь, для которой я не нахожу иного названия, кроме как «телепатическое взаимопонимание» и «поразительное родство душ». Для него не существовал ни один клиент, кроме меня. Он выполнял свои обязанности, но всегда являлся по первому моему зову. А завтраки на балконе являлись кульминацией дня.
Воскресенье началось как нельзя лучше. Сильный ветер, из-за которого нам пришлось бы отправиться на vaporetto, не предвиделся, и, когда он принес мне кофе и булочки, выражение его лица выдавало волнение.
– Signore поедет в Лидо? – спросил он.
Я кивнул.
– Конечно, – сказал я. – Я всегда исполняю свои обещания.
– Я все устрою, – сказал он, – если signore к половине двенадцатого подойдет к первому причалу отсюда.
Он так спешил, что впервые за все время, что приносил мне завтрак, исчез без дальнейших разговоров. Я немного забеспокоился. Ведь я даже не спросил его о цене.
Я присутствовал на мессе в соборе Сан-Марко – трогающее душу зрелище пробудило во мне самые возвышенные чувства. Величественная обстановка, безупречное пение. Я искал глазами Ганимеда, почти надеясь увидеть, как он входит, держа за руку свою маленькую сестренку, но в заполнившей собор толпе его не было. Ну конечно же, он так волновался перед поездкой на катере.
Я вышел из собора на ослепительный солнечный свет и надел темные очки. Лагуну покрывала едва заметная зыбь. Как бы я хотел, чтобы он выбрал гондолу. В гондоле я смог бы беззаботно лечь, вытянувшись во весь рост, и мы бы поплыли в Торчелло. Я даже мог бы взять с собой сонеты Шекспира и один или два прочесть ему вслух. Вместо этого мне приходится потворствовать его юношеским прихотям и вступать в век скорости. Ладно, забудем о тратах! Но больше такое не повторится.
Я увидел его стоящим у самой воды, он переоделся в шорты и синюю рубашку. Он выглядел гораздо младше, совершенным ребенком. Я помахал ему прогулочной тростью и улыбнулся.
– Посадка окончена? – весело крикнул я.
– Посадка окончена, signore, – ответил он.
Я подошел к причалу и увидел перед ним великолепный, выкрашенный лаком катер с кабиной, маленьким вымпелом на носу и большим мотором на корме. У мотора в ярко-оранжевой рубашке с расстегнутым воротом, обнажавшим волосатую грудь, стояла громадная, неуклюжая фигура, вид которой поверг меня в смятение. При моем появлении он нажал на клаксон и мотор издал оглушительный рев.
– Мы отправляемся, – сказал он. – О нас будут пи-исать все газеты. Повеселимся.
7
Со свинцовой тяжестью на сердце я взошел на борт и тут же чуть не потерял равновесие – наш отвратительный механик завел мотор на полную мощность. Чтобы не упасть, я ухватился за его обезьянью руку и он усадил меня рядом с собой, одновременно настолько открыв дроссель, что я испугался за свои барабанные перепонки. Мы с устрашающей скоростью неслись через лагуну, каждое мгновение с таким грохотом ударяясь днищем о поверхность воды, что всякий раз наше судно едва не разваливалось пополам; водяные стены, вздымавшиеся у обоих бортов, не оставляли ни малейшей надежды увидеть изящество и краски Венеции.
– Нам обязательно надо ехать так быстро? – изо всех сил крикнул я, чтобы быть услышанным через оглушительный рев мотора.
Мерзкий тип осклабился, обнажив золотые коронки, и крикнул в ответ:
– Мы поби-иваем все рекорды. Это самый мощный катер в Венеции.
Я покорился судьбе. Я не только не был готов к подобному испытанию, но и не оделся соответствующим образом. Мой темно-синий пиджак был уже весь забрызган соленой водой, а штанины перепачканы машинным маслом. От шляпы, которую я купил, чтобы защититься от солнца, не было никакой пользы. В чем я нуждался, так это в авиационном шлеме и защитных очках. Покинуть мое ничем не защищенное место и проползти в кабину означало бы подвергнуть немалому риску мои конечности. Помимо прочего, у меня развилась бы клаустрофобия, а шум в замкнутом пространстве был бы еще сильнее. Мы все неслись вперед и вперед, в направлении Адриатического моря, раскачивая на оставляемых нами волнах каждое судно в пределах видимости, когда, дабы продемонстрировать свое мастерство рулевого, сидевший рядом со мной монстр принялся выписывать огромные круги, стараясь попасть на нами же оставленный след.
– Смотрите, как он по-однимается, – гаркнул он мне в самое ухо, и мы действительно поднялись, да на такую высоту, что при мысли о грохоте, с которым мы низвергнемся вниз, в животе у меня все перевернулось, а водяная пыль, из которой мы не успели выскочить, попала мне за воротник и потекла по спине. На носу катера, с развевающимися на ветру волосами и наслаждаясь каждым мгновением этого безумного полета, стоял Ганимед, морской дух, радостный и свободный. Он был моим единственным утешением, и лишь то, что я видел, как он стоит там, время от времени оборачиваясь и улыбаясь, помешало мне приказать немедленно возвращаться в Венецию.
Когда мы прибыли в Лидо – поездка туда на vaporetto довольно приятна, – я не только промок, но и оглох в придачу: объединенные усилия воды и рева мотора успешно заблокировали мое правое ухо.
Весь дрожа, я молча ступил на берег и почувствовал острое отвращение, когда этот тип фамильярно взял меня за руку и повел к ожидавшему нас такси; Ганимед скользнул на переднее сиденье рядом с водителем. Куда теперь, спросил я себя. Как пагубно рисовать в фантазии картину дня. В соборе, во время мессы, я видел, как вместе с Ганимедом схожу с небольшого, покойного судна, управляемого кем-то незаметным, и мы не спеша идем в маленький ресторан, который я присмотрел в мой прошлый приезд. Как восхитительно, думал я, сидеть с ним за угловым столиком, выбирать меню, смотреть на его счастливое лицо, видеть, как оно постепенно розовеет, возможно от вина, слушать, как он рассказывает о себе, о своей жизни, о ворчливой матери, о маленькой сестренке. Потом, за ликером, он будет строить планы на будущее в случае, если письмо моему лондонскому начальнику возымеет последствия.
Ничего подобного не произошло. Такси резко затормозило перед современным отелем, выходившем на купальный пляж Лидо. Несмотря на поздний сезон, везде кишел народ, и мерзкий тип, очевидно знакомый с метрдотелем, стал через говорливую толпу прокладывать путь в душный ресторан. Идти за ним по пятам было само по себе достаточно неприятно, из-за пылающей оранжевой рубашки он сразу бросался в глаза, но худшее было впереди. Вокруг большого стола в центре зала сидела куча жизнерадостных итальянцев, разговаривавших на пределе своих голосовых связок; при моем появлении они все как один поднялись и отодвинули стулья, освобождая место. Крашеная блондинка с огромными серьгами в ушах, источая запах духов, обрушила на меня поток итальянских слов.
– Моя сестра, signore, – сказал тип. – Она вас приветствует. Она не говорит по-английски.
Неужели это мать Ганимеда? А полногрудая молодая женщина с ярко-красными ногтями и звенящими браслетами – его маленькая сестренка? У меня закружилась голова.
– Это великая честь, signore, – пробормотал Ганимед, – что вы приглашаете мою семью на ленч.
Я сел, чувствуя, что потерпел поражение. Я никого не приглашал. Но от меня уже ничего не зависело. Дядя – если он действительно дядя, этот тип, этот монстр, – раздавал всем меню размером с плакат. Метрдотель угодливо согнулся перед ним пополам. А Ганимед… Ганимед улыбался в глаза какому-то отвратительному кузену с волосами «ежиком» и подстриженными усами, который пухлой смуглой рукой изображал движение катера по воде.
Я в отчаянии повернулся к типу.
– Я не ожидал такого количества гостей, – сказал я. – Боюсь, я не взял с собой достаточно денег.
Он прервал разговор с метрдотелем.
– Не беспокойтесь… не беспокойтесь… – сказал он, беззаботно махнув рукой. – Предоставьте счет мне. Потом мы все уладим.
Потом уладим… Прекрасно. К концу этого дня я уже ничего не смогу уладить. Передо мной поставили огромную тарелку лапши, залитой густым мясным соусом, и я увидел, что мой бокал наполняется тем особым сортом бароло, которое, будучи принято днем, означает верную смерть.
– Вам весело? – спросила сестра Ганимеда, прижимая мою ногу туфлей.
Через несколько часов я оказался на пляже, по-прежнему между ней и ее матерью; переодевшись в бикини, они, как две морские свиньи, лежали по обеим сторонам от меня, а тем временем кузены, дядюшки и тетушки, крича и смеясь, плескались в море, снова возвращались на пляж, а Ганимед, прекрасный как ангел небесный, восседал перед невесть откуда взявшимся проигрывателем, бесконечно прокручивая долгоиграющую пластинку, которую он купил на мою тысячу лир.
– Мама очень хочет поблагодарить вас, – сказал Ганимед, – за то, что вы написали в Лондон. Если я поеду, то она тоже приедет туда с моей сестрой.
– Мы все поедем, – заявил его дядя. – У нас будет одна большая компания. Мы поедем в Лондон и подожжем Темзу.
Наконец это закончилось. Последнее купание в море, последний удар красной туфли сестры, последняя бутылка вина. Голова у меня раскалывалась, и меня буквально выворачивало. Родственники по одному подходили пожать мне руку. Мать обняла меня, рассыпаясь в благодарностях. Никто из них не собирался сопровождать нас на катере в Венецию и продолжать веселье там – вот единственное утешение, которое мне оставалось под конец этого злополучного дня.
Мы вошли на катер. Заработал мотор. Мы отчалили. Не такое возвращение рисовал я в своем воображении – спокойное, беспечное возвращение по гладкой воде, Ганимед около меня, за время, проведенное в обществе друг друга, нас уже связывает иная, новая близость, солнце склоняется к горизонту и превращает остров – Венецию – в сплошной розовый фасад.
Примерно на полпути я увидел, что Ганимед возится с веревкой, сложенной на корме нашего судна, а его дядя, снизив скорость, оставил управление и помогает ему. Нас стало покачивать из стороны в сторону, что вызвало у меня легкую тошноту.
– Что сейчас будет? – крикнул я.
Ганимед откинул волосы с глаз и улыбнулся.
– Я встану на водные лыжи, – сказал он. – Я последую за вами в Венецию на водных лыжах.
Он юркнул в кабину и тут же вышел из нее с лыжами. Дядя и племянник приладили веревку, затем Ганимед сбросил рубашку и шорты. Он стоял выпрямившись – маленькая бронзовая фигурка в плавках.
Его дядя кивком подозвал меня.
– Вы сядете здесь, – сказал он. – Вы травить веревку вот так.
Он закрепил веревку на швартовой тумбе и сунул ее конец мне в руки, затем бросился к месту водителя и включил мотор. Раздался оглушительный рев.
– Что вы имеете в виду? – крикнул я. – Что я должен делать?
Ганимед был уже в воде и закреплял лыжи на голых ступнях, как вдруг – совершенно невероятно – он рывком выпрямился и катер двинулся. Дядя нажал на клаксон, и судно, набирая скорость, помчалось вперед. Веревка, закрепленная на швартовой тумбе, натянулась, я крепко держал ее конец, а за кормой на фоне исчезающего вдали Лидо четко вырисовывалась маленькая фигурка Ганимеда, неколебимо, как скала, стоявшего на своих танцующих лыжах.
Я сидел на корме и наблюдал за ним. Он вполне мог бы быть возничим колесницы, а его лыжи беговыми конями. Его вытянутые вперед руки держали путеводную веревку, как руки возничего держали бы вожжи; когда мы свернули раз, другой, он, изгибаясь всем корпусом, повторял наш курс, поднимал руку в знак приветствия и на лице его играла улыбка торжества.
Море было небом, водная зыбь – клочьями облаков, одному Богу известно, какие метеоры мы разогнали и рассеяли – этот мальчик и я, – взмывая к солнцу. Я знаю, что иногда нес его на плечах, иногда он ускользал, а однажды мы оба словно ворвались в жидкий туман и был он ни морем, ни небом, но светящимися кольцами, окружающими звезду.
Когда катер снова лег на курс, он сделал мне знак рукой и показал на веревку, укрепленную на швартовой тумбе. Я не знал, что он имел в виду: надо ли мне укрепить веревку или, наоборот, ослабить, и я сделал совершенно не то – я резко дернул ее, он тут же потерял равновесие и упал в воду. Он, наверное, поранился, поскольку я видел, что он даже не пытается плыть.
– Остановите мотор! Дайте задний ход! – взволнованно крикнул я его дяде.
Конечно же, надо было совсем остановить катер. Дядя вздрогнул и, не видя ничего, кроме моего испуганного лица, дал задний ход. От резкого толчка я упал, а когда снова поднялся на ноги, мы были почти над самым мальчиком. Под кормой была мешанина из бурлящей воды, перепутанной веревки, расщепленного дерева, и, наклонившись за борт, я увидел стройное тело Ганимеда, затянутое лопастями винта, и его ноги, превратившиеся в сплошное месиво; я наклонился, чтобы вытащить его. Я вытянул руки, чтобы схватить его за плечи.
– Следите за веревкой, – крикнул его дядя, – вытащите ее!
Он не знал, что мальчик был рядом с нами, под нами, что он уже выскользнул из моих рук, которые всеми силами старались его удержать, что уже… О Боже, уже… вода начинала окрашиваться в красный цвет от его крови.
8
Да, да, сказал я дяде. Да, я выплачу компенсацию. Оплачу все, о чем они меня попросят. Это была моя вина, ошибочное суждение. Я не понял. Да, я оплачу каждый пункт, который он сочтет нужным включить в список. Я телеграфирую в мой лондонский банк, возможно, мне поможет британский консул, что-нибудь посоветует. Если я не сумею сразу собрать деньги, то буду выплачивать столько-то в неделю, столько-то в месяц, столько-то в год. Да, всю оставшуюся жизнь я буду продолжать выплачивать, буду поддерживать лишившихся близкого человека, ибо то была моя вина, я согласен, это была только моя вина.
Допущенная мною ошибка была причиной несчастного случая. Британский консул сидел рядом со мной и слушал объяснения дяди, который держал в руках записную книжку и пачку счетов.
– Этот джентльмен уже две недели снимает у меня квартиру, и мой племянник каждый день приносит ему завтрак. Он приносит цветы. Приносит кофе и булочки. Он настаивает, чтобы мой племянник ухаживал только за ним и ни за кем другим. Этот джентльмен очень привязан к моему мальчику.
– Это правда?
– Да, это правда.
Похоже, что за освещение полагалась дополнительная плата. И за отопление ванной. Ванну надо было особым способом отапливать снизу. Мужчине требовалось время на то, чтобы прийти и починить ставню. Мальчику, сказал он консулу, чтобы приносить мне завтрак и до полудня не ходить в кафе. А время, на которое он взял отгул в воскресенье? Он не знал, готов ли джентльмен оплатить эти пункты.
– Я уже сказал, что за все заплачу.
Вновь справились с записной книжкой, и всплыли поломка мотора на катере, цена водных лыж, которые невозможно починить, оплата судна, которое отбуксировало нас в Венецию, отбуксировало с Ганимедом, лежавшим без сознания у меня на руках, и вызов по телефону машины скорой помощи. Один за другим он прочел все эти пункты по записной книжке. Оплата медицинских услуг, гонорар врача, гонорар хирурга.
– Джентльмен утверждает, он за все заплатит.
– Это правда?
– Это правда.
Желтое лицо над темным костюмом казалось еще более жирным, чем раньше, распухшие от слез глаза косо смотрели на консула.
– Этот джентльмен, он пишет своему другу в Лондон про моего племянника. Может быть, там его уже ждет работа, работа, которую он не может принять. У меня есть сын, Беппо, мой сын тоже очень хороший мальчик, этот джентльмен его знает. Джентльмен так любит этих мальчиков, он следует за ними до дома. Да, я вижу это собственными глазами, он следует за ними до дома. Беппо хотел бы поехать в Лондон вместо своего несчастного брата. Может быть, джентльмен это устроит? Он снова писать своему другу в Лондон?
Консул осторожно кашлянул.
– Это правда? Вы следовали за ними до их дома?
– Да, это правда.
Дядя вытащил большой носовой платок и высморкался.
– Мой племянник очень хорошо воспитанный мальчик. Мой сын тоже. Никогда никаких неприятностей. Все деньги, какие они зарабатывают, они отдают семье. Мой племянник, он очень верит этому джентльмену, и он говорит мне, говорит всей семье, своей матери, что этот джентльмен возьмет его с собой в Лондон. Его мать, она покупает новые платья, и сестра тоже, они покупают для мальчика новую одежду, чтобы ехать в Лондон. Теперь она спрашивает себя, что будет с одеждой, ее нельзя носить, она бесполезна.
Я сказал консулу, что за все заплачу.
– Его бедная мать, у нее разбито сердце, – продолжал голос, – и его сестра тоже, она потеряла всякий интерес к работе, она стала нервной. Кто заплатит за похороны моего мальчика? Тогда этот джентльмен, он любезно говорит, что не остановится перед затратами.
Не остановится перед затратами, так пусть же они пойдут и на траур, и на покровы, и на венки, и на музыку, и на рыдания, и на процессию, бесконечно длинную процессию. Я оплачу и туристов, щелкающих фотоаппаратами и кормящих голубей, которые ничего не знают о случившемся, и за влюбленных, обнимающихся в гондолах, и за эхо ангела, звучащее с колокольни, и за плеск воды в лагуне, и за пыхтение vaporetto, отходящего от причала, которое превращается в пыхтение угольной баржи на Паддингтонском канале.
Они, конечно, проходят – не баржи там на канале, я имею в виду приступы ужаса. Ужаса перед несчастным случаем, перед внезапной смертью. Видите ли, потом я сказал себе, что если бы не это несчастье, то была бы война. Или он приехал бы в Лондон, повзрослел, располнел и превратился в типа вроде своего дяди, уродливого, старого. Я не хочу ни в чем оправдываться. Я не хочу абсолютно ни в чем оправдываться. Но из-за случившегося моя жизнь стала совсем иной. Как я уже говорил, я сменил квартиру и переехал в этот район Лондона. Я бросил работу, я порвал с друзьями, словом… я изменился. Я по-прежнему вижусь с сестрой и племянницами, время от времени. Нет, у меня нет другой семьи. Был младший брат, но он умер, когда мне было пять лет, и я его совсем не помню; никогда о нем даже не думал. В течение многих лет сестра была моим единственным оставшимся в живых родственником.
А теперь, прошу меня извинить, мои часы говорят, что уже почти семь вечера. Ресторан на дороге скоро откроется. Я люблю приходить туда вовремя. Дело в том, что мальчик, который учится там на официанта, сегодня празднует свое пятнадцатилетие и у меня есть для него небольшой подарок. Нет-нет, ничего особенного – я не сторонник того, чтобы баловать этих ребят, – кажется, певец по имени Перри Комо очень популярен среди молодежи. У меня есть его последняя пластинка. К тому же он любит яркие цвета – вот я и подумал: возможно, синий с золотом галстук придется ему по вкусу…
Послесловие
Первая встреча российского читателя с творчеством современной английской писательницы Дафны дю Морье состоялась совсем недавно: в 1989 году в Лениздате вышел сборник новелл «Не позже полуночи». Между тем книги Дафны дю Морье вот уже на протяжении почти шести десятилетий пользуются неизменным успехом во всем мире. За свою долгую творческую жизнь (писательница умерла в 1989 году в возрасте восьмидесяти двух лет) она опубликовала несколько сборников рассказов, около двадцати романов, ряд пьес, биографических произведений (в том числе биографию своего отца и биографию Бренвела Бронте, брата Шарлотты и Эмилии Бронте), книгу очерков «Исчезающий Корнуолл», посвященную ее любимому уголку Англии, в котором она провела большую часть жизни и где разворачивается действие ее самых знаменитых романов.
Дафна дю Морье родилась в семье актера и режиссера сэра Джералда дю Морье. Ее дедом был известный художник и писатель Джордж дю Морье, автор карикатур, печатавшихся в журнале «Панч», иллюстратор таких классиков английской литературы, как Э. Гаскел, Т. Харди, Дж. Мередит, автор популярного романа «Трильби». Артистическая и литературная среда, в которой прошло детство будущей писательницы, наложила отпечаток на ее характер, в значительной мере повлияла на формирование интересов и мировоззрения.
Первые статьи и рассказы Дафны дю Морье стали появляться в журналах в 1928 году, а в 1931 году вышел в свет ее первый роман «Дух любви». Но подлинное и окончательное признание принес начинающему автору роман «Ребекка»: после его публикации в 1938 году она – по собственному признанию, неожиданно для себя – оказалась в числе наиболее читаемых писателей, своих современников.
Творчество Дафны дю Морье корнями своими уходит в XIX век. Ее нельзя назвать прямой продолжательницей традиций великих английских писателей прошлого века, но как художник она, несомненно, испытала влияние некоторых из них. Прежде всего это такие представительницы женского крыла английской литературы, как Джейн Остин и Шарлотта Бронте, а также, каким бы странным ни показалось такое утверждение, Р.-Л. Стивенсон. Через годы и десятилетия в книги Дафны дю Морье вошли ироничный скептицизм и сдержанная обстоятельность Д. Остин, лиричность Ш. Бронте, светлая романтичность Р.-Л. Стивенсона. Любопытно, что один из ранних романов писательницы был написан в соавторстве с известным английским литератором, профессором Кембриджа сэром Артуром Томасом Квиллер-Коучем (1863–1944), который закончил незавершенный роман Стивенсона «Сент-Ив». Дафну дю Морье не затронули литературные бури, деятельными участниками которых были многие ее современники, не коснулось увлечение ни одним из сменявших друг друга новомодных «измов». Ей чуждо нарочитое социологизирование, хотя творчество ее нельзя назвать асоциальным.
Творчество Дафны дю Морье поразительно разнообразно, при этом мы имеем в виду не только жанровое разнообразие. Удивительно широк круг тем, этических и нравственных проблем, привлекающих ее внимание, немало временных пластов оживает под ее пером. Здесь и юношеские метания героя – ее современника, стремящегося понять самого себя и найти свое место в жизни («Молодость прошла и не вернется»), и изящная любовная эскапада английской аристократки XVII века («Заводь француза»), и история первой любви, завораживающая, таинственная («Моя кузина Рейчел»), и хроника нескольких поколений одной семьи («Голодный холм»). Действие произведений Дафны дю Морье не ограничивается пределами Англии. Не только туманный Корнуолл («Таверна „Ямайка“»), но и пленительная, чарующая, так напоминающая новеллы Анри де Ренье Венеция («Не оглядывайся»), Франция («Козел отпущения», «Стеклодувы»), Америка, Греция…
Даже читатель, хорошо знакомый с Дафной дю Морье, никогда не знает, куда она пригласит его в следующей книге, с кем познакомит, о чем расскажет, как поведет и, главное, чем закончит свое повествование. На последний вопрос едва ли ответит и самый искушенный ее поклонник. И отнюдь не потому, что автор ставит перед собой такую задачу. Если в некоторых ее вещах и присутствует детективный элемент, то развитие сюжета и, прежде всего, характеров подчинено иной, более высокой логике – логике души, той логике, что неподвластна дедуктивному анализу. Возможно, и не стоит лишний раз повторять, что творчество есть осмысленный процесс и писатель, принимаясь за новую книгу, в основном знает, как она завершится. Но подлинный Мастер лишь тот, кто способен забыть иногда свою роль верховного творца, позволить героям, вызванным к жизни его воображением, принять участие в акте творения и из ведущего стать на время ведомым. Дафна дю Морье именно такой Мастер. Именно поэтому герои ее так индивидуальны, так несхожи, так жизненны и правдивы.
Многие романы Дафны дю Морье написаны от первого лица. В одних повествование ведется от имени женщины («Ребекка», «Полководец короля»), в других – от имени мужчины («Моя кузина Рейчел», «Козел отпущения», «Полет сокола», «Дом на берегу»), В таких случаях задача писателя всегда усложняется: с одной стороны, ограничивается композиционное разнообразие произведения – ведь рассказывать можно лишь о том, чему сам был свидетелем, – разумеется, если не прибегать к различного рода уловкам; с другой – возникает опасность сведения описываемых характеров до субъективных оценок, вынесенных заинтересованным лицом. Писательница с блеском справляется со столь трудной задачей. Она не только не обедняет действие, не обесцвечивает своих персонажей, но и приглашает нас к сотворчеству, позволяет найти в них то, что подсказывает собственное чувство и интуиция. Автор не выносит приговора своим героям, предоставляя читателю возможность самому разрешить их загадку.
Дафна дю Морье и мастер психологического портрета, поразительно тонко передающий малейшие движения души, и виртуоз интриги. Мало кто из современных писателей обладает ее умением создать «атмосферу» и даже при отсутствии внешнего действия (а такое тоже случается в ее книгах) держать читателя в постоянном напряжении.
Благодаря этим особенностям многие произведения Дафны дю Морье обрели вторую жизнь на киноэкране. Одним из первых обратился к ним знаменитый английский кинорежиссер Альфред Хичкок, экранизировавший роман «Ребекка» (1940) и рассказ «Птицы» (1963). Справедливости ради следует признать, что ни один из этих фильмов не поднимается до уровня литературного первоисточника. Образы героев Дафны дю Морье воссоздавали такие выдающиеся мастера мирового кинематографа, как Лоренс Оливье («Ребекка»), Чарлз Лоутон («Таверна „Ямайка“»), Алек Гиннес («Козел отпущения»), Джералдина Чаплин («Моя кузина Рейчел»).
Необходимо отметить еще одну особенность творчества Дафны дю Морье. Несмотря на то что ряд ее произведений окрашен в светлые романтические тона, Дафна дю Морье смотрит на жизнь без излишнего оптимизма; ее взгляд проникает слишком глубоко; она слишком многое замечает и рассказывает об увиденном с болью, сожалением, а иногда и с горькой иронией. Дафна дю Морье – гуманист. Самое важное для нее – это люди, те общечеловеческие ценности, на которых основываются их отношения. Любовь, боль, благородство, доброта, справедливость… иными словами, все то, чем жив человек.
Произведения, включенные в настоящий трехтомник, отражая лишь некоторые черты ее творчества, несомненно привлекут внимание читателей к Дафне дю Морье – одному из немногих современных писателей, чей мудрый, укоризненный взгляд проникает нам в душу и улавливает в ней те порывы, те оттенки чувств и переживаний, в которых мы и сами порой не отдаем себе отчета.
Н. Тихонов
notes
Примечания
1
Речной трамвай (ит.).
2
Дворцы (ит.).
3
Джон Булль – воплощение типичного англичанина.
4
Св. Павел, когда он еще не принял христианства, отправился в Дамаск и на пути испытал чудесное явление света с неба, от которого пал на землю и на время потерял зрение.
5
Щеткой (фр.).
6
Болеутоляющее средство (ит.).
7
Дождь (ит.).
8
Добрый вечер, синьор (ит.).
9
Кончено (ит.).
10
До завтра (ит.).
11
Двойной кофе (фр.).
12
Войдите (ит.).
13
Желанным лицом (лат.).
14
Взволнованный, потрясенный (фр.).
15
Добрый день, синьор (ит.).
16
Невидимым (фр.).




























